КАВАЛЕРГАРДЪ. Пётр I и Екатерина I. Создание кавалергардии

Много добрых планов было в голове у Кондратия: «Ничего! Вот поправлю, малость здоровьишко, успею с братом, да сотоварищи и эти дела свернуть! Мой гроб ещё деревом в лесу на ветру шумит да птичьи гнёзда держит, соловьиные песни слушает».

Честный был человек Кондратий Скалкин и трудолюбивый. Потому и уважали его и стар, и млад во всём Дмитровском уезде: и земляков в ратном деле не посрамил, и не зазнался, когда зажил вольным и побогаче других...

Подросшие воспитанники своего учителя и наставника не забывали, вечером ли, в праздники ли, а заходили проведать Кондрата Егорыча и поговорить с ним о жизни и будущем. А то и послушать поучительные рассказы о ратной службе в Преображенском полку и истории о боевых делах молодого царя Петра I.

При этом во всех подробностях, по просьбам ребят, Кондратий описывал подмосковную царскую вотчину, село Преображенское, с красивой церковью, богатыми дворцами да боярскими теремами и Солдатской слободой, раскинувшейся рядом с живописными садами, среди рукотворных прудов, поросших разноцветными ирисами и белыми водяными лилиями.

Так постепенно у Афоньки Сурнова, а в особенности, у его дружка Тимохи Лебедева сложилась заветная мечта попасть на службу непременно в преображенцы …

О разном дозволялось молодежи и односельчанам общаться с бывалым воином и рачительным хозяином, но только не моги никто из них, (ни боже мой!) заводить запретную тему – о его затянувшемся одиночестве…

***

У большинства людей бывает душевная тайна, вот и у Кондратия была такая, о которой он с грустью всё чаще вспоминал, когда мысли о прожитом не давали ходу его мыслям…

Случилось это давно, когда, будучи ещё отроком, пас он барских коз и овец вместе с товарищем Минькой Пушкарёвым и его младшей сестрой Дуняшкой. Миньку, как и Кондрата, через пяток лет в царёво войско забрили… С тех пор в родном Залесье надолго потерялся его след …

И вот ту самую Дуняшку-то, вернувшись после ранения в своё сельцо, Кондрат как-то повстречал на узкой тропинке. И сердце его забилось от радости и счастья. Как будто прежде жизнь он свою проживал при тусклом свете луны, и только, взглянув теперь на Дуняшу, впервые увидел пламенное солнце. И природа вокруг заиграла яркими красками, запела на все лады весёлыми птичьими голосами.

Весна разбудила в нём спящую мужскую силу, в сердце солдата ворвалась настоящая любовь… Решил тогда бравый отставной вахмистр тайно разведать, как спустя годы, Дуняшина жизнь устроилась? Узнал, что уж с давних пор служит она экономкой у местного помещика Василия Степановича Плещеева и сама живёт не хуже барыни. Да только вот разное, не всегда доброе о ней люди рассказывали, отчего у Кондрата, будто тяжёлый камень к душе прилип.

…В далёких воспоминаниях Кондрата Дуня в своём перешитом после матери старом сарафане была вовсе обычной: жиденькие, будто соломенные косички, веснушчатый вздёрнутый нос, озорные серые глаза с хитрым прищуром да тонкие босые девчачьи ножки, «как у козы рожки» … Но, спустя годы, расцвела, приосанилась и … из забавной «утицы-лысухи», что любят бегать по болотам, ступая по воде своими голыми широкими лапками, неожиданно превратилась в девицу-красавицу, коса до пояса. Как такую не приметить?

Вот и барин Плещеев по новому приезду Дуняшку разглядел и из других молодых крестьянок выделил. Сначала велел в барском доме прислуживать им с барыней за обедом, а потом ... Смелая и весёлая, Дуняша очаровала стареющего богатого помещика своей статью и ловкостью. А уж как она петь любила! Глубокий, чарующий голос девицы, доносившийся по вечерам из её комнаты, так и манил, так и звал к себе …

Не удержался барин, сорвал цветок вешний. Ничего особенного по тем временам: на то оно и крепостное право! Да только Дуняша не другим чета оказалась. Не сочла она случившееся между ними страшным грехом, а приняла как подарок судьбы.

Частые тайные встречи продолжались всю пору цветения садов и пения соловьёв. Сладка оказалась запретная связь для стареющего Василия Степановича, будто невидимой паутиной, опутала его жаркой страстью… А Дуняша ещё пуще прежнего расцвела, да, знай, весело и задорно хохочет, песнями нежными в свои объятия зазывает …

Вот уж и барыня Катерина Ивановна заподозрила неладное. Барин - то её саму старше на двадцать лет. Выходя замуж за состоятельного сорокалетнего графа, отставного генерал-лейтенанта из известной военной династии Плещеевых, юная графинюшка Катенька не понаслышке знала о барских «гаремах» из крепостных девушек. В дворянских усадьбах, как и в усадьбе её отца, таких молоденьких, бесправных и безропотных рабынь именовали в те годы «серальками»53.

Помещица Плещеева не думала - не гадала, что, вырастив сына-офицера Лейб-гвардии Семёновского полка, спустя двадцать лет супружества престарелый муж её вдруг пустится во все грехи тяжкие и заставит её ревновать к крепостной девушке! Судит, ругает своего венчанного законного супруга за такой неосмотрительный поступок. Да только Плещееву, как с гуся вода!

Впрочем, влюбившемуся не на шутку, благородному и щедрому Василию Степановичу Плещееву были вовсе не чужды нормы морали и человечность. Вскоре Дуняша повелела сельчанам называть себя гордо и почтительно – «Евдокией Парамоновной» и получила из рук «доброго» барина связку ключей от всех погребов, кладовок и амбаров поместья, став экономкой. Сытая жизнь девушке пришлась по вкусу, а уж особенное внимание барина и вовсе сделало её важной среди всех местных крепостных девиц…

***

В довольстве и удовольствиях прошла жаркая летняя пора и тёплая осень, ноябрьские нудные и холодные дожди совпали с отъездом «доброго батюшки-барина» с супругой на зимние месяцы в Москву. Для весёлой и беззаботной экономки свет-Евдокиюшки настали тоскливые дни, когда от каждого запаха всю её выворачивала изнуряющая рвота. С раннего утра она шла в погреб за солёными огурцами и квашеной капустой, тем и спасалась. Спустя некоторое время тошнота прошла, как и не бывало, но стал быстро расти живот, а грудь стала будто каменная и тяжёлая…

«Полна! Как есть, полна! Доигралась, Дуняшка!» – поняв окончательно своё состояние, подумала Евдокия. Делать нечего, оставалось ждать подходящего срока …

… В один из морозных февральских вечеров в неказистый домишко Акулины Рябой, одинокой старой бабы, что проживала на краю села и слыла местной колдуньей, тайком пришла молодая экономка барина Плещеева.

– Здорова ли, бабка Акулька? – спросила Евдокия, быстро входя и плотнее закрывая низкую дверь в горницу знахарки.

– Не жалюсь! А тебе чаво на ночь-то глядя? – спросила седая и крепкая ещё на вид старуха, опрятно одетая в стёганую безрукавку, надетую поверх серой шерстяной кофты, заправленной под широкую юбку из домотканого грубого холста. Повернувшись к незваной гостье, хозяйка присмотрелась, а затем многозначительно ухмыльнулась, отойдя к печке.

– Не прогоняй! Помоги лучше! Скоро мне уж время опростаться, может, ноня, а, может, завтри. Не нужен мне сей греховный плод, я знаю, что грех это! Да коли бы греха-то боялась, не случилось бы того, да и не пришла бы к тебе середь ночи. Говорят, ты травы разные знаешь, дай чего испить, пущай бы вышел сам и помер… – не дождавшись приглашения, девица села на лавку у тёплой печки и вызывающе уставилась на колдунью, всем видом давая понять, что в долгу за содеянное чёрное дело не останется.

– А коли сама кончисси, как быть? – вдруг спросила старуха.

– Знать, такая судьба моя… А, как опростаюсь да выживу, расплачусь с тобой, как скажешь, – девушка, почувствовав надежду на исполнение своего желания, приложила руки к груди и прошептала: – Мне бы только скинуть… А там я тебе, што хошь!..

– Стара уж я, «што хошь» просить. Пошто ж ты к повитухе не пошла? Али Мотря Лебёдка не принимает таких, как ты? Ну, скидай шаль-то, раздевайся и ложись, погляжу, как там он лежит, да кады на божий свет собираца…

– Щас я … К Лебёдке никак нельзя! Она на расправу скорая, ещё кнутом отходит за такую просьбу. Вон в прошлом годе, как она девку-то из соседнего хутора прогнала… Не, мне к ней никак нельзя!.. Ну, куда мне?.. – Евдокия засуетилась, готовая на любой тайный сговор…

– Дык вот, иди, ложись на лавку, да подол задери, а то мало ли чего… – старуха обмыла в деревянном ведре руки и подошла к девице.

Потрогав и помяв живот, положив руку на низ, она закрыла глаза и прошептала какие-то непонятные слова. В этот момент ребёнок начал волноваться и биться ножками и ручками.

– Ишь, каков! Жить, говорит, охота! Просит не губить. Сильный! Ну, что скажешь? Решайся! А я покуль дровец подложу да в чугуне воды нагрею. А надумашь дитё оставить, так чайку попьём с тобой, а завтра с рассветом домой пойдёшь, сынка своего ожидать. Скоро уж он, можа, дней пяток ещё ему во чреве твоём греться… – Старуха зачерпнула ковшом воды из ведра и наполнила чугун…

– Не надо мне его! Вот, возьми, пущай, как задаток, будет… – девушка суетливо сняла с себя серебряные серёжки, трёхрядное монетное монисто и колечко с камушком, мигнувшее приветным зелёным огоньком в лучах пламени лучины, горевшей над столом. Решительно положив на край чисто выскобленного стола всё своё богатство, Евдокия спокойно и хладнокровно посмотрела на старуху.

– Ну, раз так, то щас я тебе отвар сготовлю, а потом сотворим дело … – старуха, будто того и ждала, в мгновение ока приосанилась, поправила повойник54 и платок, и, словно помолодев, быстро вышла в сени…

Не было в тот момент у Евдокии ни страха за свою жизнь, ни сожаления, а только настойчивое желание освободиться, как можно скорее, от своего нежеланного бремени.

В низком и крохотном доме стало вскоре совсем тепло. Чёрная кошка, сидя на печи, прищурившись, внимательно рассматривала засидевшуюся гостью, сверкая жёлтыми хищными глазами. В маленькое, затянутое бычьим пузырём окно неистово рвалась суровая февральская метель, а из соседнего леса доносился протяжный волчий вой… Опасная пора волчьего гона! Не позавидуешь конному и пешему, оказавшемуся в дороге в такой тёмный час…

Знахарка знала своё дело! Приготовленный отвар вскоре подействовал, и Евдокия ощутила необыкновенную лёгкость во всём теле. Старуха, привязав девицу под грудью к широкой лавке, вложила ей скрученный платок в рот и завязала концы сбоку. Следом она зажгла сальные свечи и достала из чулана чёрную от копоти икону. Взглянув на которую, уже плохо соображающая Евдокия вдруг заметила рога у изображённых Богоматери и младенца…

Острая боль вскоре пронзила её чрев. Девица закричала, как раненный зверь, издав жуткий утробный вопль. Старуха, не обращая внимания на девицу, монотонно бормотала непонятные слова, явно торопясь успеть произнести магическое заклинание до того, как произойдёт то важное, ради чего она старается, рухнет сдерживающая вселенское зло невидимая стена, и высвободится тёмная сила …

Пронзённая жуткой болью, Дуня резко откинулась головой назад, выгнулась в судороге всем телом и потеряла сознание. Старуха окровавленной рукой дважды наотмашь ударила её по лицу и скомандовала: «Очнись! Очнись, говорю!» И тут же глухим грудным голосом продолжила: «Иродиада – адаидори, чертородица, прими младенца!» …

Двое суток, пребывая на грани между жизнью и смертью, Евдокия пролежала в бреду. Необычные и жуткие видения пугали её, она силилась прочитать молитву, но слова святой молитвы путались. Ей казалось, будто она бежит куда-то в жутком страхе, а мерзкие безобразные бесы и голые, полуистлевшие мертвецы, преследуя, нагоняли её и цепко хватали за ноги и за руки … На третий день к вечеру Дуня очнулась и обнаружила себя лежащей на лавке под стёганным одеялом. На её животе безмятежно спала та самая чёрная кошка и громко мурлыкала. В углу возле печи на низкой скамейке сидела старуха и перебирала сушёные травы.

– Очнулась? – не поворачивая головы к Евдокии, спросила она. Долго ты спала, краса-девица! Ну, бывает и так. Вот щас на ведро сходишь, оправишься, и полегче станет.

Акулина встала, поднесла к лавке помойное деревянное ведро и помогла Евдокии сесть на него. Тут же из нутра будто оторвалось что-то и упало на сухое дно ведра вместе с мочой. Горячая густая кровь вышла следом, облегчив тянущую боль и страдания.

– Ну-ка, дай гляну! – старуха усадила Евдокию на лавку, прислонив её спиной к стене. – Ну, вот и очистилась. Большой был плод, крепкый. Ну, не первый и не последний … Щас посиди, малость, дам тебе отвару, посля походим с тобой тут чуток, а, как сойдёт грязная кровь, тады полежишь малость. Живучая ты! Ишь, исхудала как! Ну, ничаво, наешь бока, придёт твой час … – старуха, казалось, была доброй и жалела девку.

– А куда ж ты мово … ну, плод – то куда подевала? – тихо спросила Евдокия.

– Да, вот, подявала! Не твово ума дело! Али назад запхать хошь? – сердито огрызнулась старуха. – Накось вот, испей малость … – Акулина поднесла Дуняше миску с бульоном и потребовала выпить его до дна.

То ли девушка была крайне слабой, то ли давно не ела ничего, только с первым глотком почувствовала она приторную тошноту и мелкую дрожь во всём теле, а уж с третьим – охватил её, вдруг, нестерпимый голод.

Осушив содержимое миски, Дуняша глубоко вздохнула и, наконец, ощутила, как по её организму разлилась живительная и согревающая сила, отчего в лицо ударил жар, а на сердце стало как-то радостно и легко.

– Мастерица ты, тётка Акулина! Ни в жизни такого вкусного бульона не пивала! У господ Плещеевых и то не столь наваристый бывает! Внутри ажно всё возликовало …

– А вот и пирожков, красавица, я для тебя состряпала, накось скорей съешь, как свои, пока горячие! – старуха подала на белой тряпице два румяных пирожка, с начинкой из мелкорубленого мяса. – Вкуси и поклонись трижды … Таперь заживёшь, милая, таперь уж всё иначе пойдёт … Не забудь кажный раз на полную луну в лесок дары носить да его «Свово Избавителя» с поклоном земным благодарить! Научу посля, как и что делать следоват, – старуха была довольна девкой. А сама будто стала ловчее, проворнее и даже моложе на вид. Щеки её зарумянились, глаза ожили и заблестели …

– Благодарствую, тётка Акулина! Пирожки твои меня, прямо, чудотворной силой напитали! И как это ты так умеешь? Гораздая какая! Зайчатина, аль курёха? – полюбопытствовала Евдокия.

– «Зайчатина, курёха»! – передразнила старуха, озорно взглянув на девицу. Заиц, не заиц, а трепыхался шибко!.. С чем пришла, чаво принесла, из того и пирожков тебе настряпала, эх ты, сама ты – курёха-дурёха! Сумела нажить, сумей и забыть! Костки55 я под одинокой берёзой прикопаю по весне, а то щас-то волки всё под чистую сожрут. Помнишь, ли ту берёзу-то на перекрёстке? Вот там прикопаю. Будет тебе там место памятное. А дары в лесок носить надобно, как я сказала, не забудь! Пройдёт время, попустит, а то и доброго какого хлопчика до тебя допустит, не жадничай токмо и не забывай про дары на полную луну.

– Всё сделаю, как велишь, я теперь твоя должница! – Не совсем ясно расслышав слова старухи, согласилась Дуняша. Поняла только, что та по весне её не рождённого сыночка сама под старой берёзой похоронит. – Храни тебя Христос! – ответила девушка сквозь туманную дремоту и нахлынувшие слёзы.

– Ну-ну! Не лицемерь мне тута! Тяжкый грех невинного душегубства сотворили обе, чаво уж Христа поминать! Таперь ты, девка, не за Ним стоишь, а за другим, … рогатым. Должница ты и есть, тольки не моя, а Евонная, и твоя путь-дорожка в другу сторону повернула. Вовсе не Христос, а нечистая сила ноне твою душу возля себя крепко доржит. Такая, видать, твоя долюшка горемычная. Да ты не дрейфь, эдгих, как ты, по белу свету тьма тьмущая! – старуха вдруг злорадно расхохоталась, обнажив свой единственный жёлтый зуб …

– Что-то плохо я тебя слышу, тётка Акулина! Ох, как спать-то опять охота! – широко зевнув, сказала Дуняша.

– Ну, ложись, поспи чуток. А как проснёсси, тады и домой пойдёшь, – ответила бабка Акулина …

***

С того тайного случая прошло много лет. Жизнь Евдокии шла своим чередом, была её жизнь по-прежнему сытной и беззаботной. Барин Василий Степанович со своей женой Катериной Ивановной приезжали в Залесье каждую весну и оставались в усадьбе на месяц, а то и дольше.

Вскоре был достроен новый барский особняк из камня и кирпича, а рядом артельщики поставили бревенчатый и ладный домик для «душеньки Евдокиюшки» – бессменной экономки Плещеевых.

Замуж Евдокия так ни за кого и не вышла, потому как барин был против, да и сама она не особо того желала. Остыла как-то душа её, очерствела …

Будто и не было в её мыслях никогда никакой мечты о семейном счастье. Да только, вот, в последние годы стала она присматриваться к давнему своему дружку Кондрату Скалкину. Хоть и покалеченный, а хозяйство наладил солидное – не чета другим. Да и братец Мефодий Егорович на хорошем счету у барина.

Раздобревшая и заматеревшая за безбедную вольготную жизнь, Евдокия тоже была искренне рада их с Кондратом случайным встречам. Лутосненский мельник и пчеловод был привлекательным для многих старых дев в Дмитровском уезде. Стесняясь ли своей хромоты, всё чаще Кондрат разъезжал верхом, стремительно проносясь мимо односельчан, с восхищением глядевших ему вослед … Сильный, ловкий, рачительный хозяин и, главное – вольный, Кондрат чувствовал внимание баб и зависть мужиков …

– Слышь-ко, братка, а как ты думаешь, не сосватать ли мне на старости лет Дуняшку Пушкарёву? Видная хозяйка, одинокая, чем ни жена мне? А то одиноко мне вдруг стало в последние годы, – завёл Кондрат как-то вечером разговор с братом Мефодием.

– Что же, дело такое … Хоть и не молодое, но житейское. Только вот захочет ли она? Уж больно строптивая баба получилась из твоей детской подружки Дуняшки! Поговори с ней, что она тебе на это скажет?

– А вот и поговорю! – Кондрат решительно снял свой кафтан со стены, чуть не обломав деревянный шкант56 и стремительно вышел на улицу.

Весенний тёплый вечер, наполненный благоуханием цветущей сирени, вселял в бывшего воина надежду на возможное ответное чувство и быструю победу. Высокое голубое небо, окрашенное пурпурным закатом, нетерпеливо ожидало появления первых звёзд. Скворцы, неустанно соревнуясь в пении, будто провоцировали и дожидались главного солиста-виртуоза – соловья с его трелями и пересвистом, которому самонадеянно стремились подражать.

В соседнем дворе недовольно залаял сторожевой пёс, почуявший позднего прохожего, разбудившего его от сладкого сна. За околицей весело гомонила молодёжь, слышны были звуки балалайки и девичий призывный смех …

Кондрат, не доходя до дома Евдокии, приметил её издали. Она несла небольшую корзинку с рассадой в барский сад.

– Здравствуй, Дуняша! – выйдя наперерез из узорных, кованых ворот усадьбы Плещеевых, поприветствовал он барскую экономку, нарядно одетую в холщовую широкую синюю юбку и белую вышитую алыми цветами рубаху. – Ты такая красивая нынче, будто на свидание собралась. И бусы, и серёжки алые так уж тебе к лицу, Дуня!..

– Ой! Здрав будь, Кондратий! Благодарствую на добром слове! Почто, на ночь глядя, ты тут? Али дела какие? – доброжелательно спросила она, поставив корзинку на пенёк возле входа в сад и ласково глядя на богатыря.

Евдокия была чертовски хороша! Справная и круглолицая, уверенная в свой красоте, она держалась спокойно и маняще.

Убранные в косу, её густые русые волосы, покрытые простой «сорокой»57, касались поясницы. Взгляд умных и насмешливых серых глаз пронизывал насквозь. Она и вовсе не собиралась отвечать на его вопросы, напротив, настойчиво задавала свои.

– Ну, так что же ты молчишь, Кондрат? Зачем же и ты пришёл, на ночь глядя? – повторила Евдокия.

– Что же делать? Раз так, скажу, как есть. К тебе, вот, пришёл я, Дуняша. Спросить решил, прямо глядя в твои глаза: может, пойдёшь за меня? – наконец, ответил Кондратий и, отчего-то пожав плечами, вопросительно посмотрел на Евдокию

– А почто так «скоро» пришёл-то? Надо бы ещё повременить, лет так с десяток, и уж перед самой смертью меня замуж позвать – было б в самый раз … Ты, Кондрат, не шутки ли ради ко мне явился? А? Почто решил, что нынче я не прогоню тебя со двора?.. Эх, ты! А ведь в детстве вместо родного братки был! Я ведь, дурёха, ой как долго ждала тебя! А ты! – … неожиданно всхлипнув, она взяла корзинку и решительно пошла к калитке.

– Погодь, Дуня! Да ну что ты, в самом деле! Я ж сразу думал прийти, как только с войны вернулся … Да ведь до тебя никак не добраться было! Мне и Мефодий брат сказал, что не следует к тебе, мол, барин обоим нам с тобой житья потом не даст! Вот, я и не пошёл тогда … – Кондрат, как юнец, пытаясь оправдать свой промах, искренне признавал свою оплошность и просил прощения, прихрамывая, стараясь идти рядом.

– Нет, Кондраша, кто любит, тот никого не боится! Видать, прошла любовь наша! Не серчай! Ступай с богом своей дорогой. А я уж, как-нибудь, и одна проживу …

– Да погодь, сказал! – Кондрат, ухватив корзину, резко развернул Евдокию к себе лицом. – Не пущу! Раз уж пришёл, изволь выслушать … Не резон мне не солоно хлебавши домой вертаться! Не уверен был, вот и не шёл раньше. Дел было невпроворот, не до блажи! Опять же, без обид, ты ж меня за эти годы ни разу добрым взглядом не приветила. Зазналась ли, а, может, оттого, что у барина в чести` большой? – Кондрат взял у Дуняши корзинку и пошёл рядом …

– В чести`, да без че`сти, Кондраша! – тихо и горько призналась Евдокия. – Не судьба, боюсь, нам с тобой парно жить! Не вьёт гнезда белый лебедь с чёрной лебёдкой! Ты, добрая душа, во Христе живёшь, кровь за родную землю проливал, а я – грешница! Не достойна я тебя, Кондрат! Кабы не любила тебя всем сердцем, согласилась бы, а, может, и сама бы к тебе середь ночи тайком пришла. Давно уж у меня стыда в этом нет! Ночка тёмная любой грех прикрывает! Непутёвая я, грешница, нет мне прощения! – она украдкой смахнула слезу.

Примечания