Душа альбатроса 3 часть. Героями не рождаются

Часть третья

Героями не рождаются…

«Нет больше той любви, как если кто

положит душу свою за друзей своих».

(Евангелие от Иоанна 15:3)

Зима 1903-го года достигла уже середины. Январь, вступивший в свои права, двадцатиградусным трескучим морозом остепенил буйство ветра, неистово носившегося по рощам и садам Орловщины и неустанно ладившего «ведьмины свадьбы» на безлюдных проселочных дорогах. Обледенелые деревья и кустарники, давно сбросившие листву, разом впали в безмолвное безразличие, будто смирившись с неотвратимой безысходностью своей наготы в ожидании снегопадов. А снега-то в этот раз выпало как раз мало. Лишь в начале декабря, радуя детвору зимними забавами, посыпал, закружился первый снежок, подгоняемый буйным ветром, потому и казалось теперь всё вокруг серым и невзрачным. Декабрьские сугробы сохранились лишь в лесу, местами покрывшись тёмным, заветренным настом.

По волостной, напрочь замёрзшей дороге от Бобровки к уездному городу Орёл катила рессорная бричка с закрытым верхом. Бородатый возничий, уверенно управляя норовистым рысаком, время от времени поглядывал назад. Позади него на мягком пассажирском сиденье, укрыв ноги теплым шерстяным пледом, сидела дама средних лет, отрешённо глядя вдаль.

– Тпру! – натянув вожжи, скомандовал коню мужик. – Прибыли, барыня! Мне как быть: тут дождаться, или как прикажете? – спросил он даму, сошедшую на подмёрзлую траву у двухэтажного деревянного дома с множеством узких окон, украшенных резными наличниками.

Барыня, с достоинством и, еле заметно оглядевшись по сторонам, тихо ответила:

– Ты, Семён, поезжай-ка к почте, оттуда увидишь, когда я выйду, а тут не нужно стоять.

Поправив кружевной белый шарф, накинутый для тепла на пушистую песцовую шапочку и заправленный под застежку приталенного зимнего пальто с большим песцовым воротником, дама поднялась по ступенькам на крыльцо и дёрнула пару раз за плетёный шнурок с металлическим концом в виде большой серебристой дождевой капли, свисавший над входной дверью. Дверь открылась, и барыня, не мешкая, вошла вовнутрь.

– Здраствый, барыня-сударыня! – закрывая массивную входную дверь на замки и засовы, поприветствовала её старая и худая цыганка, одетая в меховую доху поверх поношенной шерстяной кофты.

Многочисленные юбки в несколько слоёв придавали ей величественный образ. Пристально глядя в глаза гостье, старуха направилась ей навстречу, но вдруг неожиданно остановилась посреди прихожей и, перестав на мгновение трясти своей седой головой, также неожиданно произнесла:

– Знаишь ли, барыня, к кому ты пришла? Не к простой цыганке-гадалке пришла ты, яхонтовыя! А к самой шувани1! А шувани, моя сердешная, важныя птица у нас, цыган! Сам баро перед ней голову склоняет, потому как шувани и благословляет, и проклинает. Ведает она все наши цыганские правила, все магические ритуалы. Шувани и младенца именем нарекает, и свадьбы играть дозволяет, и врагов с земли сживает. У вас, русских, тожа такие есть. Да только они слабыя, потому и злыя, а цыганская шувани сильная. Старинная цыганская мудрость гласит: «Ки шан и Романы, Адой сан и човхани», что значит: «Куда идут цыгане, там есть и ведьмы». Ждёт тибя моя дочка Шукар, ой, как ждёт! Идём за мной, милая! Принесла ли, что велено?

– Принесла! – ответила дама.

– Вот и умница! Шукар знает своё дело, она всё сделаит, как надо, – открывая дверь в тёмную комнату, сказала старуха.

Катерина Александровна Бобровская с детства знала много всякого про цыганок-гадалок. Ещё няня ей рассказывала, что на протяжении многих веков цыганские шувани оставались хранительницами древних тайн, славились способностями к ясновидению и правдивым пророчествам. Так по всему миру и распространялись легенды об их сакральных знаниях и умении творить настоящие чудеса.

Урождённая княгиня Вельяминова, хорошо помнила, что её дед, старый князь Вельяминов, за исцеление младшего сына от тяжёлого недуга в благодарность цыганской целительнице-шувани дозволял большому табору останавливаться на несколько месяцев на его обширных и плодородных землях в Керенском уезде Пензенской губернии. За старой рощей между сёлами Семивражки и Богородское, на границе с родовым селом Вельяминово на всё лето останавливался кочующий табор, кучно расставляя свои пёстрые шатры и кибитки, рядом с которыми на приволье и в разнотравных оврагах паслись цыганские кони.

В те места цыгане возвращались всякий раз, как заканчивалась весна, и вставали табором до конца сентября, когда держали они путь от Рязани на Саратов, а дальше – в Азовские степи. Барыня знала и то, что цыгане, действительно, нередко были ловкими шарлатанами. Но, несмотря на это, она признавала, что определённые тайные способности у этого кочевого народа всё-таки были. Одними обманами и жульничеством разве можно было бы безнаказанно заниматься цыганской магией и гаданиями на протяжении стольких столетий!

«Нет дыма без огня», – вспоминая старую пословицу, рассуждала Катерина Александровна. – Магия цыган – не обязательно обман, хотя они часто пользуются ею, чтобы дурачить простаков, однако и сами верят в свои колдовские чары, употребляя цыганские обряды для себя и сородичей. Разве они бы применяли эти мази и травы, если бы в них не было проку?» – думала она, оправдывая свой странный визит…

– Проходи, барыня! – позвала молодая и стройная цыганка, одетая в яркую цыганскую одежду – широкую цветастую юбку и узкую, приталенную блузу с глубоким округлым вырезом на груди и расклешенными книзу рукавами-фалдами.

Поверх блузы у молодой шувани была надета меховая безрукавка, как и у её матери, но более нарядная. Расшитая замысловатыми узорами по плотному атласному верху, она слегка закрывала её бедра и была оторочена беличьим мехом на плечах. В ушах красавицы поблёскивали, покачиваясь из стороны в сторону при каждом её шаге, массивные золотые серьги. Гибкую лебединую шею и высокую грудь гадалки украшали ожерелья из янтаря, агата и красного коралла вперемежку с золотыми монетами.

– Проходи же, не стой, в ногах правды нет, садись вот сюда. Ну, давай, что принесла.

Княгиня Бобровская сняла белые варежки и достала из песцовой муфты большой новый шёлковый платок молочного цвета, обрамлённый тончайшим вологодским кружевом, и золотую монету. Чуть замешкавшись, положила всё на край стола. По её лицу тут же пробежала тень удивления. Она, глубоко вздохнув, внимательно и как-то обречённо посмотрела на цыганку и печально произнесла:

– Простите, а не вы ли у нас пели в доме пару лет назад? Я, кажется, помню вас. Тогда граф Гурьев привозил в Бобровку цыганский ансамбль, не так ли? Так вы что же – не только артистка и певица, но ещё и гадалка? – было очевидно, что барыня засомневалась.

– Верно, верно всё говоришь, яхонтовая! Шукар лучше всех и песни поёт, и судьбу узнаёт! Зачем плохо о Шукар думаешь? Мысли твои у меня, как на ладони. Не допускай до сибя дурных и обидных мыслей ни о сибе, ни о ком другом. Не обману я тибя! «Бок та кушти – бок бути!» («Тяжёлая работа – хорошая удача! – цыг.). – Вздохнув глубоко, затянувшись трубкой и чуть наклонив голову, укоризненно произнесла цыганка.

Выпустив несколько дымовых колец, она медленно положила трубку на искусно вырезанную из камня подставку в виде медведицы с двумя медвежатами и развернула платок. Накрыв им стол, с удовольствием разгладила примявшуюся шёлковую ткань руками, унизанными массивными золотыми кольцами и браслетами, и, задумчиво вглядываясь в центр платка, положила туда золотую монету.

– Ну, вот и ты! – сказала она кому-то и тут же, взяв золотой в левую руку, стала чертить монеткой по шёлку какие-то, ведомые лишь ей узоры.

Затем, зажав денежку в кулаке, дунула в него. Золотой бесследно исчез, что привлекло внимание гостьи, которая с этого мгновения не могла оторвать взгляда от ловких рук цыганки. Будто всё это было обыкновенным делом, та невозмутимо встала со своего стула и подняла обе руки кверху. Медленно, словно кобра, поднимающаяся под звуки дудочки факира в своём зачаровывающем танце, Шукар, что-то шепча на непонятном языке, провела напряженными пальцами обеих рук по своим кудрявым и густым волосам. Отряхнув ладони, цыганка тут же достала из кармана своей необъятной юбки большую колоду старинных, слегка потёртых карт. Быстро и тщательно перетасовав их, стала раскладывать вверх тёмной рубашкой с нарисованными серебристыми звёздами на принесённый барыней платок. По очереди переворачивая карты, одну за другой, гадалка внимательно вглядывалась в их изображения.

– Сделаю тебе, барыня, я большой расклад на сорок две карты. Всё про судьбу расскажу. Что было, что будит, всё расскажу, всё, как в зеркале, сама увидишь. Вот, глянь-ка, барыня, што тибе мои карты показывают! – задумавшись и облокотившись на левую руку, сказала цыганка. – Было у тибя в жизни много всего. И радость была, и щастие, и слёз много горьких вижу… А вот, барыня, с тобой рядом король мечевой, военный, горячий, в другую сторону смотрит, свой путь выглядывает … Ждёт тибя много испытаний. Ох, яхонтовая, король-то твой много тайн с собой носит. Карты не тебя, а его мне кажут! Сил мало, грехов много! Вот, смотри, все десять мечей его пробили! А тут, смотри-ка, пятёрка чаш легла… Сердце его – в далёком горном краю. Страдаит он! Ой, как страдаит! Не пугайся, не разлучница это, а родная его кровь, дочь это! Ох, моя ж ты красавица! Добрая душа твоя, потому король твой и жив ещё. А вот, гляди-ка, вот крест, а рядом … Старая работа! Проклятие на нём от … Ох, шувихани! (ох, ведьма! – цыг.) – Шукар неожиданно, будто увидев призрак, отстранилась от стола.

– Ай, ромалэ! Старая работа, барыня, цыганская работа! Проклятие на нём от трефовой дамы, а дело шувани сотворила… Давно уж она в царстве теней, нет её среди живых. Да и трефовой дамы не вижу среди живых… Вот что, милая, коли хочешь, чтобы он пожил ещё, откуп хороший за него дать надобно, а то, не ровён час, смерть в твой дом придёт… – цыганка внимательно посмотрела в глаза барыне.

– Что же нужно? Скажите… – еле слышно спросила княгиня Бобровская.

– Трёх королей в твоей семье вижу… Трёх самых лучших коней, по три рубли кажный, да три топора отдай нашему кочевому народу, который корней не пускает, на одном месте, как камень, не обрастает. По земле бродит, беду и злосчастье от добрых людей отводит… Как откуп отдашь, будут твои короли под защитой. А вот – и муженёк твой… Пусть дочери родной своей денег отправит. Как только он от неё откупица, так и проклятье от него отступица… А не то, жди три гроба в семье… Всё! Больше Шукар нечего тибе сказать! Ступай, сердешная!

– Когда коней присылать и куда? – спросила дама.

– В наш табор, знаешь, где стоит, пусть твои люди коней приведут. Пусть твой человек спросит цыгана Лексо. Он всё знает, коней и топоры сам возьмёт.

– Хорошо! – дама встала и направилась к выходу.

– Не кручинься, яхонтовая! Шукар поможет тибе… – Сказал кто-то позади барыни низким голосом, совершенно не похожим на голос молодой цыганки.

«Умная, сердце свое слушает», – сказала Шукар вослед барыне. – А любящее сердце не подводит. Справится и спасёт мужа. Я вижу!» …

***

– Матушка, Царица Небесная, разве ж можно самых лучших коней со двора уводить? Да куда? Цыганям! – сокрушался Семён Михайлович, получивший распоряжение барыни: «Немедля, отвезти трёх лучших жеребцов в соседний табор»!

– А ты бы, Сёмка, не артачилси! На то – хозяйска воля! Перечить хозявам – нам не с руки! – готовя сбруи на жеребцов, резонно посоветовал осанистый, слегка неуклюжий, Парамон Силыч, изрядно постаревший за последние годы.

– Дык жалко ведь! За што, спрашиваца? Да ишо и самых, что ни на есть лучших жеребчиков, отдать! А им – не рубль цена, их по два, а то и по три сторговать можно! Такой урон хозяйству! – не унимался Семён.

– Знать, надо тах-то! Не бастуй! Сказано – отвесть, веди!

– А, можа, Макарке велеть отвесть? Он ловкый, да и жалости в ём к коням нету… – предложил Семён Михайлович, вопросительно глядя на старого товарища.

– Гляди, сам решай. В энтом деле я тебе, друг мой Сёма, – не советчик, – сказал Парамон Силыч и, повесив упряжь на скобу в стене, вышел из конюшни.

Через неделю после Крещения, как обычно, бодрый и весёлый Макар Дунчев со своим младшим брательником привязали к своим коням молодых жеребцов и, уложив в сумки три новых топора, ранним утром по морозцу отправились в соседнюю волость в цыганский табор. А день был воскресный – базарный.

– Эх, хороших коней цыгана`м ведём! – начал Макар разговор издалека.

– А пошто, братуха, так надобно? – спросил его брат.

– Да, вот, говорят, будто сам барин цыгана`м трёх коней отдать обещался. Вот и ведём. А они ж, цыгане-то, их, гляди, продадут в три дорога! Эх, барин, не бережёт он динжонки-то! – сокрушаясь, добавил Макарка.

– Жалко! Хороши ж, жеребчики! Неужто цыгана`м самых лучих надоть?

– А хто их знат, как они договаривались, и за што цыгана`м такая уж милость?! Нешто сладились, не глядя? – задумавшись, предположил Макар.

– А давай-ка, братишка, на базар заедем. Этих продадим, а каких похужея, купим да цыгана`м и отведём, – предложил он.

– А давай! Ну, Макарушка, ты и головастый! – восхищённо ответил брат.

Как порешили, так и сделали…

***

В некогда уютном и гостеприимном доме Бобровских который день царила мучительная тишина. Возле камина на втором этаже дома, устроившись на уютной тахте с многочисленными разноцветными шёлковыми подушками, вышитыми восточными узорами, сидела осунувшаяся и похудевшая за последние месяцы Катерина Александровна. Она задумчиво глядела на мерцающий огонь и пляшущие по полу тени и со стороны казалась совершенно спокойной. Однако в глубине души княгини кипели настоящие страсти: состояние здоровья супруга доставляло ей хлопоты и наводило страх неизбежно надвигающегося одиночества.

Пётр Васильевич после недавней простуды на охоте слёг, и никакое лечение ему не помогало. Земский доктор, прибывший для осмотра, разводя руками, посоветовал крепиться и молиться. Катерина Александровна, думая о своей поездке к цыганке, была в недоумении и разочаровании. Как она, образованная и разумная женщина, не какая-нибудь тёмная крестьянка, поверила цыганским сказкам и решилась на эту поездку и на гадание? Она не могла понять. Вероятно, над ней сыграли злую шутку и взяли верх её детские впечатления от рассказов няни и всех домашних о силе цыганского мастерства в гаданиях и лечении всяческими мазями и отварами из целебных трав. Она вдруг вспомнила свое детство, как под Медовый Спас напали на них с няней пчёлы и сильно покусали обеих. Помнила она этот случай не особо чётко, но то, что к ним в имение Вельяминово привозили цыганку, и та мазала маленькую Китти свежим и душистым мёдом, она помнила хорошо. Проснувшись от сладкого сна, малышка вновь стала здоровенькой и весёлой, а от укусов дюжины злых пчёл не осталось и следа. Отёки, как рукой, сняло. Может быть, поэтому в памяти осталось, что цыганские целители знают своё дело и уж точно помогут. А, может быть, всё вместе – и восхищенные рассказы Маняши о, «как на духу, всё угадывающей цыганке-гадалке», и крепко засевшие в память детские воспоминания побудили её недавно отправиться в город и обратиться за гаданием к шувани…

Все наказы цыганки она выполнила, так почему же супруг угасает с каждым часом? Почему ему не становится лучше? «Вот ведь какая досада!», – думала Катерина Александровна, – что же… Теперь я на своём опыте поняла, что с цыганами связываться нельзя. Выходит, цыганка меня обманула?! Или же не подвластна такая болезнь цыганскому обряду? Вон, сколько народу – и бедного, и богатого помирает от этой страшной болезни – туберкулёза! До Петербурга далеко, в таком состоянии я мужа туда уже не довезу… Скорее всего, у Петра Васильевича случилось осложнение после простуды и воспаления лёгких Чахотка вытягивает все силы из человека, не обращая внимания на его статус и вероисповедание». – С грустью и некой безысходностью думала Катерина Александровна.

С кем поговорить на эту тему, посоветоваться, она не знала. Не было рядом такого надёжного человека. Духовник княгини отец Василий явно бы крепко пристыдил её за такой опрометчивый поступок, недостойный чести православной христианки. Конечно же, она и сама понимала, что поехала к цыганке большей частью из женского любопытства. Уж очень молчаливым и нелюдимым в последнее время стал её дорогой супруг. А про то, чтобы с помощью цыганской ворожбы избавить его, да и себя тоже от тоски и болезни, Катерина Александровна и не верила вовсе, однако всё сделала, как велела цыганка.

Удивительным было то, что Пётр Васильевич вскоре занемог ещё пуще прежнего. Он окончательно слёг, потому-то Катерина Александровна и была теперь крайне удручена, ибо чётко понимала, что болезнь, которая пристала к её дорогому супругу, всё ещё мало изучена. И здесь, в российской глубинке, действенных мер против неё пока что нет. В столице и в Европе для лечения туберкулёза лёгких были построены больницы, многочисленные санатории и здравницы, в которых исцелению от изматывающего кашля способствовали не только современные методы диагностики и лечения, но и морской и горный воздух, сосновые леса и минеральные воды целебных источников. Случаи полного выздоровления были нередкими, поэтому надежды укреплялись, и положительные результаты, бывало, успешно достигались. Однако, несмотря на все усилия докторов и самих пациентов, исход лечения в каждом отдельном случае был непредсказуем. Так что можно было не только трёх коней отдать взамен обретения здоровья и семейного благополучия, табун было бы не жалко, если бы только в этом заключался результат лечения… В тот самый момент размышлений княгини за окном, во дворе раздались конский топот и недовольное ржание. Через пару минут по лестнице послышались торопливые шаги верной Маняши, изрядно располневшей за последние годы.

– Барыня, Катерина Ликсандровна, тут вот с пошты депешу доставили, – сообщила Маняша, подавая барыне маленький поднос со сложенной пополам телеграммой.

– Благодарю, Маша! – сказала барыня и взяла листок.

Через мгновение руки барыни задрожали и, превозмогая внезапную боль в сердце и темноту в глазах, она наощупь села в кресло…

– Барыня, я щас! – вскрикнув, Маняша поспешила к графину с водой, стоявшему на столике у окна. – Барыня, что там пишут? – спросила она умоляюще.

– Маша, наш старший сын… Пётр, Пётр Петрович, …скончался в Париже … – Стараясь выпить хотя бы глоток воды, проговорила барыня и закрыла лицо руками.

Маняша подняла упавшую на пол телеграмму и прочитала: «Подробности письмом».

– Барыня, да как же так?! Почему же не сообщили, от чего он …? Он же – молодой и здоровый! Как такое возможно? Катерина Ликсандровна, поплачьте, малость полегчает! – попросила добрая Маняша, чувствуя, как у самой подкатил ком к горлу.

Она всхлипнула и, боясь рассердить хозяйку, заплакала тихо, изредка вздрагивая плечами и беззвучно сморкаясь в фартук. Барыня, очнувшись, наконец, уткнулась в маленькую, вышитую голубыми нитками диванную подушку цвета молодой бирюзы и тихо заплакала, стараясь не побеспокоить больного мужа. Спустя некоторое время она позвала Маняшу и строго- настрого запретила рассказывать барину о смерти старшего сына.

– Вот придёт письмо с пояснением, тогда и расскажем. Бог даст, к тому времени Пётр Васильевич выздоровеет и окрепнет. А сейчас эта новость принесёт ему только вред. Понимаешь ли меня? – властно посмотрев на верную Маняшу, спросила барыня.

– Понимаю, барыня. Всё понимаю! – поправляя на груди фартук, ответила та.

Так в семье Бобровских начались странные и непредвиденные изменения. Только через неделю пришло заказное казённое письмо из Парижа, в котором подробно сообщалось, что

«…проигравший большую сумму на скачках русский дворянин Пётр Петрович Бобровский, находясь под воздействием большого количества абсента и других алкогольных напитков, застрелил свою возлюбленную, мадемуазель Ж. Затем на глазах столь же изрядно подвыпивших дружков-свидетелей пустил себе пулю в висок, стоя на самом краю набережной реки Сены, и мгновенно свалился в воду. Поиски тела к результату не привели, вероятно, его унесло быстрым течением. Усугубили случившуюся трагедию употреблённые господином Бобровским несколько рюмок крем-де-манта, коньяка, выпитые едва ли ни залпом две чашки кофе с коньяком и два литра вина, которые могли стать смертельной дозой для любого человека. А уж, тем более, для его молодого, но изрядно подорванного вредными привычками организма…» Далее пространно сообщалось, что случай неадекватного поведения в результате отравления абсентом – не единственный. Во Франции, якобы, как и в Швейцарии, растёт общественное сопротивление этому вредному для человеческого организма напитку, настоянному на полыни и вызывающему наркотическое опьянение и галлюцинации, подобные опиуму. Сообщалось также, что борьба против продажи абсента возрастает и что в прогрессивной Швейцарии уже более восьмидесяти тысяч человек подписали петицию властям с просьбой: запретить этот разрушающий организм напиток!

…Читая это пространное письмо заграничного следователя из далёкого Парижа, написанное по-французски убористым, каллиграфическим почерком, Катерина Александровна поймала себя на мысли, насколько безжалостно и равнодушно изложена информация о смерти её первенца – милого сердцу Петруши.

Постскриптум в письме сообщал абсолютно ненужную для неё информацию: «Абсент пьют, чтоб быстро опьянеть, и только мазохист добавляет в него воду, либо мешает с вином, чтобы затянуть и без того пагубное воздействие. Случаи убийства и самоубийства в столь неконтролируемом состоянии – в Европе не редкость». Эта фраза привела её в недоумение…

Собравшись с силами, Катерина Александровна поднялась с кресла и медленно направилась в комнату супруга. Однако материнское сердце данной информации не поверило. Интуиция подсказывала видавшей виды русской барыне, что за всем этим известием скрывается какая-то другая тайна.

Пётр был уже популярным в ту пору писателем, мастером весьма закрученных по сюжету детективов, которыми увлекалось всё общество в России, Европе, Японии и Америке. Задолжав на скачках, и не в состоянии сразу выплатить столь большой проигрыш, он вполне мог разыграть спектакль, чтобы столь театрально скрыться от кредиторов. Уж что-что, а в духе Петра Петровича уже не раз бывали подобные розыгрыши, когда он, во время своих неразборчивых и зачастую случайных новых знакомств, представлялся не собственным именем, а именем литературного псевдонима, которым подписывал свои многочисленные романы или скандально известные статьи в заграничной жёлтой прессе. К примеру, «Пётр Бобровец», «Пётр Орлович и Петр Бобровец», а то и просто – «П. Антонов-Бобровский». Фальшивых паспортов с чужими именами у ловкого Петра тоже было предостаточно. Своим близким он признавался, что иногда, заинтересовавшись тем или иным громким преступлением, пытался втайне от полиции сам распутывать его, выступая в роли частного детектива. Потому-то все его романы были буквально переполнены достоверными подробностями, завораживающими воображение читателей, а огромные тиражи изданий расходились в считанные дни. Мать прекрасно понимала, что на подобные поступки её Петруша пускался исключительно для забавы, новой порции адреналина, а не корысти ради. Таков был у него характер… Да и пил он всегда умеренно, ибо от любого спиртного на его теле выступала красная сыпь. Подобная аллергия на алкоголь возникала молниеносно даже от одного бокала вина. Катерина Александровна вспомнила старика хевсура, который с детских лет внушал молодому барину Петру Петровичу, что алкоголь – это яд. А уж наказы своего учителя Чичико Петруша выполнял беспрекословно.

«Наш старший сын снова задумал нечто неординарное, – подумала она, успокаивая саму себя. – Единственное, чем я могу ему помочь, – это поддержать его версию. Буду подыгрывать Петруше, во что бы то ни стало», – решила мужественная и проницательная Катерина Александровна, о которой справедливо заметила цыганка: «Умная, сердце свое слушает!».

Однако эту новость мужу она была обязана сообщить и тут же направилась в спальню к супругу в надежде смягчить удар своими возникшими сомнениями. Однако то, что произошло в дальнейшем, случилось на её глазах слишком быстро…

– Пётр, я вынуждена тебя информировать…

Холодно и почти равнодушно, без эмоций, Катерина Александровна, спрятав в карман только что полученное письмо, протянула мужу ранее доставленную телеграмму. Ослабленный тяжёлым воспалением лёгких, подхваченным на недавней псовой охоте, Бобровский старший приподнялся и, с трудом удерживаясь на локте, надел очки и прочитал короткий текст. Откинувшись на подушки, он заплакал навзрыд и закашлялся… Впервые с кашлем из горла потекла кровь. Пётр Васильевич вдруг забился в судорогах и потерял сознание.