Мемуары Канлера. Бывшего начальника сыскной полиции. Том II

Второй разряд составляют «стыдливые». Их называют так потому, что составляющие его люди самым тщательным образом скрывают от всех глаз владеющий ими порок. Насколько «персийёз» стремятся обратить на себя внимание, настолько «стыдливые» избегают взглядов; первые — мужчины или женщины, как угодно — сделали из этого ремесло; для вторых это лишь дело вкуса. Первые желают удовлетворять свои грубые склонности, получая за это плату, которую не хотят добывать трудом; последние стремятся лишь успокоить собственные желания, погасить нечистый огонь, который их пожирает. «Стыдливые» со всей тщательностью отвергают и устраняют всё, что могло бы выдать их. Впрочем, поскольку они одеты как все, ничто не могло бы их обнаружить, кроме женственного голоса. Эта категория состоит из людей всех без исключения общественных классов.

Третий разряд целиком образован людьми из многочисленной рабочей семьи, живущими исключительно плодами своего труда. Отсюда произошло их название — «труженицы». Одетые в очень чистую блузу и суконную фуражку с опущенным козырьком, они безошибочно узнаются по своему томному и протяжному голосу, а также по походке, ничем не отличающейся от походки «персийёз». У них, как и у «стыдливых», это дело вкуса; только здесь отсутствует чувство стыда.

Четвёртую категорию составляют «риветты». В них нет ничего, что позволяло бы отличить их от других мужчин, и наблюдателю, чтобы их распознать, необходимы величайшая внимательность и большой опыт. Они встречаются на всех ступенях общественной лестницы. Для удовлетворения своей склонности эти люди предпочитают обращаться к молодёжи. Поэтому шантажисты особенно охотятся за «риветтами», которых им почти всегда удаётся успешно эксплуатировать. Однако некоторым из последних удалось избежать цепких рук шантажистов, взяв на содержание «персийёз», «труженицу» или «стыдливого». Назову, между прочим, одного богатого иностранца, семидесятилетнего старика, состоявшего в родстве с одним из знатнейших семейств Северной Европы, который приехал в Париж и поселился в роскошном особняке, чтобы жить вдали от требований большого света и пользоваться полной свободой поступков. Он привёз с собой юного новообращённого из разряда «стыдливых», восемнадцатилетнего юношу с шелковистыми усиками, вздёрнутым носом, женственным голосом и манерами, которого выдавал за племянника. Он не расставался с ним, словно со своей тенью, и, подобно Генриху III с его миньонами, проводил дни, запершись в апартаментах, где его юноша, переодетый женщиной, занимался рукоделием, вышиванием или изготовлением гобеленов. К обеду мнимый племянник снова надевал мужскую одежду, а по окончании трапезы оба неразлучных садились в экипаж, чтобы поехать в кафе выпить по маленькой чашке кофе и почитать газеты; затем в десять часов они вновь садились в карету и возвращались в особняк. Так проходил каждый их день. Поэтому шантажистам никогда не представлялось случая обложить данью этого знатного господина.

Четыре категории, которые я только что обрисовал, хотя и весьма схожи по существу, едва знакомы между собой. «Персийёз» и «труженицы» проявляют на людях необыкновенную опрятность, своего рода женственное кокетство, тогда как дома отличаются отвратительной грязью. Невозможно представить себе, с какой небрежностью относятся они к простейшим заботам о теле, которых требует самая обыкновенная чистоплотность. Тело, скрытое под одеждой, никогда не моют; кисти рук, кажущиеся белыми, нежными и ухоженными, составляют разительный контраст с предплечьями, более грязными, чем у трубочиста. Этих существ можно сравнить лишь с побелёнными гробницами, которые, будучи совершенно чисты снаружи, внутри содержат одну гниль. «Персийёз» любят брать имена знаменитых в истории куртизанок; одни зовутся Марион Делорм, Дюбарри, Нинон де Ланкло; другие присоединяют к мужскому имени женский эпитет и велят называть себя «красавица Адольф», «красавица Александр»; иные, наконец, приобрели среди прочих известность под именами Палиссандр, Пазуар, Негритянка, Мариньер и так далее. Все они или почти все живут кражами и мелким воровством. Что же до «стыдливых» и «тружениц», то при отсутствии нравственности они обладают известной честностью, от которой, за немногими исключениями, никогда не отступают.

В общем, подобно хамелеону, меняющему не форму, а цвет, «тётка» называется то «тапетт», то «серинетт»; моряки именуют её «корветом», но она неизменно остаётся предметом позора.

Если у большого числа людей эта противоестественная склонность является как бы врождённой, то у многих других она возникает лишь вследствие обстоятельств заключения и исчезает вместе с ними. На каторгах, в тюрьмах, в исправительных заведениях, во всех тех местах страдания, где виновный человек искупает всевозможными лишениями преступления, которые на нём лежат, поскольку он лишён всяких отношений с людьми другого пола, не следует слишком удивляться тому, что этот несчастный незаметно становится виновным в худшей нечистоте. Но когда он выходит из тюрьмы и вновь обретает свободу, редко случается, чтобы он тотчас не вернулся к прежней склонности к женскому полу и не отверг постыдных тюремных привычек.

Ласенер, которого любили изображать «тёткой», едва вышел из тюрьмы Пуасси, как поспешил завести любовницу. Во время долгих разговоров, которые мы вели вместе в Консьержери, я не раз касался этого предмета, и всякий раз он признавался мне, что этот вкус появился у него в тюрьме исключительно вследствие вынужденного воздержания, но с того дня, как он оказался на свободе, его естественные склонности вновь взяли над ним верх.

Теперь я возвращаюсь к шантажу, ибо, изучив орудия, полезно проследить различные стадии самого промысла. Шантажисты разделяются на два разряда. Первый, наиболее замечательный, включает самых выдающихся специалистов этого рода — «рюпенов»!

Они нападают, как я уже говорил, лишь на «риветт», которые кажутся им состоятельными или о состоятельности которых им известно; и именно играя на страхе перед скандалом, боязни бесчестья, стыде перед разглашением порока, эти негодяи находят способ эксплуатировать жертву и зачастую завладевать значительной частью её состояния.

Я знал в Париже около пятнадцати таких людей, которые несколько лет с величайшим успехом занимались своим промыслом и оставались недосягаемыми для полиции. Причину этой кажущейся безнаказанности нетрудно понять: при подобных обстоятельствах чрезвычайно трудно, чтобы не сказать невозможно, найти жалобщиков, потому что всех удерживает стыд, который навлёк бы на них уже сам поданный ими иск. Не идут добровольно и с лёгким сердцем к правосудию, чтобы затем быть вынужденным сказать в открытом заседании исправительного суда перед многочисленной публикой: «Я негодяй; у меня постыдный порок, это правда; но вот другой человек, ещё более постыдный, чем я; он подло обманул меня, злоупотребил моим доверием, обобрал меня; вследствие этого я прихожу просить правосудие, законы моей страны, добродетельных людей предоставить мне средства спокойно удовлетворять мои грубые инстинкты, мои тайные вожделения и защитить меня от этого негодяя, который нарушил сладостное спокойствие моего существования».