Мемуары Канлера. Бывшего начальника сыскной полиции. Том II

Как легко себе представить, я без колебаний принял на себя это обязательство.

Устроившись на новом месте, я серьёзно задумался над обещанием, которое дал префекту, и над трудностями, какие мне предстояло преодолеть.

В самом деле, что составляет душу полиции? Деньги! Ведь она должна содержать за свой счёт: 1° агентов — людей, знающих своё ремесло, ловких, деятельных, умных, помогающих начальнику осуществлять его замыслы и желания, выполняющих его распоряжения, следуя разработанному им плану действий, словом, воплощающих в жизнь задуманное им.

2° Осведомителей — презренных существ, которых страх отвратил от преступлений и которые за небольшое вознаграждение продают полиции тайны своих товарищей.

Наконец, какими средствами располагает начальник сыскной полиции для того, чтобы упрощать, облегчать и обеспечивать успех своих действий? Сосредоточением сведений, благодаря которому он каждый день узнаёт, какие преступления были совершены, какие ранее судимые нарушили запрет на проживание, какие преступники поселились в гостиницах и меблированных домах, и получает тысячу других сведений не только полезных, но и необходимых.

Между тем в моём распоряжении не было ни одного су из 31 200 франков, выделявшихся тогда сыскной полиции ежегодно на оплату осведомителей и поощрение усердия агентов наградами. Я был один, без средств, без сведений, без единого опытного человека, который помогал бы мне выполнять задачу, поставленную перед собой. Следовательно, мне надо было искать помощников, достаточно бескорыстных, чтобы служить мне даром; но поскольку полное бескорыстие встречается крайне редко, я стал подыскивать среди тех, за кем обязан был надзирать, людей, способных принести мне пользу в качестве осведомителей и помощников. Я решил, что смогу найти такие орудия лишь среди хозяек или обитательниц домов терпимости, среди хозяев меблированных домов, именуемых воровскими, среди торговцев театральными контрамарками у дверей театров или, наконец, среди уличных торговцев, называемых камело, которым часто бывают известны весьма ценные сведения. Вместо того чтобы ограничиться одной какой-либо категорией людей, я поставил себе на службу их всех. Вот каким образом.

Публичных женщин очень часто арестовывают за мелочи, которые, однако, приходится пресекать, чтобы держать в железной узде этих опустившихся существ, склонных к распущенности. Итак, предварительно посоветовавшись с начальником муниципальной полиции, я отправился с визитами к хозяйкам домов терпимости своего округа; я обещал покровительствовать им в случае нарушения правил, но при условии, что, когда у них появятся воры или когда они узнают от своих девушек какие-нибудь подробности о преступниках, они немедленно сообщат мне об этом.

Закончив с этим, я обратился к хозяевам меблированных домов, называемых воровскими: все обещали добросовестно снабжать меня сведениями. Однако большинство этих людей, состоявших в тесных отношениях с преступниками, не сдержали обещания. У меня было лишь одно средство принудить их к этому, и я прибегнул к нему. В любой час ночи я приходил вместе с комиссаром полиции производить обыски в их меблированных домах и уводил всех жильцов, чьи документы не были безупречно исправны или у кого их вовсе не было. Иногда также, являясь с моими городовыми в эти дома около трёх или четырёх часов утра, я осматривал все комнаты, заставляя всех жильцов вставать и одеваться под предлогом розыска преступника, которого там не было. Вскоре господа хозяева заметили, что их постояльцы, утомлённые этими непрерывными беспокойствами, понемногу исчезают и что в дальнейшем им останется предъявлять моим проверкам только пустые комнаты. Мой надзор, по-видимому, не собирался ослабевать, и они наконец поняли, что им выгоднее пойти со мной на соглашение, чем продолжать столь неравную борьбу; они поневоле сделали то, на что хозяйки домов терпимости согласились добровольно, и с этой стороны всё тоже устроилось наилучшим образом.

Затем следовало заручиться содействием торговцев контрамарками. Их было не особенно трудно подчинить: неослабное наблюдение у театров приводило к задержанию нарушителей, которых оставляли в полицейском посту, чтобы на следующий день в десять часов утра доставить к комиссару полиции. Там составляли протокол о нарушении, за которое почти всегда следовало тюремное заключение. Вот какими средствами я подчинил их себе и заставил действовать по моей воле.

В-четвёртых, я привлёк себе в помощники уличных торговцев, называемых камело, которые без разрешения сновали туда и сюда, разнося товары, продававшиеся ими дёшево, а купленные ещё дешевле и происходившие из остатков магазинных запасов либо с торгов, проводившихся по распоряжению суда. По отношению к ним я применил ту же систему, которая так хорошо удалась мне с хозяйками домов, и, позволяя им стоять на углах проходов и в некоторых местах улиц и бульваров, получал от них ценные сведения, добывать которые им позволяла их бродячая жизнь.

Заложив эти основы, я обзавёлся новыми помощниками, полностью прикрепив к своей службе осведомителей, которых выбрал среди бывших каторжников, лиц, отбывших заключение, и других освобождённых, которым было запрещено проживать в столице и которых я арестовал за нарушение этого запрета. Среди них я приметил нескольких человек редкого ума; для них я испросил и получил временное разрешение жить в Париже.

Один из этих людей, по имени Шарль Р***, уже дважды судимый и нарушивший запрет на проживание, обладал необыкновенным умом; его память и наблюдательность были столь удивительны, что он с первого взгляда и без малейшего колебания узнавал человека, с которым сидел в тюрьме и с которым не виделся уже много лет; стоило кому-нибудь попытаться скрыться под вымышленным именем, как Шарль тотчас говорил ему: «Это не ваша фамилия, вас зовут так-то, в такое-то время вы находились в такой-то камере такой-то тюрьмы».

При таких качествах Р*** не мог не оказать мне важных услуг. К несчастью, мне приходилось обеспечивать его существование, равно как и существование других моих осведомителей, чтобы они не вернулись к своим прежним порочным привычкам, и, не имея, как я уже говорил, в распоряжении никаких денег, я придумал следующее: каждый день я велел выдавать этим людям несколько входных карточек из множества тех, которые тогда передавали посыльным, стоявшим перед театрами. Эти карточки, перепродаваемые с прибылью в пятьдесят сантимов людям, желавшим попасть внутрь без очереди, приносили каждому из моих людей около трёх или четырёх франков в день; такая торговля обеспечивала им скромное существование и позволяла посвящать мне всё своё время.

Приняв эти предварительные меры, я выбрал среди шестнадцати городовых, находившихся под моим началом, господ Салье и Туазуля, которым вполне доверял; мне никогда не приходилось встречать двух людей, более преданных своему делу. Так мне удалось собрать ловких, умелых, неутомимых помощников, оказавших мне величайшие услуги и в высшей степени содействовавших успеху моих операций. Благодаря их содействию я получил наконец возможность беспощадно преследовать преступников своего округа, и вот каким было моё первое дело.

За несколько дней до моего вступления в должность молодой писец судебного пристава из провинции, недавно приехавший в Париж, около полуночи подвергся нападению на улице О-Мулен со стороны четырёх человек, которые заткнули ему рот и отняли часы, кошелёк, шляпу и каталонский нож. Уже три недели сыскная полиция вела безуспешные поиски, и дело, вероятно, так бы и осталось без последствий, если бы театральный контролёр, проживавший в одном доме с этим писцом, не догадался прислать его ко мне со словами: «Ступайте к офицеру полиции, расскажите ему, что с вами случилось, и если он не найдёт ваших воров, их не найдёт никто». Молодой провинциал действительно пришёл ко мне и рассказал все подробности этого ночного нападения; он кое-как описал приметы четырёх напавших на него людей и прибавил: «Больше всего меня огорчает то, что в префектуре мне сказали, будто не верят этой истории; а между тем, сударь, клянусь вам, что это чистая правда».

Убедившись, что молодой человек говорит правду, я отпустил его, пообещав начать деятельные розыски и уведомить его, если удастся схватить его грабителей. «Чёрт возьми! — не смог я удержаться от восклицания, когда он ушёл, — вот трудное дело; сыскная полиция отказалась продолжать его; право же, каким удачным началом было бы, если бы мне удалось добиться успеха!»

На следующий день я отправился на поиски с двумя моими агентами, Салье и Туазулем, и одним из моих осведомителей, который во время революции 1848 года вступил в мобильную гвардию и был убит повстанцами на баррикаде на улице Сен-Мор и в предместье Тампль. После трёх дней непрерывных хлопот мы наконец схватили всех четырёх воров, причём у одного из них нашли каталонский нож и залоговую квитанцию на часы, сданные в ломбард. Префект, узнав о достигнутом мною результате, велел передать мне своё удовлетворение.

Вскоре за этим делом последовало другое дело о краже, тоже немаловажное, хотя и совершенно иного рода. Один из наших помощников из числа камело пришёл предупредить меня, что узнал о трёх молодых людях, приметы которых он сообщил, совершивших накануне кражу у человека, которого они предварительно усыпили при помощи наркотического средства, а затем отнесли к нему домой, словно мёртвого.

Было восемь часов утра, когда я получил это сообщение. В ту же минуту я отправил Туазуля, Салье и осведомителя Р*** с приказом обойти все кабачки и загородные трактиры предместья Тампль и Бельвиля, которые довольно часто посещают воры; к одиннадцати часам все трое воров были арестованы. Я допросил самого младшего, безбородого юношу семнадцати лет, который при первых же обращённых к нему словах заплакал; я воспользовался этим мгновением, чтобы заговорить с ним о его отце и матери, указал ему на тяжёлое положение, в каком он оказался, и на горе, которое испытают его родители; я дал ему понять, что полной откровенностью он, быть может, сумеет выйти из затруднительного положения, в которое попал, а затем в заключение прибавил: «Будешь ты говорить или молчать, дело всё равно пойдёт своим чередом, ибо через час я узнаю, в каком доме была совершена кража, и вас поставят лицом к лицу с вашей жертвой; но тогда уже не рассчитывай на моё снисхождение, я буду к тебе беспощаден!» При этих словах он бросился передо мной на колени, сквозь рыдания клянясь, что во всём признается, и сказал мне:

«Вчера в одиннадцать часов вечера мы с двумя моими товарищами были на площади Шатле, когда увидели приближавшегося к нам человека, настолько пьяного, что он едва держался на ногах. Гляди-ка! — сказал старший из нас троих (ему было двадцать четыре года), — вот простофиля, которого можно обобрать! Идите за мной! Он подошёл к пьянчуге, завёл с ним разговор и без труда увёл его в винную лавку, где вскоре мы уже сидели за столом вокруг литровой бутыли вина. Тогда мой товарищ, тот, что заговорил с ним, положил себе в рот табак, принялся его жевать и, пока мы беседовали с нашим случайным знакомым, крепко отжал свою жвачку в стакан этого человека. В полночь мы ушли. Бедняга уже совсем не мог стоять на ногах, и мы отнесли его к нему домой, на улицу Сен-Дени, где нет привратника. Раздев нашего пьяницу и уложив его в постель, точно ребёнка, мы ушли, захватив его ключ.

В час ночи мы вернулись, наш человек крепко спал; мы связали в узел его одежду, забрали его деньги и ушли. Вот, сударь, вся правда! Я прекрасно знаю, что совершил большой проступок; но, видите ли, я не вор и был вынужден поступить так же, как двое моих товарищей, потому что иначе они меня избили бы».

После этого признания я отправился в сопровождении агентов Туазуля и Салье на улицу Сен-Дени, к указанному дому. Там мы нашли ограбленного, который ничего и не подозревал и всё ещё лежал в постели. Крайне удивлённый тем, что мы ему рассказали, он вскочил с кровати, перевернул матрасы вверх дном, затем, схватив лежавший там бумажник, испустил неописуемый радостный крик и сказал нам: «Ах, господа, как же я счастлив, что отделался так дёшево! Если бы моим ворам пришло в голову поискать между двумя матрасами, я был бы разорён, потому что в этом бумажнике лежат 80 000 франков банковскими билетами, которые я получил позавчера, но сегодня же я спрячу их в надёжное место». Этот человек подтвердил нам, насколько позволяла ему память, часть подробностей, сообщённых начинающим вором, и поспешил сопровождать нас к комиссару полиции, который составил протокол и отправил в префектуру троих молодых негодяев.

Примерно в то же время неожиданная для меня просьба заставила меня заняться ещё одной кражей. У господина Аллара был брат, служивший городовым, жена которого торговала бульоном в ларьке у Энтрепо; двое воров проникли в эту лавчонку и похитили холщовый мешок, содержавший 1200 франков монетами по пять франков. Начальник сыскной полиции был тотчас извещён об этом своим братом, воры были известны, оставалось только схватить их; но Аллар, так и не сумев добиться их ареста, решил попросить меня задержать этих двух людей, если мне удастся их обнаружить.

Я приступил к поискам вместе с моим бригадиром, агентами Туазулем и Салье, а также несколькими помощниками; я обошёл все заведения дурной славы в моём округе, и не напрасно, потому что на следующий день, в половине одиннадцатого вечера, арестовал обоих преступников в кабачке виноторговца, торговавшего также крепкими напитками, на улице Фоссе-дю-Тампль, в своего рода притоне, где часто собирались все негодяи с бульвара. В момент ареста один из двух воров, ветеран преступного ремесла, бросился на меня, чтобы ударить каталонским ножом, который держал в руке; я, несомненно, не избежал бы удара, если бы не находчивость и хладнокровие моего бригадира Лабрю, который резко оттолкнул негодяя и, схватив направленную против меня руку, дал мне время обезоружить этого бесноватого. При обыске в жилище обоих обвиняемых был найден холщовый мешок, первоначально содержавший 1200 франков, но пятифранковых монет в нём не оказалось ни одной; они исчезли.

Едва это дело было окончено, как я встретил на бульваре агента сыскной полиции, который между прочим сказал мне, что уже три недели бригада надзора за улицами разыскивает некоего Шнейдера и двух его товарищей, профессиональных воров, обвиняемых в кражах с отягчающими обстоятельствами, против которых выданы ордера на арест. «Право, думаю, — добавил агент, — что их никогда не найдут, потому что они знают, что их ищут, и слишком хитры, чтобы дать себя поймать».

«Это нам покажет будущее!» — подумал я.

Вернувшись в свой кабинет, я сообщил Туазулю, Салье и нескольким своим хорошим помощникам всё, что рассказал мне агент сыскной полиции.

Не прошло и двух или трёх дней, как один из моих помощников, принадлежавший к числу камело, сообщил мне, что разыскиваемые люди скрываются в комнате на пятом этаже дома по улице Лурсин и что, никогда не выходя днём, они пользуются ночью, чтобы предаваться своим развлечениям. На следующий день в четыре часа утра Шнейдер был арестован вместе с двумя сообщниками, а сыскная полиция по распоряжению передала мне ордера на арест, имевшиеся у неё на руках, но которыми она так и не сумела воспользоваться.

Я не стану рассказывать здесь о различных операциях, произведённых мною за пять лет исполнения обязанностей офицера полиции VI округа; ограничусь лишь тем, что скажу: я передал в руки правосудия преступников всевозможных разрядов — карманников, мошенников, промышлявших «американским способом», воров, действовавших под видом утреннего визита, взломщиков, воров, промышлявших отвлечением внимания, отмычников (пользовавшихся фальшивыми ключами), грабителей пьяных, фальшивомонетчиков, участников ночных нападений и так далее. Поэтому господин Элуэн весьма часто поздравлял меня и с удовольствием повторял, что я был первым офицером полиции, занявшимся сыскной работой. Мне суждено было остаться единственным, потому что мои преемники ограничивались своими муниципальными обязанностями.

Я считаю нужным закончить эту главу одним довольно любопытным делом ввиду его трагического исхода. Это было в декабре 1844 года. Нередко поступали жалобы на кражи, совершавшиеся в театрах, главным образом в ложах авансцены. Во время представлений двух воскресных дней подряд из театров «Фоли-Драматик» и «Делассман-Комик» было похищено по одному пальто. Я попросил капельдинерш сообщить мне приметы человека, которого они подозревали в этих кражах; предполагая, что в следующее воскресенье ловкий плут продолжит начатую им серию, я выставил по агенту для наблюдения у контроля каждого театра, за исключением театра «Гете», который оставил за собой. Каждому агенту были сообщены приметы подозреваемого, а также приказ следовать за ним, если он появится, и арестовывать лишь с доказательствами на руках.

Следуя этому плану, я встал за невысокой деревянной перегородкой, отделявшей контроль, и оттуда мог видеть всех, оставаясь незамеченным; в этот вечер давали «Семь замков дьявола». Первый акт прошёл, а мой человек так и не появился; я подумал, что, возможно, он отправился в другой театр; но в ту минуту, когда звонок вызывал актёров ко второму акту, я увидел, как вошёл человек, которого сразу узнал: это был уже судимый Жозеф Мартен, бывший преподаватель математики; он предъявил контролёру билет в ложу первого яруса у авансцены и направился направо. Я тотчас велел своему секретарю оставаться в коридоре и наблюдать, а сам устроился в своей ложе, откуда, не меняя места, мог краем глаза следить за каждым движением этого человека. Под конец второго акта я увидел, как он поднял руку, опустил её и сунул в карман своего пальто, после чего вышел из ложи; я тотчас покинул свою, чтобы броситься к нему и схватить за руки, не дав избавиться от похищенной вещи. Я отвёл его в полицейское бюро, где его обыскали: в кармане его пальто нашли вуалетку дамы, сидевшей перед ним. В моём бумажнике хранились адреса двух лиц, ограбленных в предыдущие воскресенья; я велел привести их, и, когда они прибыли, один узнал на плечах вора собственное пальто, а другой нашёл среди вещей в его карманах портсигар, который восемь дней назад находился в кармане украденной у него одежды. Перед лицом столь неопровержимых доказательств мой вор не стал отпираться, безразлично во всём признался и вследствие этого ареста был приговорён к пятнадцати месяцам тюрьмы и полицейскому надзору.

Этот вор был человеком с хорошими манерами, он получил превосходное образование, выражался легко и даже изящно. Несколько лет спустя его притязания стали куда более высокими, и вот при каких обстоятельствах:

Наступила Февральская революция 1848 года. Под чужим именем и благодаря своему хвастовству наш вор сумел добиться принятия в число подкомиссаров, временно заменивших субпрефектов; его направили в богатый и многолюдный город; но вскоре после вступления в должность он встретил на новом месте жительства одного из прежних тюремных товарищей по имени Фуке, который, подобно ему, находился под надзором высшей полиции и, опять-таки подобно ему, нарушил запрет на проживание. Этот ранее судимый человек без малейших колебаний рассказал новому чиновнику о стеснённых обстоятельствах, в которых находился, и представитель власти незаметно сунул ему в руку немного денег, настоятельно потребовав самого строгого молчания и пообещав впредь помогать ему средствами. Некоторое время всё шло хорошо: бывший тюремный товарищ господина подкомиссара был чрезвычайно доволен тем, что получил постоянный доход, и пользовался им умеренно; но вскоре денежные требования стали более частыми и возросли. Государственный чиновник начал возражать, голоса повысились, и наш бывший вор поспешил заплатить, чтобы добиться молчания. Требования продолжали расти; на отказы отвечали такими угрозами, что Мартен решился дать всё, чего от него требовали. Однако поскольку беспрестанно жить с этим дамокловым мечом над головой стало невыносимо, наш магистрат под предлогом прогулки по окрестностям города предложил своему нахлебнику сопровождать его, и тот согласился. Они отправились в путь, и, проходя через небольшую рощу, Мартен убил Фуке, дважды выстрелив в него из пистолета в упор, а поскольку жертва ещё дышала, добил её, нанеся сорок один удар кинжалом.

Через месяц после этого преступления убийца был разоблачён и приговорён к пожизненным каторжным работам.

XVI

АНТИФИЗИТИКИ И ШАНТАЖИСТЫ

Подобно тому как при виде некоторых животных, некоторых предметов наши чувства испытывают невольное и неопределимое отвращение и брезгливость, так и при соприкосновении с некоторыми людьми, при мысли о некоторых поступках наша душа замыкается в себе, с трудом скрывая, а иногда и открыто выражая осуждение, которое внушают ей эти поступки или эти люди.

Но если порок ранит благородное сердце, если человек чести с негодованием отвергает всё отвратительное, то каким отвращением должен он исполниться, увидев, что самый постыдный порок способен породить ремесло ещё более предосудительное? Можно ли было бы предположить, что негодяи так часто и безнаказанно способны возбуждать и постепенно укоренять в подростках позорную страсть, низводя их до уровня бессловесного животного, чтобы сделать из них орудие краж за счёт других несчастных, поражённых теми же страстями?

Надругательства, жертвами которых могут стать мальчики от восьми до двенадцати лет, происходят сначала вследствие преступных обещаний, затем вследствие той тесноты, которая царит в бедных жилищах больших городов, полного пренебрежения нравственным воспитанием, дурных примеров и развращающих разговоров в мастерских.

Противоестественный порок приобрёл втайне почти невероятное распространение, и те, кто пользуется этой отвратительной нечистотой, создали настоящую организацию, предназначающую молодых людей служить приманкой и, следовательно, пособниками в промысле, известном под названием шантажа. Мошенники, рассчитывая на страсть людей более или менее состоятельных, заманивают их в ловушки, где вместо возможности удовлетворить свои тайные вожделения те подвергаются вымогательству и дорого расплачиваются за своё ослепление.

Этот вид кражи, совершенно особенный и совершаемый при обстоятельствах, совсем не похожих на те, что обычно предшествуют преступлению, имеет собственные приёмы, которые полезно изучить. Но прежде чем проследить действия этих воров во всех подробностях их преступного промысла, я расскажу о тех, кто служит им орудием и приманкой.

Антифизитики, которых обычно называют «тётками», разделяются на четыре категории, совершенно отличающиеся одна от другой привычками, костюмом и характером.

Вот они:

1° «Персийёз»;

2° «Стыдливые»;

3° «Труженицы»;

4° «Риветты».

Первая категория целиком состоит из молодых людей, по большей части принадлежащих к рабочему сословию и доведённых до этой степени унижения стремлением к роскоши, удовольствиям, чревоугодием или праздностью, этой первопричиной развращения большинства. Обладая апатичным темпераментом, они избегали труда в мастерской и стали искать в распутстве средства к существованию, часто ненадёжному и всегда жалкому. Получив название «персийёз» по аналогии с женщинами, которые на улицах побуждают прохожих к распутству, эти молодые люди совершенно отличаются от прочих мужчин лицом, речью, одеждой, манерами и осанкой. Их легко узнать по следующему облику: борода начисто и очень тщательно выбрита, волосы носят длинными, напомаженными, почти всегда завитыми на концах; взгляд мягкий, томный; протяжный, слабый, женственный голос ещё усиливает обманчивое впечатление. Одежда, хотя и не принадлежащая, собственно говоря, к какому-либо особому виду, по своему сочетанию представляет необычный облик. «Персийёз» всегда носит галстук (я хотел сказать — завязывает галстук) на манер Колена; головным убором ему служит фуражка, лакированный кожаный козырёк которой спускается на глаза и служит своего рода вуалью; он носит короткий сюртук или застёгнутую куртку, подчёркивающую талию, уже стянутую корсетом; панталоны, эти «невыразимые» англичан, не имеют хлястика и плотно облегают бёдра; наконец, туалет дополняют лакированные туфли или лёгкие башмаки. Выделяясь лицом и костюмом, «персийёз» узнаются также по тому, как они — или он — стараются своей осанкой как можно точнее подражать женской походке, причём эти люди перенимают также все женские вкусы и капризы. Они — или он — обыкновенно посещают по вечерам пассажи Панорамы и Оперы, Орлеанскую галерею Пале-Рояля, где прогуливаются попарно. Когда их присутствие в этих местах вызывает слишком большой скандал, когда жители жалуются и полиция наконец вынуждена принимать меры против этих лиц, оскорбляющих общественную нравственность, дюжина агентов устраивает облаву и доставляет в полицейский пост дворца с десяток таких людей, которых, передав в распоряжение полицейского комиссара, следующим утром отправляют в префектуру. Там их в административном порядке держат под арестом несколько дней, затем освобождают, и через месяц или два приходится снова начинать преследование. Таким образом, этого средства недостаточно, чтобы предупредить или пресечь постоянный скандал, но едва ли возможно поступать иначе с людьми, которые по одному этому обстоятельству не подлежат уголовному наказанию. Если нет поимки на месте преступления и если не считать применения простых полицейских постановлений, зачастую затруднительного, что можно сделать? Быть может, здесь имеется пробел, который следовало бы восполнить в нашем Кодексе, или, быть может, законодатель отступил перед щекотливостью подобной задачи?