Центр тяжести: Опора на двоих

ГЛАВА 1: ПРЕДЕЛ ПРОЧНОСТИ

Воздух в зале пахнет старой магнезией, пересушенным поролоном и застарелым потом, который за годы впитался в бетонные перекрытия. Этот запах - мой личный состав атмосферы, единственный, в котором легкие работают на полную мощность. Я стою на краю мата, пальцы ног привычно впиваются в ворсистую поверхность, фиксируя центр тяжести. В колене пульсирует тупая, нудная боль - мой персональный метроном. Четвертая степень дегенерации хрящевой ткани, если верить МРТ. Если верить мне - просто шум в системе.

Я делаю глубокий вдох, наполняя грудную клетку до предела, пока ребра не начинают давить на межреберные мышцы. Взгляд сфокусирован на точке в трех метрах впереди. Прыжок. Тело помнит алгоритм лучше, чем мозг помнит таблицу умножения. Толчок, взрывной импульс в икроножных, таз уходит вверх, позвоночник скручивается в идеальную дугу. В фазе полета мир замирает. Это единственные доли секунды, когда я не чувствую веса собственного разочарования.

Приземление. Глухой хлопок стоп о мат. Левое колено отзывается резким, электрическим разрядом. Ошибка в фазе прихода - три градуса вовнутрь. Корпус качнулся вперед на лишний сантиметр. Грязно, Алина. Просто отвратительно. Внутренний голос, подозрительно похожий на тембр моего первого тренера, звучит суше, чем треск ломающейся ветки. Соберись. Держи спину. Ты не мешок с песком, ты - натянутая струна.

Я выпрямляюсь, игнорируя тошнотворную слабость в суставе. В пустом зале сумерки сгущаются по углам, превращая гимнастические снаряды в скелеты доисторических животных. Брусья выглядят как ребра левиафана, конь - как отрубленная голова башни. Я здесь одна, если не считать Михалыча, который застрял в своей каморке с чаем и вечными чертежами нагрузок.

- Хватит насиловать труп, Алина, - раздается из темноты.

Михалыч выходит на свет, потирая сухие ладони. Ему семьдесят, и его позвоночник напоминает вопросительный знак, но глаза все еще режут, как скальпели. Он видит мой завал на левую ногу, даже если я пытаюсь его маскировать идеальной осанкой. От него не спрячешь смещение оси.

- Еще один подход, - говорю я, и мой голос звучит как наждак по металлу. - Я сорвала выход.

- Ты сорвала себе жизнь, если будешь продолжать в том же духе, - он подходит ближе, и я чувствую запах дешевого табака и мази со змеиным ядом. - Твое колено - это уже не сустав, это мешочек с костной крошкой. Ты профессионал, так веди себя соответственно. Знай, когда ресурс исчерпан.

Я смотрю на свои руки. Мозоли на ладонях жесткие, как роговица. Мое тело - это инструмент, который я затачивала пятнадцать лет. Сначала для того, чтобы летать, потом - чтобы просто стоять ровно. Теперь оно напоминает старый станок на заводе, который работает только потому, что его залили маслом и забили кувалдой нужные шестерни. Если я не могу прыгать, кто я? Функция без приложения. Пустая оболочка с отличным рельефом дельтовидных мышц.

- Я в порядке, - вру я, фиксируя колено в статике.

- Ты в дерьме, - парирует Михалыч без тени жалости. - Но у меня есть для тебя способ монетизировать твою привычку лезть на рожон и твою неспособность чувствовать страх.

Он протягивает мне плотную папку из крафтовой бумаги. На ней нет маркировок, только жирный след от чашки чая в углу. Я беру ее, ощущая кончиками пальцев шероховатость картона. Мои мышцы все еще вибрируют после прыжка, мелкий тремор в трицепсах выдает общую усталость системы.

- Что это? - спрашиваю я, не открывая.

- Твой выход из тиража, - Михалыч прищуривается. - Работа в личке. Безопасность. Один очень капризный, очень богатый и очень проблемный объект. Платят столько, что хватит на замену обоих суставов в швейцарской клинике и на домик в пригороде, где ты сможешь тихо ненавидеть весь мир до конца своих дней.

Я открываю папку. Первое, что бросается в глаза - сумма контракта. В голове автоматически включается калькулятор. Это три года моей жизни в режиме полной боевой готовности. Или десять лет работы инструктором в фитнес-клубе, где я буду поправлять локти жирным теткам, мечтающим о шпагате к новому году. Выбор очевиден, но желудок сжимается в предчувствии подвоха. Тело всегда знает раньше мозга. Оно уже считало угрозу из воздуха.

- Почему я? - я переворачиваю страницу. - У них есть агентства. Профессиональные силовики. Мужики весом в центнер, способные проломить стену головой.

- Потому что им не нужен танк, - Михалыч садится на скамью, кряхтя. - Им нужна тень. Кто-то, кто не привлекает внимания, умеет оценивать векторы угрозы быстрее, чем противник нажмет на курок, и обладает реакцией мангуста на кокаине. К тому же, объект... специфический. Он терпеть не может охрану. Предыдущий телохранитель уволился через две недели с нервным срывом. А у тебя, Алина, нервов нет. У тебя вместо них стальные тросы, покрытые тефлоном.

Я листаю досье. Анкета объекта. Матвей Градов. Тридцать два года. Музыкант, рок-звезда, идол поколения и прочая маркетинговая шелуха. На фото - лицо человека, который устал от собственного отражения в зеркале. Слишком правильные черты, челюсть сжата так, что жевательные мышцы выделяются отчетливыми буграми. Это избыточное напряжение. Он либо на грани срыва, либо живет в состоянии постоянной химической стимуляции. Взгляд ленивый, полуприкрытые веки, но в глубине зрачков - холодный, расчетливый хаос. Таких называют сложными личностями. Я называю таких - статистическая погрешность, ведущая к катастрофе.

- Он выглядит как человек, который ищет способ убиться, - замечаю я, рассматривая снимок, сделанный папарацци. Матвей выходит из клуба, вокруг него воронка из фотовспышек и тянущихся рук. Его поза - нарушение всех правил баланса. Он заваливается назад, плечи подняты, трапеция перенапряжена. Он не идет, он падает вперед, заставляя пространство подстраиваться под него.

- Именно, - Михалыч кивает. - В папке на последней странице есть пометка от его менеджера.

Я перелистываю. На белом листе широким, размашистым почерком, явно в спешке, написано одно слово: Смертник.

Это не метафора. Это диагноз. В моей работе - а я последние два года подрабатывала в охране клубов и сопровождении мелких чиновников, пока колено окончательно не поставило крест на спорте - такие клиенты самые опасные. Они не боятся пули. Они ее ждут как избавления. А моя задача - встать между ними и их желанием прекратить этот балаган.

- Контракт на полгода, - продолжаю я читать вслух. - Проживание на объекте. Полный контроль перемещений. Он знает, что я буду рядом?

- Он знает, что ему наняли очередную няньку. О том, что ты - мастер спорта международного класса с навыками рукопашного боя и реакцией, превышающей человеческую норму, ему знать не обязательно. Официально ты - ассистент по логистике. Личный помощник. Называй как хочешь, суть не изменится. Ты - живой щит, Алина. Опять.

Я закрываю папку. Звук удара картона о картон резонирует в пустом зале. Живой щит. Какая ирония. Сначала я была инструментом для достижения рекордов, теперь я инструмент для сохранения чужой шкуры. Субъектность? Нет, не слышала. Моя ценность измеряется коэффициентом полезного действия. Пока я могу функционировать, я существую.

- Когда приступать? - спрашиваю я, уже зная ответ. У меня в кармане триста рублей и неоплаченный счет за квартиру, где из мебели только матрас и турник в дверном проеме.

- Завтра в восемь утра. Машина будет у входа в зал. Собирай свои бинты и мази, чемпионка. Твоя новая олимпиада начинается в аду.

Я выхожу из зала, когда на улице уже совсем темно. Фонари заливают асфальт болезненно-желтым светом. Я иду к остановке, стараясь сохранять ровный шаг. Каждый контакт подошвы с землей - это микроудар, который эхом отзывается в черепе. Я анализирую свою походку: перенос веса на правую сторону, компенсация за счет мышц поясницы. Грязно. Нужно распределять нагрузку равномернее, иначе через неделю вылетит спина.

В автобусе я сажусь в самом конце, спиной к окну. Профессиональная деформация. Угол обзора - сто восемьдесят градусов. Контроль входа и выхода. Я смотрю на пассажиров. Женщина с тяжелыми сумками - центр тяжести смещен вниз, плечи опущены, риск агрессии минимальный. Подросток в капюшоне - руки в карманах, суетливые движения глаз, возможный источник мелких неприятностей. Мужчина в дешевом костюме - зажатая грудная клетка, дыхание поверхностное, стресс.

Я закрываю глаза и вижу лицо Матвея с фотографии. Смертник. Что заставляет человека с миллионами на счету и толпами фанатов превращаться в мишень? Наверное, та же пустота, что заставляет меня прыгать на мате в пустом зале, когда сустав уже превратился в кашу. Поиск предела. Точка, за которой материя разрушается, превращаясь в чистую энергию или в кучу мусора.

Дома я не включаю свет. В темноте проще контролировать пространство. Я принимаю холодный душ, фиксируя, как вода обжигает кожу. Мышечная память требует нагрузки, но я заставляю себя лечь на матрас. Завтра мне нужно быть безупречной. Не человеком, а механизмом.

Утром машина ждет ровно в восемь. Черный внедорожник с тонированными стеклами, похожий на гроб на колесах. Водитель - молчаливый парень с шеей шире моей головы. Он бросает взгляд на мой старый рюкзак и открывает багажник.

- Алина? - коротко бросает он.

- Да.

- Садись назад. Едем в загородный дом. Объект еще спит, но менеджер хочет тебя видеть до того, как этот цирк начнется.

Мы едем по шоссе, и я наблюдаю, как город сменяется лесом. Пейзаж за окном - набор вертикальных линий и пятен. Я пытаюсь представить свою встречу с Градовым. По опыту знаю: такие, как он, ненавидят контроль. Они будут прощупывать границы, наносить удары по самым слабым местам, пытаться вывести из равновесия. Он будет искать во мне женщину, чтобы унизить или соблазнить, потому что это привычные для него способы взаимодействия. Он не ожидает встретить стену. Функциональный блок.

Дом оказывается огромной коробкой из стекла и бетона, втиснутой между соснами. Архитектура агрессивная, острые углы, открытые пространства. С точки зрения безопасности - кошмар. Слишком много точек входа, слишком много векторов для снайперского огня. Я отмечаю камеры на периметре. Дешевка. Слепые зоны каждые пять метров.

Внутри пахнет дорогим парфюмом, перегаром и чем-то химическим. В гостиной, которая размером с мой тренировочный зал, на диване сидит мужчина в безупречном сером костюме. Это Виктор, менеджер. Его лицо - маска вежливого беспокойства.

- Вы Алина, - он не спрашивает, он констатирует. - Михалыч сказал, вы лучшая в том, что касается выносливости и... хладнокровия.

- Мои характеристики в папке, - я стою прямо, руки за спиной. Ноги на ширине плеч, центр тяжести распределен идеально. - Какие вводные?

Виктор вздыхает и потирает переносицу. Под глазами у него залегли тени, которые не скроет никакой консилер.

- Вводные простые: Матвей пытается себя уничтожить. У него тур через месяц, огромные неустойки, контракты, обязательства. А он... он устраивает гонки на выживание. Вечеринки, сомнительные компании, драки в барах. На прошлой неделе кто-то пытался вскрыть его машину, пока он там спал в невменяемом состоянии. Нам не нужно, чтобы вы его воспитывали. Нам нужно, чтобы он дожил до конца турне. Желательно - без лишних дырок в теле.

- Я не нянька, Виктор. Если он решит прыгнуть с крыши, я не буду читать ему нотации. Я просто перехвачу его в воздухе и поставлю на землю. Это входит в стоимость?

- Именно это нам и нужно. Его нынешнее состояние... скажем так, он в глубоком творческом и личностном пике. Он будет вас провоцировать. Будет пытаться уволить. Не реагируйте. Вы подчиняетесь мне и только мне. Его слово здесь ничего не значит.

Сверху доносится грохот. Звук разбитого стекла, за которым следует ленивый, растянутый мужской голос:

- Витя, скажи своим шавкам, что если они еще раз принесут мне этот травяной чай, я вылью его им за шиворот. Где мой виски?

На лестнице появляется он. Матвей Градов в реальности выглядит еще более изломанным, чем на фото. Черная шелковая рубашка расстегнута до середины груди, волосы в беспорядке, под глазами - синяки, которые смотрятся как боевой раскрас. Он спускается медленно, каждый шаг - это вызов гравитации. Его биомеханика нарушена: он опирается на перила слишком сильно, правое плечо опущено. Алкоголь или седативные.

Он замирает на середине лестницы, заметив меня. Его взгляд медленно сканирует мое тело. Снизу вверх. Задерживается на кроссовках, на моих широких плечах, на лице. В его глазах вспыхивает ироничный огонек.

- О, - он растягивает гласные, голос глубокий, с приятной хрипотцой, которую он явно использует как оружие. - Новое пополнение в рядах надзирателей? Витя, ты превзошел себя. Эта хотя бы выглядит так, будто может подтянуться больше десяти раз. Как тебя зовут, дитя дисциплины?

- Алина, - отвечаю я, не меняя позы. Мое лицо неподвижно. Я оцениваю его как физический объект. Рост около ста восьмидесяти пяти, вес - около восьмидесяти. Рычаги длинные, что дает преимущество в размахе, но делает его уязвимым в ближнем бою.

- Алина, - он пробует имя на вкус, спускаясь ниже. Он подходит слишком близко, нарушая мою зону комфорта. От него пахнет дорогим табаком и застарелым коньяком. - Скажи мне, Алина, ты тоже будешь ходить за мной с этим выражением лица, будто у тебя в позвоночнике стальной штырь? Или ты здесь для того, чтобы скрасить мои серые будни в этом концлагере?

Он протягивает руку, намереваясь коснуться моего подбородка. Движение медленное, ленивое, полное пренебрежения. Моя мышечная память срабатывает быстрее, чем я успеваю подумать. Перехват запястья, мягкий, но фиксирующий залом, шаг в сторону. Я не причиняю ему боли, просто показываю вектор силы. Его рука замирает в воздухе, заблокированная моим предплечьем.

Его брови ползут вверх. В глазах - не гнев, а любопытство. Он не пытается вырваться, он просто стоит, изучая хватку моих пальцев на своей коже.

- Острая реакция, - констатирует он. - Хорошая моторика. Ты из этих... сломанных балерин или недобитых спецназовцев?

- Я ваш ассистент, Матвей, - я отпускаю его руку и делаю шаг назад, восстанавливая дистанцию. - Моя задача - следить, чтобы ваше перемещение в пространстве было максимально безопасным. Остальное меня не касается.

- Ложь, - он улыбается, и эта улыбка не предвещает ничего хорошего. - Тебя касается все. Каждый мой вдох, каждый глоток, каждая дорожка, которую я не донюхаю из-за твоего бдительного взора. Ты - моя новая клетка. Но знаешь, в чем проблема с клетками?

Он делает еще один шаг вперед, почти касаясь своей грудью моих скрещенных рук.

- Они всегда ломаются, если на них надавить в правильном месте. У каждого материала есть предел прочности. Какой он у тебя, Алина? Сколько килограммов давления на квадратный сантиметр выдержит твоя невозмутимость?

- Мой предел прочности не входит в предмет договора, - я смотрю ему прямо в зрачки. Они расширены. - Советую заняться делом. У вас репетиция через два часа.

- Репетиция, - он фыркает и отворачивается к бару. - Витя, она скучная. Найди мне кого-нибудь с чувством юмора или хотя бы с вредными привычками. С этой я сдохну от тоски раньше, чем от передоза.

- Она остается, Матвей, - голос Виктора звучит сухо. - Это не обсуждается. Либо она, либо ты едешь в рехаб прямо сейчас. Выбирай.

Матвей замирает с бутылкой в руке. Его спина напряжена. Я вижу, как перекатываются мышцы под тонким шелком. Он злится. Настоящая, не наигранная ярость закипает в нем, как вода в закрытом котле. Он резко оборачивается, и на секунду мне кажется, что он швырнет бутылку в меня. Я уже просчитала траекторию: шаг влево, наклон, перехват.

Но он просто подносит бутылку к губам, делает долгий глоток и вызывающе смотрит на меня.

- Ну что, Ассистент, - он выделяет это слово издевкой. - Пошли смотреть, как я гнию в лучах славы. Только не жалуйся потом, что у тебя коленки дрожат. У меня специфический график.

- Мои колени в порядке, - вру я, чувствуя, как сустав снова напоминает о себе острой вспышкой. - Ведите.

Мы выходим к машине. Я сажусь на переднее сиденье, Матвей - сзади. Он тут же разваливается, закидывая ноги на спинку кресла. Его движения хаотичны, лишены структуры. Он - воплощение энтропии. Моя задача - стать его каркасом.

По дороге он не умолкает. Он говорит о музыке как о мусоре, о фанатах - как о стаде, о своей жизни - как о затянувшемся анекдоте. Это маска. Слишком много слов, чтобы скрыть тишину внутри. Я слушаю не слова, а интонации. В его голосе сквозит такая степень отчуждения, что мне становится не по себе. Я видела такое у спортсменов, которые получили травму, несовместимую с жизнью в спорте. Когда мир рушится, ты начинаешь его обесценивать, чтобы не было так больно терять.

- Эй, Алина, - он наклоняется вперед, его лицо оказывается совсем рядом с моим плечом. - А ты когда-нибудь чувствовала себя... лишней? Ну, знаешь, как лишняя деталь в конструкторе, которую забыли в коробке, а механизм уже работает.

- Я функциональна, - отвечаю я, глядя в зеркало заднего вида. - Этого достаточно.

- Функциональна, - он смеется, и в этом смехе нет веселья. - Ты робот. Тебя завели и поставили охранять сокровище, которое уже давно превратилось в тыкву. Тебе не жалко своего времени? Ты ведь молодая, симпатичная. Могла бы сейчас... не знаю, заниматься любовью на пляже или грабить банки. А ты сидишь здесь со мной.

- Мое время оплачено, - я фиксирую боковым зрением подозрительный мотоцикл, который следует за нами уже два квартала. - Сядьте ровно и пристегнитесь. Мы входим в плотный поток.

- О боже, она еще и зануда, - он откидывается назад, но ремень не трогает. - Пристегни меня сама, если так боишься за мою драгоценную тушку. Давай, Алина, покажи заботу.

Я игнорирую его выпад. Мотоцикл перестраивается. Я слежу за движениями водителя. Нет, просто курьер. Расслабление на два процента.

Репетиционная база - это бывший заводской цех, переоборудованный под студию. Огромное пространство с плохой акустикой и кучей аппаратуры. Группа Матвея уже там. Трое парней, которые выглядят так, будто не спали неделю. Они смотрят на Матвея с опаской и надеждой. Он для них - источник дохода и постоянный источник проблем.

- Опять новая юбка? - бросает барабанщик, не отрываясь от настройки малого барабана.

- Это не юбка, это Ассистент, - Матвей проходит к микрофонной стойке, на ходу сбрасывая рубашку. Под ней - тело, которое когда-то было атлетичным, но сейчас выглядит истощенным. Ребра проступают слишком отчетливо, кожа бледная, почти прозрачная. На левом плече - татуировка: Икар, падающий в море. Символично до тошноты. - Она здесь, чтобы я не забыл, как дышать.

Я занимаю позицию у стены, в тени. Угол обзора идеальный. Я вижу всех участников, входную дверь и запасный выход. Мое тело переходит в режим ожидания. Это как стоять на старте: мышцы в тонусе, но без лишнего напряжения. Экономия ресурса.

Они начинают играть. Музыка - это плотный, тягучий поток звука, который бьет в грудную клетку. Низкие частоты резонируют с моими костями. Матвей меняется. Его движения становятся точными, почти балетными. Он вписывается в ритм, как влитой. Его голос... он не поет, он вырывает звуки из себя. Это биомеханика боли. Он использует диафрагму на сто процентов, его легкие работают как кузнечные мехи. В этот момент он не кажется смертником. Он кажется чем-то очень живым и очень опасным.

Я наблюдаю за ним через призму своей травмы. Он так же, как я на ковре, выжимает из себя всё до последней капли. Но если я делала это ради идеальной формы, он делает это ради разрушения.

Через час он срывается. Гитарист ошибается в аккорде, и Матвей швыряет микрофонную стойку в стену. Звук удара металла о бетон перекрывает музыку.

- Хватит! - орет он. - Это звучит как предсмертные хрипы старой шлюхи! Вы вообще слышите, что вы делаете? Мы не играем рок, мы размазываем сопли по тарелке!

Он тяжело дышит, его грудь ходит ходуном. Пот катится по лицу, смывая остатки грима. Он выглядит как загнанный зверь. Группа молчит, глядя в пол. Они привыкли.

Матвей поворачивается ко мне. В его глазах - безумие.

- Ну что, Алина? Как тебе наше шоу? Достаточно функционально?

Он идет ко мне, перешагивая через кабели. Его движения резкие, дерганые. Он на взводе, адреналин зашкаливает.

- Вам нужно попить воды и восстановить дыхание, - говорю я спокойным тоном, который обычно используют с психически нестабильными пациентами или агрессивными фанатами. - У вас гипервентиляция.

- Мне нужно, чтобы ты заткнулась! - он подходит вплотную и бьет ладонью в стену рядом с моей головой. Я даже не моргаю. Расстояние до его лица - десять сантиметров. Я вижу расширенные поры на его коже, чувствую жар, исходящий от него. - Ты стоишь здесь как надгробие моей свободе. Тебе вообще когда-нибудь бывало больно? По-настоящему? Не так, чтобы коленка заныла, а так, чтобы внутри все выгорело дотла?

Я смотрю ему в глаза. Моя внутренняя система сообщает о нарушении границ. Вариант А: физический отпор. Вариант Б: психологическая нейтрализация. Я выбираю В.

- Каждый день, Матвей, - отвечаю я шепотом. - Но я не устраиваю из этого истерику. Я держу спину. Попробуйте, это помогает не рассыпаться в пыль.

Он замирает. Мои слова попадают в цель. Его зрачки сужаются. Он медленно убирает руку от стены. Его лицо меняется, гнев сменяется чем-то похожим на узнавание.

- Держишь спину, значит... - он отступает на шаг, продолжая изучать меня. - Посмотрим, как долго ты продержишься, когда начнется настоящий шторм.

Он разворачивается и уходит в сторону гримерки, бросив на ходу:

- Репетиция окончена. Все вон. А ты, Ассистент, подготовь машину. Мы едем в город. Мне нужно... развеяться.

Я знаю, что значит "развеяться" в его понимании. Это значит - бары, случайные связи, риск и попытки вытрясти из жизни хоть какую-то искру. Это значит, что моя работа только начинается.

Я выхожу на улицу, вдыхая прохладный воздух. Колено ноет, напоминая о прыжке. Я достаю из кармана папку, которую дала мне охрана на входе. В ней - расписание на вечер. Клуб "Бездна". Частная вечеринка. Вход по спискам.

Я смотрю на фото Матвея в папке. Смертник.

Что ж, Икар. Я не дам тебе упасть в море. По крайней мере, сегодня. Потому что если ты упадешь, мой контракт будет аннулирован, а мне очень нужны эти деньги на новые суставы. Ничего личного. Только биомеханика выживания.

Я сажусь в машину и проверяю запасные магазины в кобуре под мышкой. Вес оружия привычен и успокаивающ. Это тоже инструмент. Такой же, как мои мышцы, как моя воля. Мы оба - сломанные механизмы, Матвей. Просто я научилась работать со своими поломками, а ты пытаешься их взорвать.

- Поехали, - говорю я водителю, когда Матвей падает на заднее сиденье, уже открывая новую бутылку.

- В "Бездну"? - спрашивает водитель.

- В "Бездну", - подтверждает Матвей, глядя на меня в зеркало. - Алина, ты когда-нибудь была в аду?

- Я там тренировалась, - отвечаю я, не оборачиваясь. - Там отличное покрытие для прыжков. Никакой гравитации.

Он смеется. Громко, искренне, и этот звук пугает меня больше, чем его гнев. Это смех человека, который нашел новую игрушку и собирается ее сломать.

Я фиксирую его смех как шумовой фон. Мое внимание сосредоточено на дороге. Впереди - длинная ночь, и мой предел прочности только начинает проходить испытание. Соберись, Алина. Держи спину. Ты не можешь позволить себе упасть, пока на твоих плечах висит этот самоубийца.

Машина трогается, унося нас в сумерки города, где неоновые огни похожи на вспышки в глазах после сильного удара. Мы е

ГЛАВА 2: ОБЪЕКТ НОМЕР ОДИН

Подземный паркинг башни Москва-Сити встречает меня запахом жженой резины и застоявшегося кондиционированного воздуха. Здесь свет мертвенно-белый, выедающий контуры. Матвей выходит из машины первым, его походка - это торжество асимметрии. Он заваливается на левое бедро, избыточно размахивая правой рукой, в которой зажата начатая бутылка. С точки зрения биомеханики его тело - это катастрофа, ожидающая момента, чтобы случиться. Центр тяжести смещен, стопы шлепают по бетону без всякой амортизации. Если он упадет, он не сгруппируется. Он просто рассыплется как мешок с костями.