По следу диверсанта 2. Война невидимок

— Еще раз!

Первым попытался атаковать Виноградов и через секунду уже лежал на матах, скрючившись в три погибели. Следом за лейтенантом майора попытался атаковать Васильев — его постигла та же участь. Потом Агафонов: инструктор перебросил его через себя как молодого жеребенка.

Мы с Сашком решили действовать вместе и изготовились одновременно напасть на инструктора. Но все, что я успел заметить, — это полураскрытая ладонь Леонова, летящая мне точно в переносицу. Потом наступила резкая боль, в глазах засверкали разноцветные искры. Рядом со мной раздались четкие звуки хлестких затрещин и матерная ругань падающего Сокола. В следующую секунду, не успев даже вскрикнуть: «мама», мы оба успешно раскорячились под ногами Ильи Яковлевича.

— Подъем, мешки!

Шатаясь и вытирая кровь с наших разбитых физиономий, мы встали и вытянулись перед инструктором.

— Я удивлен, как вы все еще живы!

Леонов стоял, потирая кулаки, и ехидно ухмылялся.

— С одним стариком впятером справиться не можете.

Все пятеро виновато опустили глаза в пол.

— Ну ничего, не все так безнадежно. Я еще сделаю из вас диверсантов!

Он прошелся вдоль нашего строя, развернулся и удовлетворенно кивнул:

— Да, определенно сделаю. — Потом улыбнулся и добавил: — Ладно, идемте обедать!

Все мои боксерские навыки и тренировки по самообороне без оружия, которой обучались военнослужащие погранвойск, оказались совершенно неэффективными против одного опытного инструктора по диверсионной работе.

Так почти незаметно для нас прошли два следующих месяца. Мы бегали, стреляли, дрались, прыгали с парашютом, совершали лыжные марш-броски на 60 километров, занимались немецким языком. После этих занятий я все еще не мог свободно говорить, но научился довольно хорошо понимать говорящего. А этого уже было немало, ведь, как говорил инструктор:

— Разведчик не должен говорить на языке противника, но обязан понимать его.

Наше обучение проходило в суровых полевых условиях. Инструкторы школы ОМСБОНа учили нас переходить линию фронта, работать в группе, в паре или поодиночке. Обучали основам разведки, топографии и парашютной подготовке, а также работе с самыми разными взрывными устройствами.

Обучали ведению боя в различных условиях и всеми видами оружия, применению боевых отравляющих веществ, а также впервые показали наркотик, который использовался в армии рейха. Этим наркотиком был сильнодействующий стимулятор, более известный в вермахте как «Первитин». Под воздействием этого наркотического препарата солдат мог сутками обходиться без сна, не чувствовал страха, усталости и боли, практически превращаясь в универсального солдата. Только вот о побочных эффектах этой химии немецкое руководство предпочитало умалчивать. Мы изучали свойства самых разных веществ, способных как убить, так и исцелить.

— К веществам, необходимым для жизнеобеспечения, относятся: снотворные, допинговые и асептические… — Леонов поочередно показывал ампулы с препаратами, — запоминайте, это может пригодиться вам в глубоких рейдах в тылу.

Через две недели обучения мы стали делать первые успехи. А именно — сумели одолеть нашего инструктора. Правда, пока впятером. Согласен, звучит это смешно, но тогда нам было совсем не до смеха, ведь в первые дни обучения нам не удавалось даже дотронуться до него, не то что повалить на лопатки.

— Мне кажется, — кряхтел взмыленный Сокол, проползая под колючей проволокой, — что я за этот месяц вымотался настолько, сколько на фронте никогда не уставал!

Мы лишь невесело улыбнулись.

— Соколов! — вдруг донеслось до моего уха.

— Я! — отозвался друг.

— Головка от патефона! — Крикнул майор. — Жопу ниже опусти!

— Есть!

Сашка злобно сплюнул и, подтянув ближе винтовку, пополз дальше. Мы доползли до конца полосы, где нас уже поджидал майор, встали и выстроились перед ним.

Инструктор взглянул на секундомер, кивнул и выключил его.

— Удовлетворительно, но могли бы и лучше, — констатировал он, — пять минут перекур и обратно на полосу.

Все, кроме нас с Петром, достали папиросы и закурили. Я отошел подальше от дымящих товарищей, устало опустился на бревно и блаженно вытянул ноги. После первого месяца учебы я был окончательно уверен в том, о чем говорил выше: «Воропоново» по сравнению с этой школой было просто яслями.

— Ну, ты даешь, Сокол, — донесся дружный хохот разведчиков, — это же надо было так с бревна навернуться, ничего жизненно важного там себе не отбил?

— Да пошли вы, — обиделся снайпер.

Бойцы снова рассмеялись, а надувшийся Соколов бросил окурок на землю, раздавил его носком сапога и направился ко мне. Вслед снайперу опять раздалось дружное гоготание..

Одним из самых запоминающихся уроков в диверсионной школе был тот, где нас учили, как убить себя в случае захвата живыми в руки противника. От японской техники откусывания языка и захлебывания кровью до практически безболезненной остановки собственного сердца без каких-либо медицинских препаратов. За два месяца полностью овладеть подобной техникой было невозможно, но теоретические основы мы запомнили. Ведь на войне бывают самые разные ситуации, и не всегда под рукой оказывается пистолет, нож или граната. Была и другая техника, которая позволяла не убить себя, а попытаться замедлить допросы и выиграть для пленного разведчика время для побега. Одним из теоретиков этой техники был сам начальник войск Особой группы Павел Судоплатов. Именно она и поможет ему впоследствии выжить в тюрьме после ареста по «делу Берии».

— Если попали в руки противника живыми, — рассказывал майор Леонов, - вы должны постепенно переставать отвечать на вопросы. Каждый день незаметно выбрасывать половину еды. Через неделю - полный отказ от пищи и полная симуляция ступора. Не реагировать на происходящее, на вопросы и боль. Если вы покажетесь противнику важными, вас будут вынуждены перевести в лазарет. Это остановит допросы, и на какое-то время следствие встанет. Вас начнут кормить медикаментозно, и силы немного восстановятся. За это время, которое вы будете находиться в лазарете, вы должны придумать, как сбежать из плена. Это единственный шанс выжить!

Через неделю мы стали отрабатывать захваты «языка». Применялись различные сценарии, такие как: захват в городе при плотном скоплении людей, захват в здании, причем мы не знали заранее, в какой именно комнате или на каком этаже находится объект. Особый упор был сделан на захват в транспорте. Это мог быть любой вид транспортного средства: велосипед, мотоцикл с коляской, без коляски, легковой автомобиль, автобус или бронетранспортер. Мы поочередно отрабатывали захват на всех этих видах транспорта.

— В этом БТРе, на правой скамье в центре, сидит человек, и ваша задача — захватить его живым, – проинструктировал майор и уселся на то самое место немецком бронетранспортере.

Один из курсантов, изображавший водителя, завел бронемашину, и БТР, рыкнув двигателем, тронулся с места. Когда машина приблизилась к месту засады, Агафонов и Васильев повалили на дорогу прямо перед ней заранее подпиленную ель. После того как бронемашина остановилась, разведчики окружили ее и обстреляли, после чего забрались в десантный отсек и перестреляли манекены, имитирующие солдат. Леонов и курсант не пострадали.

— Хорошо, теперь усложним задачу. Вы не знаете, где именно сидит объект, ваша задача — захватить его живым.

В этот раз майор не стал сам изображать этот объект, его заменил один из манекенов, на котором инструктор нарисовал красную мишень. Условная засада повторилась, но захватить объект «живым» с первого раза не получилось. Когда Леонов осматривал манекены, оказалось, что все они — с простреленными головами.

— Плохо, отрабатываем еще раз!

Потом еще раз, еще раз, еще и еще. После недели такого оттачивания наш инструктор наконец сам взял на себя эту роль и уселся в бронемашину. Условный захват был повторен нами без единого нарекания, на майоре Леонове не осталось ни единой царапины. Тогда он впервые и искренне похвалил нас, отметив, что каждый из нас, бывший пограничник, прошедший мясорубку июня сорок первого, один стоил десятка гитлеровцев.

Кульминацией нашего обучения стало недельное выживание в лесу без какого-либо снабжения, и к апрелю мы были готовы вернуться на фронт уже совершенно другими людьми. Но Леонов не собирался так просто отпускать нас, майор придумал для группы последний экзамен.

— А что будет, если мы провалим его, товарищ лейтенант? — спросил Агафонов у Николая.

— Не знаю, — пожал плечами командир, — меня за два месяца до них из разведшколы вышвырнули. Спасибо Давыдову, что хоть под трибунал не отдали.

— Вы так и не рассказали, что произошло тогда, — сказал Юрий.

Виноградов опустил взгляд себе под ноги, сделал глубокую затяжку и выпустил из груди густую струю дыма.

— Потом как-нибудь расскажу…

Виноградову было больно вспоминать зиму 39–40 годов. Он, на тот момент курсант-отличник ленинградской разведшколы, вернувшийся из своего первого рейда по финским тылам, узнал из письма младшего брата, что их мама серьезно больна. Время было военное, и его никто бы не отпустил в город, чтобы проведать ее. А тут как назло — новое задание, командование требует привести какого-то важного «языка» с той стороны.

В ту же ночь капитан Давыдов повел группу из трех курсантов через линию фронта. И надо же было такому случиться, что рядом с домом, где обосновались финские офицеры, находился лазарет. Николай знал свою мать: она была гордым человеком, работала детским врачом в ленинградской больнице, всегда ставила свое здоровье на второе место и никогда бы не воспользовалась теми медикаментами, что хранились под ее надзором, для себя самой. Поэтому Виноградов, который остался страховать товарищей на улице, решил, что за те пару минут, пока он будет обворовывать вражескую лечебницу, ничего страшного не случится, оставил свой пост и пробрался туда. Антибиотики, обезболивающее — все, что мог унести, рассовал по карманам и уже собирался выходить, как вдруг услышал звук подъехавшего грузовика. Не прошло и пары секунд, как ночную тишину разорвали звуки яростной перестрелки.

В ту ночь в своем желании помочь матери лейтенант стал виновником гибели своего товарища и чуть было не погиб сам. Тяжело раненого «языка» удалось доставить к своим, но потеря товарища полностью была на его совести. На следующую ночь Николай собрал все медикаменты, которые сумел вынести со склада, и, перебравшись через бетонный забор, опоясанный колючей проволокой, помчался на северную окраину Ленинграда к своему дому. На пороге его встретил брат Виктор, а мама лежала в постели с сильным жаром.

— Колечка, — радостно улыбнулась она и попыталась встать.

— Лежи, лежи, мам, я ненадолго, — он наклонился и поцеловал ее в пылающий пламенем лоб, — принес тебе лекарства кое-какие…

— Тебя надолго отпустили? — спросила она.

— Э-э-э, — замялся Николай, — на пару часов, уже нужно возвращаться.

— Даже не поужинаешь?

— Нет времени, мам, я еще забегу!

Он попрощался с ней и направился к выходу.

— Постараюсь раздобыть еще чего-нибудь, — сказал он брату.

— Ты что, из части сбежал? — удивленно спросил Виктор.

— Нет, ты чего, отпустили… ненадолго, — соврал Николай, — ну все, братишка, я пошел, до скорого!

Выбежав из дома и на секунду остановившись в арке, Николай немного отдышался и припустил обратно в школу. А там уже знали, что курсант Виноградов самовольно покинул секретную воинскую часть. Проверяющий из округа решил навестить будущих разведчиков и поинтересоваться, как продвигается их обучение. И на поверке выяснилось, что одного из курсантов нет на месте. Когда Николай вернулся, школа уже была поднята по тревоге на его поиски. Только благодаря отличиям в учебе, двум успешным рейдам в финский тыл и личному ходатайству капитана Давыдова Виноградова не отдали под трибунал, хотя за такой проступок ему светили очень серьезные последствия. Он был сразу же исключен из школы, лишен всех наград и отправлен обратно в пограничную часть, откуда и прибыл на обучение.

В марте 40-го мамы не стало. Виктор писал Николаю, что она ждала его до самого последнего вздоха, а сам Николай в это время уже давно находился за сотни километров от родного Ленинграда, на погранзаставе в Западной Украине. Летом 42-го Николай потерял последнего родного человека. При попытках вырваться из окружения дивизия, в которой воевал Виктор Виноградов, была полностью уничтожена немцами на Волховском фронте.

С тех пор его больше никто не ждал домой. Да и был ли у него вообще теперь дом, он не знал. Оставалось только одно — сражаться, пока жив.

Глава 3. «По данным агентурной разведки…»

К зиме 1942–1943 годов стремительное наступление вермахта на Восточном фронте остановилось. Советские войска перешли в крупное контрнаступление по всему фронту. Отдельные части, успешно прорывая оборону немцев, продвигались на сотни километров. Германское командование больше не тешило себя надеждами на быстрый разгром Красной армии и начало проработку плана дальнейших наступательных действий на летнюю кампанию 1943 года. Сегодня с германскими войсками сражалась уже не та Красная армия, которая летом–осенью 1941 года отдавала немцам свои территории, оставляя на полях сражений целые полки и дивизии. За два года советские войска приобрели огромный опыт ведения войны, а после поражения вермахта под Москвой и Сталинградом Красная армия полностью развеяла миф о непобедимости германской военной машины и заставила немецких генералов считаться с собой. В германском руководстве начались споры и разногласия. Гитлер настаивал на сражении за каждый клочок завоеванной земли, а его генералы считали, что необходимо сменить тактику и начать войну «движений и маневров».

К единому мнению не удавалось прийти достаточно долгое время, но, учтя свою недавнюю ошибку, которую фюрер допустил в Сталинграде, не позволив армии Паулюса вырваться из окружения, что в свою очередь привело к полному ее уничтожению, Гитлер неохотно уступил генералам. Впоследствии это решение принесло положительный результат. В марте советское зимнее наступление было остановлено командующим группой армий «Юг» фельдмаршалом Эрихом фон Манштейном с помощью маневра и контрнаступления.

Гитлер жаждал незамедлительно вернуть себе инициативу, поэтому после остановки Красной армии командование сухопутных сил Германии приступило к поиску наиболее удобного плацдарма для удара по советским войскам и дальнейшего развития наступления. И вскоре такой плацдарм был найден.

К весне 1943 года советско-германский фронт представлял собой практически ровную линию от Ленинграда до Таганрога. Единственным местом, нарушавшим эту идеальную линию, был так называемый Курский выступ — участок фронта от Орла до Белгорода, выступающий глубоко за немецкие оборонительные линии. На этом выступе советские войска постоянно находились под угрозой окружения группировками войск Моделя и Манштейна.

Курский выступ выглядел очень заманчиво, и в апреле 1943 года немецкий Генеральный штаб принялся за разработку плана операции, которая бы позволила окружить и уничтожить советскую группировку войск под Курском и вернуть инициативу немцам. Германское руководство во главе с Адольфом Гитлером понимало, что следующее крупное наступление будет решающим в войне против СССР. Фюрер считал, что летнее наступление окажется удачным для Германии, ведь, как показывала практика, «немцы побеждают летом, а русские — зимой».

План летнего наступления держался Гитлером в строжайшем секрете, только узкий круг высшего военного командования был ознакомлен с ним. Фюрер подчеркивал, что от сохранения этого плана в тайне будет зависеть успех всей летней кампании.

Из оперативного приказа Адольфа Гитлера № 6 от 15 апреля 1943 года:

«Я решил: как только позволят погодные условия, провести в качестве наступательного удара операцию «Цитадель»...Она должна будет передать инициативу на эту весну и лето в наши руки. Победа под Курском должна послужить факелом для всего мира…В целях сохранения тайны, ознакомить с намерениями абсолютно необходимых лиц.

Адольф Гитлер».

Но сохранить разработку «Цитадели» в тайне фюреру было не суждено. Папка, в которой хранилась еще не подписанная Гитлером директива с планом операции «Цитадель», уже 12 апреля лежала на столе у Сталина. Настоящее имя этого человека неизвестно до сих пор. Он работал в самых верхах Третьего рейха и передавал информацию в Москву до самого окончания Второй мировой войны. Он был известен под псевдонимом «Вертер», как одноименный персонаж из произведений Гёте. Существует предположение, что «Вертер» был сотрудником Верховного командования вермахта, но никакого официального подтверждения этому предположению нет. Информацию от «Вертера» в Москву передавал работавший в Швейцарии Рудольф Рёсслер, известный в ГРУ как агент «Люци».

Немцы знали, что среди них работает шпион, и неоднократно пытались вычислить его, но все попытки выйти на след неуловимого «Вертера» оказались тщетными. Под подозрением находились многие видные нацисты, такие как Шелленберг, Мюллер, Борман и даже глава СС Гиммлер. Все они почти одновременно доносили Гитлеру друг на друга, на что фюрер лишь посмеивался в ответ. А тем временем информация из высших эшелонов власти рейха по-прежнему продолжала утекать.

Поступающие разведданные о том, что немцы планируют ударить по Курскому выступу, не оказались для Ставки неожиданностью. Уже набравшиеся опыта советские генералы пытались проанализировать дальнейший ход противника и сразу обратили внимание на опасный участок фронта. Еще в марте руководство ГРУ подготовило доклад для Ставки Верховного Главнокомандования «О вероятных планах противника на весну-лето 1943-го», в котором сказано: «Гитлер отказывается от наступления на Кавказ и в направлении излучины р. Дон. Враг рассматривает правый фланг Центрального фронта и левый фланг Южного фронта противника; здесь же – к югу от линии Орёл – Брянск – он сосредоточивает все танковые дивизии, за исключением двух–трёх».

Вскоре информация, полученная от агента «Вертера», находит подтверждение и от других источников. В частности, сигнал о готовящемся наступлении немцев в районе Курска поступает из Лондона от советских агентов Джона Кернкросса (оперативные псевдонимы: «Мальер» и «Лист») и Кима Филби (оперативный псевдоним – «Зенхен»).

Поступавшую информацию в Советском Союзе перепроверяют всеми доступными средствами. Многократно усиливается работа военной, фронтовой, войсковой разведки, ГРУ, Центрального штаба партизанского движения, органов военной контрразведки, резидентур военной и внешнеполитической разведки, а также ведомства Судоплатова.

На основании анализа всех поступивших сведений о противнике и о состоянии своих войск, Ставка Верховного Главнокомандования принимает решение о переходе к преднамеренной обороне на весь летний период 1943 года.

Немцы предполагали, что возможна утечка информации, и для того, чтобы запутать советскую разведку одновременно с «Цитаделью» начинали разработку фиктивного плана наступления. Абвер всеми способами проталкивал эту дезинформацию, а на южном участке фронта началась имитация к активным действиям.

Но этот обманный маневр был очень быстро раскрыт. Одна из диверсионных групп ОМСБОН, действовавшая в составе партизанского соединения в Белорусской ССР и наблюдавшая за передвижением немецких эшелонов на одном из предполагаемых направлений главного удара вермахта, пустила под откос состав с бронетехникой. Когда бойцы принялись осматривать перевозимую технику, они поняли, что все это время наблюдали за одним весьма хитрым и ловким спектаклем. Поезд, взорванный диверсантами, перевозил танки, самоходки и артиллерийские орудия, которые были сделаны из досок и фанеры. Когда обман вскрылся, у советского командования больше не оставалось никаких сомнений: настоящий удар будет нанесен именно на Курский выступ. В срочном порядке в район Курска перебрасываются дополнительные части советских войск, и начинается работа по сооружению мощной линии эшелонированной обороны, которая велась круглосуточно.

На участке советско-германского фронта от Орла до Белгорода активизируется работа стратегической и оперативной агентурной фронтовой разведки. Также усиливается работа радиоразведки Центрального и Воронежского фронтов. В тыл врага в районе Курска забрасываются около пятидесяти советских разведгрупп, которые неустанно следят за подготовкой немцев к наступлению.

Вскоре от резидента ГРУ из Швейцарии Шандора Радо (псевдоним «Дора»), в агентурной группе которого работали высокопоставленные военачальники вермахта, пришло новое сообщение о том, что немцы формируют мощнейшие танковые корпуса. В дополнение к ним под Харьковом и на Донбассе ускоренно формируются еще два танковых и армейских корпуса.

Первоначально Гитлер планировал начало операции на 15 мая. Особые надежды фюрер возлагал на новые танки — «Тигры», «Фердинанды» и «Пантеры». Но немецкие заводы не успевают справляться с планом, и достаточное количество новых танков к указанному сроку в войска не поступает. Также наступление задерживал и тот факт, что немецкие танкисты не были обучены работе на новой технике, а их обучение также требовало времени. По этой причине Гитлер переносит дату начала операции «Цитадель» на конец июня. Это время он планирует посвятить самым жестким и решительным мерам в подготовке к удару на Курск. Поражение было недопустимо. Он задействовал все силы и ведомства в подготовке к предстоящей операции. Фюрер говорил, что каждый должен внести свой вклад в победу летней кампании.

Это касалось и германской разведки — Абвера и СД. Абверу было поручено бросить все имеющиеся силы для обеспечения успеха операции «Цитадель». В советский тыл забрасываются десятки диверсионных групп Абвера, а также его «друга-конкурента» — «Цеппелина». Теоретически «Цеппелин» не занимался диверсионной деятельностью, так как СД не имело права этого делать; в его задачи входили изучение политического состояния и развитие повстанческого движения. К тому же подготовка диверсантов «Цеппелина» была намного слабее, чем в Абвере, но в данном случае слишком многое, если не все, было поставлено на карту, поэтому в работе в советском тылу были задействованы оба этих ведомства. Перед частью диверсионных групп была поставлена задача: повреждение коммуникаций, создание хаоса в тылу, уничтожение штабов и опорных пунктов противника.

Но были среди диверсантов «Цеппелина» и те, кто готовился к выполнению особых задач. Эти агенты и боевые группы проходили сложнейшую подготовку и должны были готовы устранить командующих Центрального и Воронежского фронтов, генерала армии Рокоссовского и генерал-лейтенанта Ватутина.

Глава 4. «Их лучшее оружие - хитрость»

Их готовили как первоклассных специалистов в своем деле, способных решить любую боевую задачу, с которой бы не справился никто другой, — именно так зарекомендовали себя омсбоновцы с самых первых месяцев Великой Отечественной войны. Экзаменом для бойцов лейтенанта Виноградова, который получил наименование операция «Часовой», как раз и было выполнение такой задачи. Этот экзамен был испытанием лично для каждого из них, призванным доказать самим себе, достойны ли они служить в этом подразделении или же им не было места в войсках особого назначения.

Несмотря на масштабную эвакуацию московских предприятий и основной массы оборудования осенью 1941 года, работа на столичных заводах не прекращалась. На освобожденных площадях эвакуированных заводов было организовано производство различного рода вооружений и боеприпасов. О масштабах этой работы ярко свидетельствует организация массового выпуска пистолетов-пулеметов ППШ, которые уже через месяц после начала производства начали массово поступать в войска Центрального фронта.

В задачи диверсантов входило: проникновение на один из строго охраняемых оборонных заводов, похищение особо засекреченных деталей и «минирование» определенных цехов. Задание осложнялось тем, что об этой операции были уведомлены столичные чекисты. Они были заранее предупреждены о том, что с 13 по 24 апреля в город прибудут «диверсанты», которые попытаются проникнуть на одно из трех предприятий. Был даже дан их словесный портрет: группа из 5–8 человек, на вид 25–30 лет, русские, спортивного телосложения, предположительно будут перемещаться в форме офицеров Красной армии или сотрудников НКВД. Московские чекисты получили приказ предпринять самые решительные действия и задержать «вражеских диверсантов». Этот экзамен был проверкой не только для самих разведчиков, но и для оперативных и внутренних войск, поскольку это задание также имело замысел выявить недостатки в охране объектов особой государственной важности.