- -
- 100%
- +
Глава
***
Дом родной на берегу оврага
Задремал, как старый постовой.
Видит сны из прошлого, бедняга,
И ведёт беседу сам с собой.
Ему снятся вёсны и метели,
Хоровод у ёлки в Новый год,
Детский смех, скрипящие качели,
Мама песню у окна поёт.
В доме свет, идёт тепло от печки,
Пахнет вкусно, сушится бельё,
И играет с кошкой на крылечке
Детство деревенское моё.
(Любовь Неупокоева)
Повесть «Деревенская»
1. Михайловка
Посадила дома деревенька
У оврага, держать берега.
Зацепилась сохою за землю
И весной как росток проросла.
Хлопотала с зари до заката,
Приняла все удары судьбы.
Я люблю в тебе каждую хату
И твои с сединой ковыли.
(Любовь Неупокоева)
Весной тысяча девятьсот двадцать шестого года на карте Воронежской области появился новый населённый пункт, который назвали Михайловка. Хутор расположился на местности у родника, в начале образования оврага, и насчитывал чуть больше сотни дворов.
С тех пор минуло сорок пять лет. Шоссейная и железная дороги обошли Михайловку стороной. Возможно, поэтому дворов в ней не прибавилось. Первые поселенцы со временем состарились. В совхозе работали их дети и росли внуки.
На месте, где когда-то бил родник, теперь расположился большой пруд. Несколько плакучих ив, зацепившись за его песчаные плечи, склонились к берегу, заманивая в прохладную тень. Здесь купались ребятишки, плавали утки и гуси, на дневную дойку к пруду пригоняли деревенское стадо коров.
Посреди широкой улицы, в одном ряду с водоёмом, находился магазин товаров повседневного спроса, за ним — фельдшерский пункт, начальная школа, сельский клуб, контора и совхозная столовая, а сразу за жилыми домами — молочно-товарная ферма, тракторный отряд и ток.
В деревянных избах в пять окон, окружённых лесами и полями, жизнь шла своим чередом. В семье Гавриловых росли четыре девочки. Рая уже закончила обучение в Круглянской восьмилетней школе, которая находилась в четырёх километрах от дома, и перебралась в городской посёлок Нововоронеж, чтобы там получить среднее образование. Родители снимали для неё квартиру с хозяйкой. Домой старшая дочь приезжала только на выходные. Валя перешла в пятый класс, Тоня — в третий, Любе исполнилось шесть лет.
Родители девочек, в прошлом одноклассники, работали в совхозе. Мама, Мария Егоровна, — разнорабочей. Папа, Гаврил Митрофанович, — механизатором.
Когда они поженились, вместе устроились на Воронежский авиационный завод. Спустя какое-то время Гаврила Митрофановича поставили на должность начальника котельной и выдали ему ордер на квартиру в областном центре. Евдокия Михайловна запретила дочери уезжать из деревни и бросила ордер в огонь печи.
Так и остались. На левом берегу оврага, напротив пруда, построили дом. Во дворе развели скотину, посадили сад, на огороде выращивали овощи. В палисаднике и в саду с весны до поздней осени цвели яркими красками пёстрые клумбы.
Каждое утро, когда семейство Гавриловых расходилось по местам своей занятости, младшая дочь оставалась дома одна. Последней из дома уходила мама.
Как обычно Люба закрыла за ней дверь и вошла в первую комнату. На стене у окна работало радио. Девочка забралась на кровать, встала на грядушку и прибавила громкости, чтобы заглушить все возможные звуки и поменьше бояться.
У кровати на круглом вязаном коврике лежал кот Васька. Домоседка запеленала его в платок и остановила взгляд на длинных усах. Люба видела, как каждое утро брился папа, усов он не оставлял. «Бедный кот, за ним никто не ухаживает!» — пожалела пушистого друга девочка. Она уверенно взяла ножницы и аккуратно отрезала Василию усы. (Опыт кое-какой у неё уже имелся: себе она подстригала чёлку до самых корней.)
Каждый новый день младшей дочери начинался с чистого листа, но вездесущее всевидящее око, следовавшее за девочкой по пятам, подробно записывало все её добрые дела и достижения в этот самый лист, превращая его в список разного рода невольных прегрешений. (Добрые дела обычно выделялись из перечня как самые значительные по масштабу ущерба.)
Каким-то непонятным образом доклад о проделанной ею работе регулярно попадал к маме. Как только Мария Егоровна приходила домой, ей сразу становилось всё известно.
Люба не переставала удивляться ябеде, который подсматривал за ней. Когда она воплощала в жизнь свои идеи, то оборачивалась, заглядывала за шифоньер и под кровать, желая увидеть глаз, на неё смотрящий, но никого не находила и решила, что доносчик невидимый.
В отличие от бабушек, которые постоянно сетовали, что не успевали повернуться, как солнце уходило за горизонт, внучка не могла пожаловаться на недостаток времени.
Выслушивая поучения мамы, девочка сама удивлялась как много она успевала сделать за один "рабочий" день и радовалась, что по показателям "производительности труда" опережает обеих бабушек.
Положив на кровать «приведённого в порядок» домашнего питомца, Люба прошла в другую комнату, в центре которой стоял круглый стол, накрытый скатертью. С потолка над ним свисал оранжевый абажур. Здесь сёстры делали уроки.
В серванте, под стеклянными полками с красивой посудой, хранились новые школьные принадлежности, которые родители закупали для девочек на весь учебный год. Канцтовары размещались в специально отведённом для них двустворчатом шкафу, который сёстры закрывали от Любы на ключ. Место, где его прятали, в очередной раз было рассекречено. Замок легко открылся, и девочка ощутила запах школы.
На полках стопками лежали тетради в клеточку, в линию, альбомы для рисования и для черчения, авторучки в цветных наборах и поштучно, карандаши и краски, готовальня для Вали и маленький циркуль для Тони, новые линейки, треугольники, транспортиры, точилки для карандашей в виде рыбок и стиральные резинки. Логарифмическая линейка в чехле привлекла к себе особое внимание. Люба осторожно подвигала на ней всё, что двигалось. Сёстры запрещали что-либо трогать на их столе, а ей так хотелось попробовать всё в действии!
Чтобы не портить новую тетрадь, ручкой она нарисовала собаку на внутренней стороне дверцы шкафа. Особенно хорошо получились глаза. Другую створку она украсила ёлкой. Взяв коробочку с красками, Люба поплевала в них, как Рая плевала в тушь для ресниц, и, макая пальчик в каждый цвет, ставила круглые отпечатки на рисунок, наряжая ёлку в разноцветные шарики. Своей работой девочка осталась довольна и принялась за альбом с фотографиями.
Эту большую книгу в плюшевой обложке бордового цвета, завёрнутую в прозрачную шуршащую упаковку и перевязанную атласной ленточкой с бантиком, Рая получила от мальчика на день рождения. Когда старшая сестра принесла подарок домой, все ахнули от его красоты.
— Жених подарил? — спросила Валя.
— Какой жених? Ты что? Это Генка! — смущаясь, ответила Рая.
Люба раскрыла альбом. Фотографии снова стояли не в той последовательности, какую она определила. Освободив первые страницы от изображений, не по праву занявших лучшие места, ценительница прекрасного переставила на них свои любимые снимки.
Девочка сразу взялась следить за порядком размещения и провела огромную подготовительную работу. По известным только ей критериям она оценила каждое фото. На основании данной ею оценки снимки распределились по местам, соответствующим их художественной ценности.
Справедливости ради надо сказать, что единичный случай предвзятого отношения имел-таки место быть. Фото человека, обидевшего Любу плохим словом, предсказуемо заняло последнее место. Обидчик, слегка прищурившись, смотрел с карточки на оценщика и не имел возможности возразить.
Полистав оставленные на столе книжки для летнего чтения, в которых не оказалось картинок, девочка открыла дверцу шифоньера. В маленьком отделении лежала мамина губная помада, и сквозь прозрачный футляр сияли ослепительно-белым светом папины запонки.
Люба накрасила губы, не попадая в их естественные границы, и взяла в руки украшение для манжет. Полюбовавшись красивыми застёжками и не найдя места, где можно было бы их прицепить, любительница всего прекрасного, в чём бы оно ни заключалось, с сожалением положила коробочку обратно.
На второй полке снизу, на стопках с платками, лежали две шали, которые папа привёз в подарок маме из Германии, когда вернулся с военной службы. Мама иногда примеряла их перед зеркалом и, наслаждаясь красотой подаренных мужем вещей, с огорчением говорила: «Вот куда мне в них ходить?!»
Любе захотелось сделать маме подарок. (Эта замечательная идея пришла в голову одновременно с решением.) Она достала с полки нарядную шаль и ножницами вырезала из букета на красивом поле три цветочка. Чтобы никто раньше времени не увидел приготовленный ею сюрприз, девочка спрятала его под горкой подушек, накрытых тюлевой накидкой. Она сама хотела преподнести подарок маме.
В соседнем отделении на вешалке висело выпускное платье Раи. Сшитое из белоснежного лёгкого шёлка и тонкого воздушного кружева, оно манило к себе нежной красотой и, безжалостно подвешенное на крючок, просилось из тёмного тесного шкафа на белый свет. Внизу стояла коробка с туфлями старшей сестры на каблуках. Девочке стоило больших трудов переодеться в этот наряд.
Теперь предстояло проделать путь до трельяжа.
Она собрала в руки юбку и, гремя туфлями по крашенному деревянному полу, как на лыжах, дошла до зеркала. Руки отпустили удерживаемую красоту на волю. Невероятная роскошь лёгкой дымкой скользнула по загорелым ногам, цепляясь за ссадины на коленях, и Люба увидела своё отражение.
На неё смотрела большими карими глазами с длинными чёрными ресницами худенькая черноволосая девочка с родинкой на левой щеке чуть ниже глаза. Две тонкие короткие косички, похожие на мышиные хвостики, торчали в стороны. Ярко накрашенные губы придавали моменту торжественности. Высокие каблуки прибавляли роста, а красота платья заслоняла собою недостатки.
Отражение в зеркале Любе сначала понравилось, но при детальном рассмотрении обнаружились серьёзные недочёты. То ли она была мала, то ли одежда велика, но ни то, ни другое невозможно было поправить. Нехотя разоблачившись, она снова надела простенькое повседневное платье.
По досадной случайности на праздничном наряде Раисы появилось пятно от губной помады. Давно знакомое чувство вины неприятным холодком пробежало по телу и кольнуло в сердце. Стараясь успокоить себя тем, что мама знает и умеет абсолютно всё, а уж с пятном-то она обязательно справится, Люба повесила платье на прежнее место и закрыла дверцу шифоньера.
Позанимавшись своими делами, девочка приступила к обязанностям. С котом на руках она вышла через коридор на заднюю веранду. На полу в большом ящике под включенной лампочкой пищали цыплята. Хозяюшка подсыпала им пшена, мелко нарезанных варёных яиц и подлила воды. Увидев во дворе бабушку Дуню, которая в фартуке и с полотенцем на плече хлопотала на летней кухне, Люба выбежала на порожки.
Забетонированный двор имел прямоугольную форму. Всю его левую сторону занимало добротное строение, разделённое на несколько помещений. В первом отделении содержалась корова, а под потолком каждый год сооружали гнёзда несколько семей ласточек. По соседству с Зорькой жили два поросёнка. В следующем сарае-амбаре в больших металлических бочках хранилось обмолоченное зерно, комбикорм для птицы, свиней и коровы. Каждую осень все ёмкости заполнялись с расчётом на год, до следующего урожая. За последней дверью находилось что-то вроде мастерской со всем инструментом, необходимым в хозяйстве.
В другом ряду напротив дома располагался птичник для гусей, курник, погреб и летняя кухня с окнами в сад.
Правую сторону составляли большие входные деревянные ворота и крытый летний варок для Зорьки.
Во дворе на керогазе в большом алюминиевом тазу варилось вишнёвое варенье. На проводах щебетали ласточки, из открытой двери кухни пахло жареным луком.
— Бабушка, смотри, как я кота подстригла! — радостно закричала внучка.
— А ну-ка, давай я посмотрю, — отозвалась бабушка и вышла во двор.
Люба подбежала к ней и подняла кота повыше.
— А где ж у него усы-то?
— Так я же говорю, что подстригла! — улыбаясь, повторила внучка.
Бабушка всплеснула руками.
— Так ты ж его загубила! Как же он теперь мышей ловить будет?! Ух! Антихрист окаянный! И когда только ты бедокурить перестанешь?! — заругалась она.
От улыбки на лице девочки не осталось следа. Она попятилась назад.
— Ах ты, нечистая сила, сладу с тобой никакого нет! — продолжала бабушка.
Она сняла с плеча полотенце и замахнулась им на внучку. Люба юркнула под веранду. Сонные куры, которые в их общем укрытии прятались от летней жары, сначала встрепенулись, подняв клубы мелкой пыли, но, увидев девочку, снова погрузились в дрёму. Неудачливый цирюльник распеленал кота и вытер платком слёзы. Разве можно привыкнуть к тому, что тебя постоянно ругают?! (Самым обидным было то, что она не понимала своей вины.)
Из-под веранды внучка наблюдала за ногами бабушки, которые беспрерывно шмыгали из кухни во двор и обратно. Улучив момент, девочка выскочила из укрытия и, покинув двор через проделанный в воротах лаз для гусей, оказалась на улице.
У Любы была ещё одна бабушка. Дорога к ней проходила через поляну, мимо пяти домов, где на каждом шагу подстерегала опасность. Что было делать? Девочка отряхнулась от пыли и перьев и, набравшись храбрости, отправилась в путь.
2. К бабушке Моте
Как по минному полю с оглядкой,
Я к бабушке в гости иду.
Гусь кусает, собака гавкает,
Дед кричит: «Догоню! Догоню!»
(Любовь Неупокоева)
На дворе стояло яркое июльское лето с его зноем.
С дальних полей, огибая дом Гавриловых, через овраг на ток проходила дорога. По ней, постукивая бортами, проезжали совхозные машины, оставляя за собой облака густой пыли.
От дороги до соседей мягким цветным ковром раскинулась поляна с густой сочной травой и полевыми цветами. В зелёном волнующемся море стрекотали кузнечики, от цветка к цветку перелетали бабочки и стрекозы, деловито сновали пчёлы и басовито гудели шмели. У самого уха то и дело проносились мухи. В воздухе пахло свежей горечью полыни и мёдом кашки. Высоко в небе звонко пел жаворонок.
На поляне паслись козы и телята, привязанные цепью к вбитому в землю металлическому штырю. Стреноженная лошадь перепрыгивала с одной пары ног на другую. Дед Митяй здесь пас своих гусей.
Люба очень боялась главного гусака стаи. Как только она попадала в поле его зрения, вожак распускал в стороны крылья, вытягивал шею и, издавая звуки шипения, пускался её догонять. Бегал он быстро и был похож на самолёт, набирающий скорость перед взлётом. Несмотря на попытки деда Митяя остановить своего питомца, пернатый охранник не раз догонял Любу и безжалостно щипал её за ноги. Места укусов горели огнём и заживали долго.
— Ма-ма, меня гусь дедов Митяев покуса-ал, — жаловалась она и демонстрировала пощипанные икры ног, глубоко всхлипывая от боли и обиды. Крупные слёзы часто капали на платье, щекотали руки и, как дождинки, блестели на крашеном полу.
— Да это не гусь, а собака! Ну, погоди! Уж я его поймаю и дам хороших лупанцев! Будет знать, как кусаться! — громко ругалась мама, как будто хотела, чтобы гусь услышал её.
— Мам, а можно я тоже стукну его? — поверила в обещание мамы дочка и оживилась.
— А как же! Обязательно стукнешь! Я его подержу, а ты тогда лупани его посильнее! — подтвердила своё намерение Мария Егоровна.
Обида отступала, боль становилась не такой жгучей, и ещё на мокром от слёз лице проступала счастливая улыбка. Детское воображение уже рисовало картину, как отольются пернатому кусаке её горючие слёзы.
"Лечение" можно было считать законченным, когда мама произносила универсальный заговор от всех напастий: "Ничего, ничего, до свадьбы заживёт!"...
Люба увидела стаю гусей за огородами, у самого поля, и, беспрепятственно перебежав по тропинке через поляну, подошла к первому дому. Из палисадника её окликнула бабушка Федора.
— Постой-ка, детонька, не уходи, я сейчас, — сказала она и скрылась за дверью.
Немного погодя бабушка вынесла в бумажном кулёчке горсть конфет из цветного сахара в форме грибочков.
— Где там у тебя карман-то? Подставляй-ка. К бабушке идёшь?
Люба согласно кивнула. Бабушка Федора погладила её по голове и с улыбкой проводила. Получать гостинец из рук старушки было вдвойне приятно ещё и оттого, что таких сладостей, какие были у неё, в деревенском магазине не продавали. Откуда только бабушка их брала?..
В следующем доме жила семья учительницы. Их собака Жучка не давала девочке прохода. Гавкая, она бросалась под ноги и, оскалив пасть, хватала зубами за одежду. Люба, испугавшись, начинала кричать и с надеждой смотрела на ворота во двор учительницы, но из двери никто ни разу не вышел, чтобы отогнать собаку. Девочка тянула одежду на себя и пятилась в сторону соседей, пока злой сторож не отставал.
Этот раз не был исключением. Жучка выкатилась чёрным клубком из малины прямо под ноги девочки и оглушила звонким лаем. Люба остановилась. Она услышала, как заругалась на собаку бабушка Федора. Жучка вернулась в палисадник и продолжила гавкать уже оттуда. Дорога была свободна.
На порожках третьего дома сидел дядя в майке и курил. Увидев девочку, он стал выкрикивать в её адрес: «Федул, Федул, губы надул». Не ожидая от него ничего хорошего, Люба ускорила шаг. Дядя три раза успел прокричать свою дразнилку, прежде чем она скрылась за плотно растущими сливами.
Мимо четвёртого дома покорительница улицы шла крадучись. Озираясь по сторонам, она внимательно осматривала пространство в палисаднике через промежутки в штакетнике. Возле самой калитки их взгляды встретились. Девочка от неожиданности вытянула шею и, одной рукой придерживая карман с конфетами, бросилась бежать, что было сил. Дед Лисун как будто поджидал её, сидя в засаде. Он выбежал из палисадника на улицу и пустился вдогонку. Сильно притопывая ногами по земле, он кричал: «Догоню! Догоню!» Дальше своего дома он никогда не бегал. Остановившись у границы подворья, дед смотрел вслед убегающей девочке, прикрывшись рукой, и улыбался.
Пятый дом не представлял для путешественницы никакой опасности. Его хозяйка, старенькая бабушка Петрачиха, плохо видела и слышала. Передвигалась она в пределах своей усадьбы и давно перестала показываться на улице.
Бабушкин дом после всех испытаний представлялся девочке островком безопасности. Он приветливо смотрел на неё четырьмя окнами. В первом часто можно было увидеть бабушку Мотю. Она стояла, облокотившись на стол, и смотрела на улицу. Когда видела идущую к ней внучку, то выходила встречать.
Бабушки нигде видно не было. Замок на двери не висел. Люба поднялась на крыльцо и через сенцы, увешанные пучками сухих душистых трав, зашла в комнату, которая встретила её привычной обстановкой.
Слева от входной двери на стене находилась самодельная деревянная вешалка для верхней одежды. В углу перед иконами теплилась лампадка. Широкие окрашенные деревянные лавки со спинками и подлокотниками с двух сторон придвинулись к стоящему у окна столу, накрытому белой скатертью в синюю полоску. На нём, как и всегда, стояли душистая буханка хлеба и солонка с солью.
Бабушкина кровать с матрасом, наполненным свежим сеном, занимала место у стены рядом со вторым окном. Над ней висел шитый ковёр, который представлял собой картину с повторяющимися элементами цветовых пятен в чёрной рамке.
Напротив примостилась большая русская печь с лежанкой и плитой. В печном углу, прижавшись друг к дружке, как будто больше не желая погружаться в огонь, столпились в кучу несколько ухватов разных диаметров с деревянными ручками. Кочерга, веник и совок для мусора составляли им компанию.
У окна во двор располагался длинный стол с ящичками. Бабушка называла его посудной лавкой. Над ней под потолком протянулись навесные полки.
В правом углу разместился настенный шкаф и вешалка с полотенцами.
Неширокая ситцевая занавеска, через всю комнату по правой её стороне, отделяла зону кухни и служила ширмой для лежанки на печи.
Дверь во вторую комнату была плотно закрыта шторами из трёх полотен.
Над лавкой напротив кровати покачивали маятником старинные ходики. В простенке между окнами висело небольшое зеркало. Со стены над ковром из общей застеклённой большой рамы смотрели с фотографий дети и внуки бабушки.
В печи на больших металлических листах с загнутыми краями томились ранние груши и нарезанные ломтиками яблоки. Так они превращались в сухофрукты. На плите стояла кастрюля, накрытая полотенцем. В эмалированном ведре на посудной лавке уваривался квас. Из-под крышки торчал пучок мяты.
В избе пахло тестом, печёными фруктами и травами.
Со двора вошла бабушка, одетая в длинную чёрную юбку и ситцевую рубашку с рукавами. На её голове был повязан лёгкий белый платок. Из-под юбки виднелись ноги в коричневых чулках в рубчик, обутые в тапочки из кожзаменителя. В фартуке она несла собранные в курнике свежие яйца. Увидев внучку, бабушка Мотя улыбнулась. Переложив содержимое фартука в плетёную корзину с крышкой, она поставила на табурет тазик и, наливая в него из ведра воду, позвала:
— Иди ко мне, комбайнёр.
— Почему я комбайнёр? — прокричала ей на ухо внучка. (Бабушка Мотя была с глушью, ещё в молодости её ударило по голове лопастью мельницы.)
— А ты посмотри в зеркало.
Пыль, размазанная со слезами по лицу, высохла, сохраняя узор. Над подбородком ещё оставался яркий след от помады. В волосах запутался мелкий куриный пух.
— А это что? — спросила бабушка, показывая на красную полосу у губ.
— Помада, — со знанием дела ответила внучка.
Вытерев лицо и руки Любы льняным полотенцем, бабушка принялась расчёсывать внучке волосы и, заплетая их в косички, приговаривала: «Расти, коса, до пояса, не спутайся ни волоса. Расти, коса, до пят — женихи торопят. Расти, коса, не путайся, дочка, маму слушайся!» Затем велела ей садиться за стол, на который поставила эмалированную чашку с вишнёвым киселём и положила новую деревянную ложку. Взяв с плиты кастрюлю, она сняла с неё полотенце и протянула внучке со словами: «Возьми сколько съешь». В кастрюле румяной горкой лежали ещё тёплые пышки. Люба выбрала себе парочку с поджаристой корочкой.
— Ешь, — сказала бабушка и села напротив. — Завтра утром приходи ко мне. Пойдём с тобой в магазин за керосином. Пока я буду оплачивать, ты посторожишь тележку с флягой.
Подкрепившись, Люба села бабушке под бочок и стала рассматривать её руки, тёплые и нежные, с тонкой прозрачной кожицей и вздувшимися венками. Поводив по венкам пальчиком, она поднесла к бабушкиной руке свою и стала сравнивать. Её кожа не имела признаков старения и внучка решила, что бабушка всегда была бабушкой, а она всегда будет девочкой и старость ей не грозит. Бабушка Мотя с улыбкой смотрела на внучку и легко угадывала её мысли.
— Идём-ка со мной, я тебе что-то покажу, — сказала она, загадочно улыбаясь.
Люба, принимая недосказанность за возможную опасность, на всякий случай ухватилась рукой за бабушкину юбку и старалась не забегать вперёд. Так они вышли на заднее крыльцо.
На полу в ветхой плетёной корзине на подстилке из старой бабушкиной кофты тихонько попискивала кучка шевелящихся слепых комочков. Мама-кошка лежала на боку и заботливо облизывала языком то одного, то другого малыша.
Рядом с корзиной стояли две жестяные баночки из-под рыбных консервов. Одна — с молоком, другая — с водой.
— Смотри, но не трогай! Кошке это вряд ли понравится, может кинуться. Обдерёт! — предупредила бабушка.
Внучка во все глаза смотрела на новорождённых котят.
— Ба, откуда они у тебя?
— Кошка принесла.
— А она где их взяла?
— В магазине купила, — сказала бабушка с улыбкой. — Ну, пойдём в дом, не будем больше их беспокоить.