КАВАЛЕРГАРДЪ. Пётр I и Екатерина I. Создание кавалергардии

– Сколь служивых погибло! Каждого так-то жалко! Солдат, он же подневольный! Велит Воевода стоять – солдат стоит! По нему стреляют, а он, знай, стоит … Эх, коли б наперёд ведать, куда пуля-злодейка летит, отвернуться бы, ай пригнуться, да не можно! Приказ – строй держать! – со знанием дела подтвердил старик Сурнов – бывший солдат из крепостных барина Плещеева.

Как известно, сам дед маленького Афоньки, ловившего каждое его слово, лежа на печке рядышком с Тимохой и Степкой, Никифор Никанорыч Сурнов по молодости воевал в стрелецком полку. О войне вслух вспоминал редко. Много лет тому назад вернулся с царской службы в родные края, как и Кондрат, по списанию, из-под далёкой Астрахани …

– За то потом наш государь Пётр Ликсеич свои потешные полки – Семёновский да Преображенский костяком всей армии сделал, то бишь, Царской гвардией. А после к ним добавил ещё два полка, которые себя ещё в Азовских походах героями проявили – Лефортовский и Бутырский. Как только Карла обратился против польского короля, тут-то мы по шведам и вдарили изо всех сил! Разбили в клочья и, считай, большую часть Ингерманландии39 захватили. А уж какие дела нынче творятся, что Боже мой! Вот, видал, какой на мне мундир? Так теперь единая форма для всех войск, единое вооружение и снаряжение. Видал я их свейскую форму, так знайте, наша во сто крат лучше! Теперь в Русской Армии кафтаны только по цвету разнятся: у кавалерии – синего сукна, а у пехоты – темно-зелёного, а так все мундиры с красными обшлагами и медными пуговицами. Как положено, у каждого шпага с портупеей и фузейное ружьё. А у некоторых есть и пистоли или «мортирцы» ручные, а у роты гренадёров –бомбочки для метания. Пушек нынче тоже вдоволь. Налажено бомбардирское дело. И солдат целыми днями муштруют, не токмо, как строем ходить, а паче, как в бою ловчее и смекалистее быть, да геройски жизнь свою сохранить. Теперь вот рекрутская повинность по всей России-матушке установлена. А монарх с утроенной энергией всё, знай себе, обустройством Российского государства продолжает заниматься и проводить свои военные реформы в армии и на флоте, – с гордостью сообщил Кондрат односельчанам.

В этот момент с печки, где сидели и грелись хозяйский сынок Стёпка да два его дружка, упал валенок и, попав на вылизывающегося серого кота, отскочил в сторону. Кот, вскрикнув от неожиданности, подскочил на месте, а затем, прижавшись к полу, опрометью рванул под печь … Озорники мальчишки громко прыснули от смеха, за что Степашка тут же получил от стоявшего рядом батьки тем же валенком по затылку, хоть и не больно, но в назидание ...

– Ну, про рекрутскую повинность нам тоже известно. Каждое податное сословие от общины в Царское войско новобранцев направляет, – сказал дед Никифор. – Оно и неплохо так-то. Вишь, можно и откупиться, коли есть чем. Не то, что раньше …

– Дык ты, Кондрат, сказываешь, у самого барина Татищева в обережных состоял? Знать, не с пустыми руками он тебя домой-то отправил. Небось за своё спасение наградил? Он, вроде как со старшим братом Иваном-то в чести у царя-батюшки. Хоть и обеднели, а всё ж таки Рюриковичи, царская кровь, знатный род! – полюбопытствовал Лука Силыч.

– А как же! Зверь лесной и тот за своё спасение благодарным бывает, а тут благородный человек! Перед Богом и людями честь свою такой важный дворянин не порушит, – сдержанно ответил Кондрат. – Как герою Полтавской баталии выхлопотал Василь Никитич, спаси его Христос, мне Вольную грамотку, да по самоличному ходатайству самого Петра Ликсеича к барину нашему Плещееву. Плещеев-то как раз в нужное время в Москве был. Вот на днях, как вернётся барин, пойду с этой бумагой к нему. Надо, вишь, показать ему при свидетелях, что на руках она у меня и со всеми отметками нужными. Надеюсь, не взбрыкнёт, примет с почётом и уважением. Так-то думаю выкупить у барина небольшой надел под мельницу у малого притока Лутосни, и чуток ещё бортной землицы. Пасеку там бы заложить. Мучица и медок завсегда требуются. Оно, хоть и невелики наделы, да и в дальнем углу, а всё ж-таки свои, бог даст, будут. Сам Татищев меня малость деньгами ссудил, сколько смог, на дальнейшее обустройство в деревенской жизни. В добром исходе, к зиме, вот, с братом лес на пристройку прикупим. За зиму бревно вылежится, просохнет, а по весне за новый сруб возьмёмся. Покуда силы есть, надо дом построить себе, – рассудительно поделился планами Кондратий.

– Оно так! Разумные твои речи, Кондрат! – похвалил дед Лука. – В таком деле и мы в стороне не постоим, поможем, как встарь повелось в нашем Залесье. В свободные от барщины дни кто лес валить, а кто шкурить будем. Не бойся, раз мельницу надумал поставить, всей округе польза большая. Мельница нам тут шибко нужна. До мельницы, что на Кимерше, путь не близок! Вот каков Василий-то Никитин Татищев, вот она, благородная душа! При самом Государе, говоришь, он ныня?

– А, то! Середь самых близких к царю Петру товарищей! – гордясь своим добрым знакомством, ответил Кондрат. – Крепкый да лепкый, и не по годам – учёный да мудрый. И к гражданским, и к военным наукам годный, особливо к бомбардирскому делу. Сам царь-батюшка им вельми довольный, – добавил он.

– А сродник-то, Никифор-то Никитин сын40, тут вот, неподалёку, всё, как отшельник, живёт. Жалко его – хворый, еле теплится ... Барин наш Плещеев иной раз мне велит завернуть к нему по-соседски, а как же! Добрый человек, грамотный, школу, вишь, для крестьянских ребятишек посоветовал нашей барыне Катерине Ивановне построить. Одним словом, благородный человек! – сказал Никифор.

– А ещё бы и лечебницу надоть … – вставил дед Лука.

– Порода такая у них, у Татищевых. Они все разумом богаты и сердцем добры. Видать, за свою жизнь испытать всякого сподобились – и глада, и хлада ... Сам-то отец Василь Никитича поначалу в государевой службе московским «жильцом» числился и земельных владений вовсе не имел. Это посля ему счастье улыбнулось – поместье от дальней родни получил в Псковском уезде. А так, что же, хоть и великокняжеской крови, а без богатства жили. Потому и сыновья, и сродники знают, почём фунт лиха, – пояснил служивый.

– Ну, а как же, каждый жизнь сам постигает … – согласился дед Никифор.

Долго ещё разговаривали обо всём мужики. Ребятишки на печке давно угомонились под этот спокойный разговор и засопели на все лады. Кот и тот, устав высматривать мышей в прохладном подполье, крадучись, забрался к угомонившимся ребятишкам на печь и, свернувшись клубком, завёл свою мурлычную песню …

Спокойно и радостно было на душе у хозяина этого крепкого дома Мефодия Егоровича Скалкина. Большая радость в крестьянской семье случилась – и брат с войны живым вернулся, и нежданная, негаданная прибыль с выгодной перспективой в хозяйстве появилась. На том – и, слава богу!

***

Широки и привольны подмосковные просторы! Куда ни глянь, всюду – леса дремучие, луга бескрайние, болота топкие, с гатями и тайными тропами, протоптанными странниками да молитвенниками, стремившимися попасть в чудный белокаменный город Москву и самолично поклониться православным святыням да послушать благоговейный колокольный перезвон древнерусских церквей.

А сколько озёр и рек в этом благодатном краю! Величественные и судоходные, малые и извилистые, голубыми лентами уходящие в предзакатные дали – они и источник питьевой воды, и водный путь до соседних и дальних мест.

В одном только Дмитровском уезде по притокам матушки Волги и сестрицы её Клязьмы до тёплых и холодных морей ходили тяжелые купеческие и государевы грузовые ладьи. Знай себе – плыви, хоть на юг до Каспия, хоть на север до Балтики, коли нужда такая имеется.

Потому в этих местах и не мостили в старину широких дорог по суше до тех пор, пока не появился прямой торговый путь от Москвы через Ярославль и Вологду в Архангельск, куда прибывали чужестранные морские суда с дорогим товаром.

Грунтовыми дорогами и тропами, будто паутиной, опутаны здешние края с давних пор. А на важных развилках исстари установлены камни-валуны с указанием места. Так что, коли путник налегке, то без труда и напрямик дошагает в Первопрестольную, зная, что от Дмитровского Посада до неё, родимой, всего ничего – чуть более полста вёрст. С Божией помощью и не такое одолеть можно …

Когда-то эти дремучие места на северо-западном рубеже Царства Московского в долине реки Яхромы принадлежали угро-финскому племени меря.

Пришло время, и появились тут могучие воины русичи во главе с князем Юрием Долгоруким, сыном самого Великого Князя Киевского – Владимира Всеволодовича Мономаха. Пришли вместе с детьми да жёнами, чтобы всей дружной общиной построить для себя Посад и сторожевую заставу с крепостью для защиты водного торгового пути к Верхней Волге. Место для новой русской твердыни выбрано было знатное, с хорошим круговым обзором. На крутых северных скалистых холмах Клинской гряды соорудили неприступные укрепления с земляным рвом вдоль высоких крепостных стен.

Основанный рядом с крепостью новый Посад князь Юрий Долгорукий на радостях великих назвал в честь своего новорожденного сына Всеволода41, при крещении получившего имя Димитрий, потому как младенец родился в день поминовения святого великомученика Дмитрия Солунского.

Шли годы, сам древний город Дмитров и старинный Дмитровский кремль множество раз выдерживали осаду и разорение в междоусобных княжеских разборках и при нашествии войск чужестранцев, особенно, в период половецких и татаро-монгольских набегов.

Крепость в течение нескольких столетий более пяти раз разрушалась противником, но вновь возрождалась.

Однажды спасли древний город Дмитров … лягушки-квакушки, что водятся в здешних болотистых местах в огромном количестве.

По старинной легенде, как-то решили враги тайно напасть на крепость. Штурм договорились провести под утро, когда самый сладкий сон на стрельцов навалится. Да вдруг раздался такой громкий лягушиный хор, от которого стражники враз проснулись и на стены забрались, посмотреть, почему с болота такой квакучий шум идёт?

И тут-то они и обнаружили ворогов. А те, испугавшись, что их внезапное нападение не удалось, прочь удрали от Дмитровского кремля, не солоно хлебавши.

С той поры и по сей день символ лягушки в Дмитрове считается главным оберегом, защищающим его жителей от любых напастей. Во времена Смуты и Лжедмитрия II42, пришедшего на Русь с заграничными союзниками захватить силой и обманом Москву и Русский Престол, кремль и сам город Дмитров были напрочь разорены объединёнными войсками польского гетмана Яна-Петра Павловича Сапеги43 и полковника легкой кавалерии Александра Юзефа Лисовского. Тогда враги подчистую разбили все верные Царю казачьи и стрелецкие полки.

Терпеть долгий позор от коварных шляхтичей бояре московские не пожелали и собрали большое войско. Будущий Государь, Царь и Великий Князь Всея Руси Василий IV Иоаннович (Шуйский44) объединил единомышленников и повелел молодому героическому Воеводе, своему четвероюродному племяннику князю Михаилу Васильевичу Скопину-Шуйскому, поскорее изгнать захватчиков, ибо «каждый обязан держать и защищать от чужаков отчину45 родную»!

Оставив в разрушенном Дмитрове в живых не более ста душ, гетман Сапега едва успел убраться с русской земли. Сгорел дотла Дмитровский кремль, а вот пятнадцатиметровый земляной вал вокруг крепостных стен ничуть не пострадал…

Год за годом, город, а с ним и застава будто сказочная птица Феникс возрождались из пепла, прирастали населением и посадскими постройками, широкими слободами, мощёными улочками, красивыми купеческими дворами да бесчисленными крестьянскими хозяйствами.

Вновь отстроены были каменные храмы с шатровыми колокольнями, куда лучше прежних, деревянных.

Так шаг за шагом село Дмитровское возвращало себе городской статус, превращаясь в уездный центр Московской губернии, в котором начали процветать торговля, ремесла, рыболовство и охота на драгоценного пушного зверя, диких кабанов, изюбря и медведя.

В этих богатейших лесных и речных местах, где бьют из-под земли живые ключи с хрустально чистой водой, образуя многочисленные природные озера и протоки, завсегда водилось много рыбы.

А из вечных болот, как и встарь, доносилось громкое пение квакушек. Потому-то и облюбовали заповедный Дмитровский край дикие гуси, журавли, утки и многие другие перелётные птицы. К тому же умелые и предприимчивые люди построили искусственные пруды и наладили выгодное разведение осетровых пород для снабжения Царского Двора.

Возрождённая Дмитровская застава продолжила служить верой и правдой Отечеству, являясь северо-западным форпостом Московской Руси. По Указу Государя, Царя, Великого Князя всея Руси Фёдора III Алексеевича46 в Дмитрове появился вскоре новый военный округ, и начало формироваться стрелецкое войско.

Владел же этим городом и ближайшими к нему сёлами, князь Юрий Алексеевич Долгоруков, которому, как лучшему другу-боярину, молодой Московский Царь по великой милости своей пожаловал в управление собственную вотчину за верную службу и многочисленные победы в Русско-польской войне.

Но главное – за радение во благо Самодержавия и скорую расправу над войском «бунтовщика, вора и богоотступника Стеньки Разина» …

Именно так сообщалось в летописях, и так пересказывали историю старожилы Дмитровского уезда своим внукам и правнукам. А чей дед или отец сам был участником былых сражений, тот и вовсе, не только словом, но и делом старался передать истинные знания подрастающим отрокам в своём роду, которым предстояло в назначенный срок встать на защиту родной земли.

Сия участь не обошла стороной и вахмистра Скалкина, героя битвы под Полтавой, вернувшегося в родные места по тяжёлому ранению.

Сам же Кондратий, лично не раз видавший Петра I Алексеевича и получивший из его рук серебряную медаль «За Полтавскую баталию»47 и пожизненно назначенное государем ветеранское жалованье за увечья на войне48, сделался в Дмитровском уезде живой легендой и примером молодым рекрутам, будущему пополнению Русской армии…

***

Шло время, память сохраняла самое лучшее, выбрасывая боль и страдания. Кондрат Скалкин, никак не мог забыть свое ратное прошлое, потому сны его были часто о войне, да и рассуждения, и воспоминания. Бывало погасит он лучинку, прислушается к своему соседу – старому сверчку за печкой, лежит с закрытыми глазами, положив руку под голову, ждёт, зовёт сон грядущий, а тот не торопится! Встанет ветеран, выйдет босиком в сени, зачерпнёт ковшом деревянным водицы родниковой из ведра, что завсегда на лавке стоит, снова ляжет в свою холодную бобылью постель и ворочается, ворочается до полночи с боку на бок, негодуя на самого себя за всё подряд в дело и не в дело. Когда рекрутом был мечтал хоть на часок бы подольше поспать, пусть бы сижма,49 и в одёже, а тут и кровать дубовая, силу телу даёт, перина перьевая, подушки из гусиного пуха, а сна доброго нет! Вот и крутит он в памяти своей случаи из прошлого своего…

Чаще всего он вспоминал один из самых, по его мнению, важных моментов, когда за чудесное спасение Василия Татищева, своего ближайшего соратника по государственным делам, царь-батюшка на торжественном построении всех гвардейских полков похвалил вахмистра Кондрата Скалкина и заметил, что не каждый иноземный воин способен своей грудью товарища в бою закрыть… Растрогался тогда Кондратий, не сдержался, затрясло его всего в мелком ознобе, мурашки до макушки добежали и пробили царские добрые слова могучего воина на горячую слезу … Сморгнул он разом сырость с глаз, а глядь, сам государь и тот у себя глаза вытирает, а вслед и многие братцы - гвардейцы…

Таков уж был государь – батюшка Пётр Первый Алексеевич, уважал он смелого и доблестного солдата, а о раненых и увечных воинах заботился по-отечески. Ибо был искренне убеждён, что «никто больше призрения50 не заслуживает, как болящий солдат и военный ветеран!»

Обращаясь со словами благодарности к Русскому воинству, государь был горд и счастлив, как никогда!

– Спасибо, дети мои, за неслыханную по красоте, славную викторию, навсегда стёршую Шведскую империю с карты могучих держав Европы! Всем известно, что за два месяца неприятель предпринял двадцать штурмов Полтавы, бросив на крепость лучшие свои силы. Падение русской цитадели открыло бы Королевской армии Карла XII прямую дорогу на Москву. Исхода сражения с напряжением ждали союзники шведов – Турция и Крымское ханство, готовые, в случае победы супостатов под Полтавой, немедленно выступить сообща против России. Но вы ни разу не дрогнули! Потому как сражались не за Петра, но за государство Российское, за род свой и за своё Отечество. Оттого подвиг ваш не померкнет в веках! Вкус победы сладок и приятен. Спасибо, герои! Вот такими молодцами отныне наполнится наше Русское войско! – вручая медаль «За Полтаву» вахмистру драгунского Азовского полка Скалкину, Петр I неожиданно схватил в охапку и без того взволнованного ординарца Василия Татищева и трижды порывисто расцеловал Кондрата.

Прозвучавший рядом голос командира вернул своего спасителя из ступора от нахлынувших чувств в текущий момент:

– Ну, как, Кондраша, не вскружилась ли головушка от царских лобызаний? – в шутку спросил поручик взволнованного героя.

– Никак нет, Ваше благородие! Однако ж крепкая хватка у царя-батюшки, а табачищем, похлеще мово в нос так и шибануло… Никакая молодка из таких объятиев непомятой не вырвется! Ажно дух перехватило, кады он меня сграбастал, будто в клещи ухватил! – ответил шутливо Кондрат.

– Он таков! Всё с душой и страстью вершит – и любит, и рубит! – согласился Татищев.

– Я от радости такой и умываться боле не охота, благодать бы не смыть, да, гляди, лекарь настоит, придётся подчиниться … – добавил гвардеец, заговорщицки улыбнувшись командиру.

– Ну, ты и шутник, Кондратий! Мне тебя будет недоставать … – с искренней грустью, обнимая на прощанье ординарца, сказал Василий Никитич своему верному ординарцу.

Сам же Кондрат готов был служить и далее, да проткнутая вражеским штыком грудь его свистела и сочилась сукровицей так, что не давала лёгкости дыханию, а искалеченная правая нога, сросшаяся криво, на всю жизнь осталась хромой. Какая уж тут служба?

Быть же обузой полку он не желал. На паперть идти и милостыни просить – тоже не прельщало. Тогда и предложил командир Василий Никитич в благодарность за своё спасение, по его барским словам, «малую скромную помощь», а на деле – приличную сумму, хватившую отставному драгуну Азовского полка не токмо на выкуп Вольной у барина, постройку добротного крестьянского дома в родном сельце Залесье, но и мельницы-крупяницы, а вскоре и на обустройство пасеки.

Ни Татищев, ни Скалкин даже не догадывались тогда, что вскоре выйдет новый царский Указ Петра I, который надумал провести небывалую военную реформу и на благие дела выделит из государственной казны ежегодную материальную помощь семьям убитых на войне и назначит жалованье увечным воинам…

Сам же Василий Никитич Татищев вскоре по решению Петра I Алексеевича отбыл надолго в Европу, продолжать обучение точным наукам и артиллерийскому делу. Послал его царь с дальним прицелом, потому как наметил усилить своими, российскими учёными профессорами Школу математических и навигацких наук для подготовки артиллеристов, инженеров, моряков армии и флота, открытую в Москве, в здании Сухаревой башни ещё в январе тысяча семьсот первого года. Через четырнадцать лет Навигацкие классы переведут в новую столицу Санкт-Петербург. Как раз на их основе Самодержец и организовал первую в России Морскую академию. Так на несколько лет разошлись жизненные дороги Василия Татищева и Кондрата Скалкина, но не была позабыта – позаброшена главная цель, двигавшая ими и тысячами верных соратников Петра Великого – развитие и укрепление Государства российского.

Глава вторая

Сельцо Залесье

«Кто презирает ближнего своего, тот грешит;

а кто милосерд к бедным, тот счастлив».

Притчи 14:21

***

Заповедны и примечательны земли Дмитровского уезда! Не только рыбаки, но и знатные охотники завсегда проживали в этих краях, богатых пушным зверьём, дикими фазанами, косулями и изюбрем. Как раз на выхлопотанном для своего ординарца – спасителя Василием Татищевым участке, что на правом берегу малой реки Субыч – притоке Лутосни, и построили со временем братья Скалкины свою мельницу. Сама же река, давшая имя всему Лутосненскому стану, наполняясь притоками – Кимерша, Субыч да Афанасовка, была широка, полноводна и богата на всякую ценную речную рыбу, поставляемую к Царскому столу с давних пор.

Уж более десятка лет пролетело в трудах и заботах с того памятного весеннего вечера, когда вернулся в родное Залесье отставной унтер-офицер Кондрат Скалкин. Много сделано за эти годы. Только, как был он одиноким и холостым, так таким и остался.

«Каждому – своя судьба Богом дана» – с грустью размышлял он, занимаясь наравне с братом Мефодием общим семейным хозяйством. Единственный племянник Стёпка вырос за это время, превратившись из шаловливого и непоседливого мальчишки в степенного и толкового подростка. Крепкая многолетняя привязанность паренька и его друзей к добродушному Кондрату подтолкнула героя Полтавской битвы к хорошей мысли: начать учить крестьянских ребятишек азам грамоты, а главное – уму-разуму, наподобие первоначальной муштры в армии, чем и занимался бывший вахмистр в своем эскадроне, обучая прибывших новобранцев.

Кондрат Егорович ясно помнил, как двадцатилетним деревенским несмышлёнышем из забытой Богом глухомани попал он в Преображенский полк, возвратившийся в свои казармы после славного второго Азовского похода51, потеряв в боях много воинов. Тяжело далась молодому царю Петру его смелая попытка «прорубить окно» в Чёрное море через захват турецкой твердыни, крепости Азов, а вот захватить Керченский пролив пока не получилось …

Молодой, ещё даже не начинавший бриться, Кондрат, даже среди гренадёров-преображенцев выделялся высоким ростом, да и силушкой бог доброго молодца не обидел. Да вот без начальной подготовки и ему туго пришлось в армии на первых порах. Тем более что времени на долгую муштру новобранцев у царя-батюшки не было. Петру Первому Алексеевичу понадобилось срочно увеличивать своё войско, ибо тридцатого августа тысяча шестьсот девяносто девятого года он официально от имени Русского Царства объявил войну52 Шведскому королю Карлу XII и его союзникам. А вот союзники России подкачали и быстро отказались от прежних своих планов.

Осталось необученное Петрово Войско лицом к лицу с регулярной Шведской армией. Так что, попав под Нарву, такие же, как Кондрат, не нюхавшие пороха, молодые солдаты-«желторотики» в боях учились, как нужно грамотно воевать, чтобы и доблесть проявить, товарища защитить и себе жизнь сохранить.

Помня про свой горький опыт, отставной драгун решил приобщить деревенских лутосненских мальчишек к военному делу и важным для жизни наукам. Вот и потянулись к дому Кондратия местные пацанята, чтобы перенять у старого лихого вояки не только умение читать, писать и считать, но и освоить под его руководством ловкие приёмы конного и рукопашного боя. А ещё понравилось ребятам всем вместе дружно шагать в общем строю и упражняться во владении холодным оружием или ружьём-фузеей.

Только поначалу Кондрат раздавал «мальцам» деревянные, искусно сделанные мастеровыми мужиками плотниками на манер настоящих палашей и солдатских фузей сабельки и ружьишки. Радовались, глядя на своих сыновей отцы, а сам Кондрат всё чаще отмечал именно троих закадычных дружков – племянника Стёпку да товарищей его, Афоньку Сурнова и Тимошку Лебедева, считая их самыми способными и ловкими из всех сельских ребят.

Глядя на деревенских подростков, сорокадвухлетний Кондратий Скалкин бывало задумывался и о своей одинокой доле. За пару последних лет от этой глодавшей его изнутри душевной печали он понемногу начал утрачивать молодецкий отблеск в своих голубых глазах. Стал сутулиться, словно желал при своём богатырском росте спрятаться от любопытных расспросов односельчан. Не то, чтобы лутосненский мельник себя неважно чувствовал, но временами он впадал-таки в тоску и кручину… Правда, все равно был уверен, что у него впереди есть время, потому на ближайшее будущее наметил в мыслях много важных дел.

«Скоро в Залесье сельскую церковь откроем, священника пригласим, всё для людей польза будет. Хорошо бы с барином Плещеевым поговорить, чем мы с братом Мефодием ему ещё подсобить сможем. Расходов много. Вот бы детворе крестьянской школу справить. Впрочем, школа-то пока подождёт… Надобно мост возвести через реку, он перво-наперво нужен. Не дело, что наши бабы до самой поздней осени в лес за грибами и ягодами через реку вброд и вплавь добираются, потому и мрут в молодом возрасте от всякой простудной хвори… Вот, ещё бы фелшара подходящего к нам в стан привезти, пусть бы тут и жил, в самом Залесье. А до того ещё надо всем миром собраться и построить ему и добротную избу, и дом под гошпиталь. Пускай врачует народ по науке, хватит им по знахаркам бегать» …