Возьми мое сердце

Глава 8 - Умерла

Гудки в трубке тянулись мучительно долго, сливаясь с мерным тиканьем часов на кухне. Каждая секунда отдавалась в висках напряжённой пульсацией. «Ну, сколько можно?» — нетерпение подступало к горлу кислым комком.

Наконец — щелчок, и приглушённый, лишённый обычной энергии голос:

— Аллё?

Даже сквозь помехи было слышно — с Ариной что-то не так. И хотя первым порывом было спросить, в чём дело, моё собственная потребность перевесила.

— Ты знала? — прозвучало резче, чем я планировал.

— И тебе привет, дорогой паладин, — она попыталась шутить, но вышло плохо. — Не понимаю твоего вопроса. Конкретнее можно?

— Ты про её сердце знала?! — голос сорвался на крик, эхом отразившись от стен пустой квартиры.

В трубке повисла тишина, а потом раздался холодный, отстранённый голос:

— Я всё ещё не понимаю. И перестань на меня орать. Ты мой друг, но это не даёт тебе права так со мной разговаривать.

Я провёл ладонью по лицу, с силой выдохнув. Она была права.

— Да, прости, — пробормотал я, переводя дух. Воздух словно стал гуще. — Начну сначала. Я вернулся с этого грёбаного свидания.

— Оу, — в её интонации промелькнуло понимание, смешанное с усталостью.

— Да, она оказалась…

— Той самой? — в голосе Арины внезапно вспыхнула искра её обычного азарта. — Восхитительная, да? Я её как увидела — сразу поняла. Это твоя спутница.

— Погоди коней гнать! — я сжал телефон так, что острые грани жесткого чехла больно впились в ладонь. — У нас ничего не будет. Никогда.

Молчание в трубке стало плотным, почти осязаемым. Я слышал собственное дыхание и представлял, как она “на том конце провода” так же молча смотрит в окно, ожидая продолжения.

— Перед самым свиданием мы встретились в больнице, — выдавил я, заставляя себя говорить спокойно. — Я ставил ей кардиомонитор, прибор, снимающий показания с сердца.

— Ясно, — всё тут же вылетело из её голоса. Она знала мой анамнез. — Значит, ты не будешь с ней встречаться.

— Увы, нет.

— Можно чисто профессиональный вопрос? — её голос снова стал лёгким, но крайне серьёзным. — Я ведь попала?

— Увы, попала.

— Впервые мне жаль об этом слышать, — она произнесла это тихо и искренне. — Что ж, Дима. Может, всё изменится? В конце концов, каждый человек рано или поздно идёт к врачу. Вполне нормальная ситуация, что человек, который часто болеет, столкнётся в больнице с родным человеком, если тот причастен к системе.

— Да, — согласился я, потому что спорить было бессмысленно.

— Подумай об этом. Сколько шансов у тебя встретить девушку, которая вот так сразу западает в душу?

— Наваждение можно отогнать.

— Может, и можно, — её голос притих, став почти шёпотом. — Но наваждения в нашей жизни слишком редки, чтобы от них отказываться.

Щелчок отбоя прозвучал как приговор. Я отшвырнул телефон на диван, и он мягко утонул в подушках.

В голове закружился рой мыслей, одна другой безумнее, но все они чётко делились на два враждующих лагеря. Здравый и больной.

Здравый лагерь требовал отгородиться от Юли бетонной стеной. Вычеркнуть, забыть, отвлечься. Может, найти другую? Может, это просто тело, истосковавшееся по теплу, обманывает разум, подсовывая милую картинку?

Больной лагерь нашептывал другое. Он рисовал образы заботы, защиты, возможности помочь ей не только как врач. Вспоминались её тонкие пальцы, сжимающие ремешок сумочки, и как они разжимались, когда она смеялась, прыгая по лужам. И этот проклятый профессиональный интерес — что с её сердцем? Почему боль то появляется, то исчезает?

Безнадёжная задача. Мозг отказывался выбирать, разрываясь на части.

Я зашёл в ванную и с силой повернул кран. Ледяные струи должны были остудить пыл. Но даже под холодным душем я видел её: бледную кожу, по которой скатываются капли дождя, тёмные пряди волос, прилипшие к щекам, бездонные глаза, в которых читались и страх, и доверие.

Вибрирующий телефон на полке заставил вздрогнуть. Я с размаху открыл дверцу и схватил аппарат.

— Алло? — прозвучало хрипло.

— Дима, это Роман Сергеевич. Не помешал?

— Нет, — я прислонился лбом к прохладному кафелю, пытаясь прийти в себя.

— Прекрасно. Знаю, завтра у тебя выходной. Но сегодня к нам поступила пациентка. Сложный случай, боли, сопутствующие симптомы. Будем собирать консилиум, смотреть, что можем предложить, перед госпитализацией. Неофициально. Если сможем помочь, оформим протокол задним числом. Приходи к десяти.

— А при чём тут я? — я выпрямился, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. — Меня не звали. Я не врач.

— Не ерепенься, — Крылов говорил спокойно, но с привычной сталью в голосе. — Нам нужен тот, кто будет вести протокол. Ну и, несмотря на то, что тебя никто не любит, все прекрасно знают, что ты компетентен. К твоему мнению прислушаются.

— Угу, — я горько усмехнулся. — Или унизят, в очередной раз ткнув носом в моё дерьмо.

— Это уже как себя поведешь. Так ты будешь? Или старшую медсестру вызывать?

— Буду.

— Славно. Хорошего вечера.

«Будет тут хороший вечер», — мрачно подумал я, скидывая мокрое полотенце и глядя на своё отражение в запотевшем зеркале. Предательское возбуждение, возникшее при мысли о ней, ещё не полностью угасло. Да, девушка очень красивая. Очень. Она мой тип. Она такая… своя? Может, Арина права? Может, стоит просто отдалиться от неё как от пациента и передать дело другим? Это даст нам шанс?

Перекусив вчерашними остатками ужина, я повалился на кровать. Рука сама потянулась к телефону. Бесцельное скролление ленты быстро переросло в целенаправленные поиски. Через Арину, через общих знакомых… И — о, бинго!

Но на странице была не та девушка, которую я жаждал увидеть. С аватарки на меня смотрел чёрно-белый силуэт в парке на фоне заката. Безликий и поэтично-грустный.

Я не был уверен на сто процентов, но внутреннее чутьё подсказывало — это она. Как маньяк-сталкер, я начал изучать каждый пиксель. «Юля». Без фамилии. Статус, не менявшийся два года: *«И что-то оборвалось…»*. О себе: «йога». Фотографии.

Лента была наполнена скупыми цитатами о тишине, утрате, боли. Эстетичными, но безжизненными снимками — лужи, туман, чашка чая. Лишь изредка — информация о йоге.

Я пролистал до самого низа. Первая запись датировалась августом, два с лишним года назад. В тот день на странице появилось чёрное сердечко. И с тех пор — каждый год, в ту же дату. Траур.

Телефон выпал из разжавшихся пальцев. Я так и заснул, сражённый усталостью и противоречиями.

Мне приснился кошмар. Юля на операционном столе. Грудная клетка вскрыта, рёбра торчат, как сломанные крылья. Всё залито кровью. Я подошёл ближе, и её рука, холодная и липкая, вдруг вцепилась в моё запястье. Глаза открылись, полые и чёрные.

— Из-за тебя, — прошипела она беззвучно, и губы её посинели, — я снова умерла.

Глава 9 - Своя крепость

Я закрыла дверь и прислонилась к косяку, судорожно глотая воздух. Нужно было осмыслить произошедшее, но мысли путались, разбегались. Рядом с Димой я думать не могла — мозги превращались в кашу, а сознанием завладевала та Юля, которую я похоронила два года назад. Та, что говорила что думала, делала что хотела и любила — страстно, без оглядки, забывая о себе, отдаваясь без остатка.

Нет, это не любовь с первого взгляда. Но от Диминого голоса, от близости, от случайных прикосновений во мне просыпалось что-то запретное. Все, что я вычеркнула из своей жизни, все, на что наложила строжайший запрет, — теперь пробивалось наружу, пуская корни по венам.

Стоп. Нужна рутина. Она всегда помогала.

Скинув промокшие вещи, я поняла: от них пахнет его курткой. Его запахом. Меня била мелкая дрожь. Я заболевала? Или это были нервы?

Горячий душ помог согреться, но моральная подавленность никуда не ушла. Нужно больше дел, иначе мысли съедят заживо.

Я не успела как следует обжиться в съемной квартире. Вещи наполовину оставались в чемодане и рюкзаке. Их было мало. Сбегая от родителей, я не думала, что где-то осяду. Я вообще нигде не задерживалась надолго.

Это уже шестой город. Шестая попытка что-то сделать со своим здоровьем и навешанным ярлыком «терпи и цени второй шанс». Я бесконечно обещала себе, что вот этот город станет последним. Что я перестану копаться в прошлом и начну жить настоящим.

Рутина помогала, но не до конца. Столовые принадлежности, которые я каждый раз покупала заново в новые квартиры, я тщательно вымыла с антисептическим мылом. Протерла столешницу специальным средством. Приготовила простой диетический салат, промыв овощи в горячей воде с содой.

Каждый раз, когда нервничаю, я возвращаюсь к этому ритуалу — вымыть все, продезинфицировать. Хотя когда-то я сбежала именно от такой стерильности.

Звонок прервал меня. Мама. По видеосвязи.

Я не люблю, когда она звонит — она совершенно не уважает границы. А после пересадки сердца это обострилось еще сильнее. Она взяла на себя миссию создать вокруг меня «стерильный купол». Моя комната стала чище операционной, в еде не было ничего лишнего. Мне запрещали лишний раз выходить из дома, хоть я и была совершеннолетней. Все общение с моим окружением свелось к онлайн-формату. Я не выдержала. Возможно, первое время это и было оправданно, но не навсегда же. Так продолжаться не могло, и я сбежала.

— Здравствуй, мама, — сдержанно поздоровалась я, скрывая раздражение.

С экрана на меня смотрела женщина средних лет со строгой прической, в очках, с темными волосами и вечно недовольным выражением лица. Себя я не показывала, камеру не включала.

— Юлечка, привет. А чего без камеры?

— Неудобно.

— Как дела? Лекарства приняла? Давление померила? — ее голос, знакомый до боли, пронзительный, как игла, выводил из себя каждый раз одним и тем же набором вопросов. — Ты давно не приезжала.

— Пока не планирую, — нужно было сменить тему, пока она не завела свою шарманку. — Как отец?

— Ну как... Скучает по дочери.

С отцом у нас всегда были хорошие отношения. Он суровый, молчаливый, но прекрасный слушатель. Я всегда любила с ним говорить, а он всегда был готов выслушать — без осуждения и нравоучений. Иногда я чувствую вину за то, что оставила его, не попрощавшись как следует.

— Понимаю.

— Юля, может, вернешься? Как ты там одна, без нас?

— Как нормальный взрослый человек в социуме. В любом случае лучше, чем в стерильном заточении, — я ответила резковато, но так она отстанет быстрее.

— Юленька, ты не понимаешь. Тебе подарили второй шанс, ты должна его беречь, а не транжирить понапрасну, — Ну вот... завела.

— То есть я не должна жить, а обязана существовать? Остановись, я не готова снова с тобой ругаться на эту тему.

— Ладно, — мама вздохнула. — Не буду настаивать. Но я всегда жду тебя дома. Пока-пока. Люблю тебя, цветочек мой.

— Пока. И я тебя. Передай привет папе.

Может, я и неправа по отношению к матери. Но за те полгода после аварии, пока я была в глубокой депрессии из-за смерти любимого и собственной беспомощности после трансплантации, она полностью стерла мои границы. Да, тогда, возможно, это было необходимо. Но сейчас я заново их выстраиваю.

Отложила телефон. Руки снова потянулись к тряпке, но я заставила себя остановиться. Хватит. Достаточно.

Села на пол, обняв колени. Тишина в квартире давила на уши. И сквозь эту тишину пробивался мой же голос. «Нравишься. В этом и проблема».

Проблема. Да, это точно проблема.

Я закрыла глаза — и увидела искорёженный металл, оборванную и окровавленную куртку Сергея в больнице.

Сердце зашлось частой, неровной дробью, словно пытаясь вырваться из груди. Сердце Сережи. Оно билось во мне, когда я смотрела на другого. Предательство. Кому? Ему? Его памяти? Или самой себе, давшей зарок — никаких рисков, никаких чувств, никакой боли.

Я провела ладонью по груди, ощущая под пальцами шрам — ровную, жесткую линию. Этот шрам был напоминанием о том, что любовь и смерть идут рука об руку. Что стоит расслабиться, поддаться чувству — и мир рухнет.

А Дима... Он похож на воплощение всего, чего я боюсь. Жизни без гарантий. Свобода, которая может убить. Но он же то, по чему я скучала все эти годы. Не по конкретному человеку, а по тому, что он во мне пробуждал — по жажде жить, а не выживать.

Встала, подошла к зеркалу в прихожей. Во мне бьется сердце человека, которого я любила. Я ношу в себе его последний подарок. Как я могу позволить себе полюбить снова? Как могу подставить под удар это хрупкое, чужое сердце?

Потушила свет и осталась стоять в темноте, прислушиваясь к стуку в груди. Оно билось ровно, настойчиво, словно пыталось что-то сказать. Словно напоминало, что теперь оно все-таки мое. Даже если когда-то принадлежало другому.

Глава 10 - Консилиум

Утро началось с внутренней битвы. Я стоял под горячим душем, пытаясь смыть с себя остатки сна, в котором смешались страх, смерть, дождь, её смех и призраки прошлого. «Ничего не было, — сурово повторял я сам себе, вжимая ладони в кафельную стену. — Приснилось. Всё это просто приснилось».

Но враньё давалось тяжело. От него тошнило. Я зашвырнул эти чувства как можно глубже, в самый тёмный угол души.

Бросив взгляд на настенные часы на кухне, вспомнил про консилиум у Крылова. Чёрт! Опаздываю. Не было времени даже на кофе. Натянул первую попавшуюся футболку, джинсы, схватил косуху и выбежал из квартиры, чувствуя себя разбитым и невыспавшимся.

На улице — сплошная стена весеннего дождя. Мой «Харлей» грустно стоял под брезентом. «Не сегодня, друг», — мысленно обратился я к нему. Пришлось запрыгнуть в старый седан. Выкрутил печку на полную и рванул в сторону больницы, стараясь не думать ни о чём. Не получалось.

---

В кабинет Крылова я влетел, как ураган, запыхавшийся, с мокрыми от дождя волосами и мокрой курткой.

За большим полированным столом собрался весь цвет больницы. Я быстро окинул взглядом собравшихся: Крылов - заведующий неврологией во главе, Марина Игнатьевна с лицом, выражавшим крайнее отвращение, будто я в грязных берцах прошел по чистейшему полу операционной. По всей видимости, её все-таки позвали в качестве протоколиста. Также в кабинете был Феров в безупречно отглаженном халате, главный врач Пётр Васильевич, и несколько других специалистов, включая пожилого профессора-трансплантолога Орлова.

— Рядовым медбратьям в таком виде тут нечего делать! — прошипела Марина Игнатьевна.

Все промолчали. Никто не поддержал женщину, но и радости от моего прибытия ни у кого не было. Крылов кивнул мне на стулья у стены. Я молча прошёл и сел в углу, стараясь стать как можно менее заметным. По крайней мере попытаться.

Крылов открыл папку.

— Коллеги, мы собрались по поводу сложного случая. Пациентка Кротова Юлия Владимировна, 24 года. Два года назад — трансплантация сердца. Сейчас — упорный болевой синдром, локализующийся в левой руке и грудной клетке. Приступы учащаются. Все объективные исследования — в норме. Начинаем мозговой штурм. Итак, откуда могут браться эти боли?

Первым, как всегда, начал Феров. Его голос был ровным и уверенным.

— Отторжение исключили полностью. Биопсия миокарда, ЭКГ, ЭхоКГ, данные холтеровского мониторирования — всё в абсолютной норме. Может всё-таки дело в голове. Коллеги, что скажете?

— Я бы назвала это классическим конверсионным расстройством, — тут же подключилась психиатр Семенова, поправляя очки. Её речь была сухой и быстрой. — Психика, не в силах переработать непереносимые эмоции — а в данном случае мы имеем дело с двойной травмой: собственная клиническая смерть и осознание смерти донора, который, как я понимаю, был ей эмоционально близок — преобразует этот внутренний конфликт в физический симптом. Она не может принять своё новое сердце на глубинном, психологическом уровне. Отсюда — боль. Явная ипохондрическая симптоматика.

— Я бы не был так категоричен, — осторожно, почти извиняясь, вставил молодой психолог. — Скорее, мы наблюдаем сложный, многоуровневый процесс адаптации. Она испытывает колоссальное чувство вины. Вины выжившего. Боль — это форма самонаказания, попытка искупить эту вину. Это её способ справиться с невыносимой благодарностью и ужасом одновременно. Возможно курс антидепрессантов решит проблему?

— Вы предлагаете лечить антидепрессантами, когда у неё реальная нейропатия? — возразил Крылов. — Мы видим атрофию мышц!

Заведующий хирургией, Громов, хрипло хмыкнул:

— Так а может, всё банальнее? Последствия оперативного вмешательства. Сращения, рубцовые процессы, межрёберная невралгия, компрессия нерва. Нужно делать повторное МРТ с контрастом, смотреть мягкие ткани, нервы.

— Сделано, Игорь Васильевич, — парировал профессор Орлов, не поворачивая головы от окна. Его голос был тихим, но каждое слово падало в тишину, как камень в воду. — Девушка обошла перед нами пять разных больниц. Всё чисто. Иммуносупрессия, конечно, осложняет любые воспалительные процессы, может маскировать их, но у неё идеальные анализы. Это порочный круг: токсическое повреждение нервов вызывает боль, боль усиливает посттравматическое стрессовое расстройство, тревога многократно усиливает восприятие боли. Два года — критический срок для проявления накопительных эффектов иммуносупрессоров. Но это нужно знать наверняка. Если отменить терапию на время…

Феров возмущенно парировал:

— Предлагаете рисковать сердцем? Любое снижение иммуносупрессии — игра с огнём.

— А текущее состояние — не игра? — вступил я. — Она медленно умирает от боли! Если откажемся от них, хотя бы будем знать, что именно вызывает боль. Не мы отменим, так она сама себе отменит на фоне депрессии.

В кабинете повисло гнетущее молчание. Даже Марина Игнатьевна перестала хмуриться и оторвала взгляд от ноутбука, где усиленно старалась за всеми выписать протокол.

— Это чистейшей воды самоубийство, — наконец покачал головой главный врач, откладывая бумаги. Его бас прозвучал как приговор. — Без адекватной иммуносупрессии её организм отторгнет сердце в течение года, максимум — полутора. Мы не можем этого допустить. Это будет провал всей работы.

— А что мы можем предложить, коллеги, помимо очередного курса антидепрессантов и психотерапии, которая, судя по всему, не приносит ощутимых результатов? — спросил Крылов, обводя всех тяжёлым, изучающим взглядом.

— Усилить режим иммуносупрессии, — немедленно откликнулся Феров. — Подобрать более современную схему. И настоятельно, на самом высоком уровне, рекомендовать продолжить работу с психиатром. Возможно, сменить специалиста.

— Это не решение, это уход от проблемы! — не выдержал я. Слова вырвались сами, прежде чем я успел их обдумать. Все головы повернулись в мою сторону. Марина Игнатьевна смотрела с брезгливостью, Феров — с холодным любопытством.

— У нас тут, кажется, проснулся главный эксперт, — язвительно заметила она.

— А у вас есть что предложить, Соколов? — абсолютно спокойно спросил Крылов. Но в его глазах я прочитал не упрёк, а вызов. Слабый, едва заметный огонёк надежды.

Я встал. Ноги были ватными, но отступать было некуда.

— Вы все смотрите на нее как на набор симптомов! Ее тело отравляют лекарства, спасающие жизнь! Ее психика разрывается между благодарностью и ужасом!

Все замолчали, глядя на меня.

— Я предлагаю не выбирать между сердцем и нервами, — начал я. — Нужно лечить и то, и другое.

Я встал и подошел к доске.

— Первое: вместо системного снижения дозы такролимуса, мы можем ввести лекарство прямо в спинномозговой канал. Точечно. Так мы подавим воспаление в нервах, не ослабляя защиту сердца.

Феров холодно улыбнулся:

— Спинномозговая пункция? Вы хотите рискнуть пациентом и подвергнуть её менингиту?

— Риск минимален при правильной технике, — парировал я. — Больший риск — оставить ее в этом аду.

Я продолжил писать на доске.

— Второе: неинвазивная стимуляция блуждающего нерва. Это поможет модулировать болевые сигналы и снизить воспаление. И третье: магнитная стимуляция мозга. Мы можем «переучить» те зоны мозга, что отвечают за восприятие боли.

Профессор Орлов медленно кивнул:

— Теоретически... это могло бы сработать. Но это комплексный подход. Очень смело.

Главный врач тяжело вздохнул:

— Слишком рискованно. Слишком много неизвестного.

— Бездействие — больший риск, — сказал я. — Она теряет возможность пользоваться руками. Скруг не сможет работать. Это медленная смерть.

Крылов поднялся:

— Петр Васильевич, я беру на себя ответственность. Давайте попробуем помочь девочке.

Решение было принято. Выйдя из кабинета, я почувствовал не радость, а тяжесть груза. Я поставил на кон все: свою репутацию, доверие Крылова, ее будущее.

Но когда я шел по коридору, в голове звучали только ее слова: «Нравишься, в этом и проблема». Теперь мне точно нельзя с ней быть. Но я должен был попробовать помочь ей.

Глава 11 - Сплошной звон

Писк. Этот дурацкий писк кардиомонитора сводил с ума. Он был повсюду — в такт шагам, в ритме собственного дыхания и сердцебиения, в стуке чайной ложки о кружку. Я закрыла глаза, стараясь не слышать. Ещё немного, один день — и я его сниму. Свобода.

Чтобы отвлечься, пошла на йогу. В студии пахло сандалом и спокойствием. Тихое место, именно такое, какое мне было нужно, чтобы сбрасывать напряжение. Глухие оранжевые шторы надежно отсекали серость будней и наполняли зал уютом. Да, здесь мне должно стать хорошо.