Маяк на улице Рамбла

1

С окончанием последних лет XIX века и наступлением двадцатого в жизни барселонцев ничего не изменилось. На том же бульваре Рамбла можно было стать свидетелем таких удивительных технологических новшеств, как автомобиль, хотя для многих жителей он олицетворял прямую угрозу традициям, которые до сих пор управляли их жизнью. Не все были готовы принять новое, более комфортное и быстро развивающееся общество, требовавшее приспособиться к иному положению вещей.

Барселона подпитывалась постоянными изменениями в градостроительной сфере. Строительство района Эшампле, постепенное присоединение окрестных поселений и расцвет новых отраслей промышленности способствовали превращению столицы Каталонии в оживленный и космополитичный город, окрашенный в разные полутона. Всего за считаные часы белое здесь превращалось в черное, раскрывая бесконечную палитру серого. Численность рабочего класса неудержимо росла из-за тех, кто эмигрировал в метрополию в поисках возможностей. В то же время наделенная властью и занимавшаяся предпринимательством буржуазия боролась не на жизнь, а на смерть, чтобы сохранить привилегии, с которыми она вступила в новое столетие. Столкновение было неизбежным, а реакция обеих сторон друг на друга – спорной. Иными словами, борьба за права с каждым днем все больше выходила из-под контроля.

Каталонский национализм, стремившийся к возрождению былой славы региона, утвердился благодаря союзу с современным республиканизмом, борьбой за права рабочих и влиянием непоколебимой риторики популизма.

Сьюдад-Кондаль[2] сотрясался от градостроительной экспансии, которая принуждала город к постоянным изменениям, а также от провокационных террористических актов – такую форму избрали анархисты в попытке громко заявить о себе и сражаться за права рабочего класса, попиравшиеся на протяжении десятилетий.

Именно по этой причине в те времена Барселона была известна во всем мире как «Огненная роза».

В первые месяцы 1908 года по всему периметру Барселоны взорвалось несколько бомб. А Пятый округ[3] – семья Рос Адель жила на границе с Шестым, но считала себя частью самой скромной зоны города – стал свидетелем того, как многие его жители пали жертвой идеологических разногласий, причины которых было трудно постичь. Как говорил дон Рамон Рос: «Если для достижения чего-то благого нам приходится убивать наших соседей, значит, в нашей логике есть возмутительный изъян».

Теплый морской ветерок проник в старый учебный класс, где получали образование самые удачливые дети Пятого округа. Этих юных неокрепших умов была всего лишь горстка: множество детей, которым не было и десяти лет, проводили бо́льшую часть своего времени на фабриках, расположенных в Барселонете, Побленоу и у подножья горы Монжуик. Этих произвольно отобранных малышей эксплуатировали за сущие гроши. По правде говоря, чтобы отнести в свою лачугу жалкий кусок хлеба, бо́льшая часть детского населения этого района была вынуждена попрошайничать или приторговывать. И даже те из них, кто жил в сиротских приютах – брошенные на милость божью и сурово наказываемые земными представителями Всевышнего, носившими сутану и монашеское одеяние, – не имели шанса на лучшее будущее.

Льюисет был не совсем обычным ребенком, поскольку его родители не входили в легион иммигрантов, приехавших в Барселону в поисках лучшей жизни. Для тех, кто жил лишь одной хрупкой надеждой, ступить на землю каталонской столицы было все равно что отправиться на поиски счастья в легендарный Нью-Йорк, с той лишь разницей, что здесь их не встречал ласковый взгляд Статуи Свободы и им не приходилось отправляться в утомительное путешествие через океан. Кроме того, в каталонской столице они могли избавить себя от хлопот с изучением нового языка: в одной из признанных европейских столиц все болтали на исковерканном испанском. Решение о переезде в этот уголок, зажатый у подножья горы Кольсерола, было легко принять, если бы не одно досадное обстоятельство: многие улицы этого большого города оставались немощеными, из-за чего метрополия была известна под названием Кан-Фанга[4].

В конце 1908 года семья Льюисета находилась на грани между тем, что можно было назвать средним классом, и группой самых обездоленных. Дон Рамон, глава семейства, являлся единственным наследником индиано[5], который за несколько лет до смерти проиграл все до последнего гроша, поставив на неудачную карту свою скромную фабрику в Побленоу. Стыдясь того, что подвел своих, дед Льюисета, поджал хвост и сбежал на Кубу, бросив на произвол судьбы свою жену Ортенсию и единственного сына Рамона, которому на тот момент исполнилось всего шестнадцать. Это была ужасная трагедия, и мать с сыном, оказавшись в плачевном нищенском положении, были вынуждены переехать в лачугу в Пятом округе. Юный Рамон, осознавая свое положение и понимая, что может случиться, не возьми он на себя бразды правления и ответственность за мрачное настоящее – ему, в отличие от отца, была присуща рассудительность, – явился на проигранную в карты фабрику, умоляя нового владельца сохранить за собой рабочее место. Он работал там с тринадцати лет и, честно продвигаясь по служебной лестнице, стал правой рукой управляющего этой скромной промышленной фабрикой.

К счастью, новый владелец, полностью потерявший интерес к предприятию, доставшемуся ему по воле случая, взял юношу на ту же должность, но сократил его жалованье вдвое. Это было немыслимое снижение оплаты труда для того, кто желал пробиться вперед. Но, как и следовало ожидать, молодой человек собрал волю в кулак, склонил голову и принял эту бесчеловечную сделку.

Спустя почти пять лет, когда он уже три года как был женат на Росите Адель и стал отцом маленькой Агнес, которой уже почти исполнилось два года, у Рамона появилась возможность уйти с фабрики благодаря неожиданной удаче. Едва он переступил порог в двадцать один год, как человек, когда-то бросивший его на произвол судьбы, словно паршивого пса, дал ему возможность творить добро и изменить свою жизнь благодаря значительному состоянию, которое он нажил в далеких краях и оставил ему в наследство. Его отец-подлец прекрасно прожил остаток жизни в Гаване, где занялся прибыльной сахарной промышленностью и всегда щедро оплачиваемой работорговлей.

Узнав о происхождении столь желанных денег, Рамон Рос, будучи человеком редкой честности и непоколебимых принципов, решил использовать нежданное грязное наследство во благо окружающим. Первым делом он устроился на знаменитую фабрику «Макиниста Террестре и Маритима», где вскоре преуспел в искусстве обработки тяжелого металла и строительстве локомотивов. Эти жизненные изменения принесли ему немалую известность в старых кварталах Сьюдад-Кондаль. Мало-помалу молва разнеслась, и соседи узнали, что некий Рамон Рос предоставляет ссуды, не требуя ничего взамен. Вернуть следовало ту же сумму, что и выдавалась, без процентов или кабальных сроков.

Предложение оказало мгновенный, поистине волшебный эффект, и вскоре Рамон с завода превратился в дона Рамона.

Что до матери Льюисета, Роситы, то она была почти ангелом во плоти. Родом из скромной семьи, проживавшей в Пятом округе, она отказалась от всего ради любви. Рамон похитил ее сердце еще в юности, и, вопреки воле семьи, она вышла за него замуж в восемнадцать лет и поселилась на улице Тальерс на углу с Жовельянос, что было идеологической границей непростого Пятого округа с Шестым.

Спустя год после заключения этого романтичного и идиллического союза у молодых людей, которым на тот момент уже исполнилось девятнадцать, родилась их наследница Агнес. Они стали родителями, едва заложив основы новой семьи, что для того времени было вполне обычным делом.

Несмотря на свое скромное происхождение, пара сильно отличалась от большинства жителей района и, обосновавшись в нем, стала очень популярной. Их доброе имя было у всех на устах.

Льюисет не отрывал взгляд от креста, висящего над старой классной доской, и думал лишь о том, как пойдет встречать отца. На эту прогулку до «Макиниста Террестре и Маритима» он отправлялся вместе с матерью и сестрой и радовался тому, что мог провести вместе с ними время.

В свои девять лет он просто обожал Роситу, однако его настоящая страсть, помимо восхищения Рамоном, была полностью направлена на Агнес, его тринадцатилетнюю сестру. С самого его рождения девушка окружала брата заботой и нежностью, никогда не отказывая ему ни в прихотях, ни во внимании, и за это юный отпрыск семьи Рос Адель испытывал к ней безграничную любовь.

Для своих лет Льюис был невысок, но его выразительный взгляд демонстрировал не по годам развитую проницательность, которую он ловко скрывал. Свои прямые светло-русые волосы он убирал под кепку, типичную для сорванцов того времени. Он растапливал лед в сердцах окружающих своей похожей на молодой полумесяц улыбкой, которая почти всегда озаряла его лицо. Этот оборванец, выросший в квартале, где выживание было постоянным гостем на пороге, излучал невероятную доброту – редкое явление для первых лет двадцатого века. С первого взгляда становилось ясно, что у мальчика есть все задатки для того, чтобы добиться больших успехов в жизни.

Когда суровый и непреклонный учитель разрешил детям покинуть уголок, где их готовили к достойному и подобающему будущему, Льюисет молнией выбежал из класса, чтобы как можно быстрее покинуть учебное заведение, которое, казалось, насильно втиснули между двумя обветшалыми зданиями.

Выйдя за порог старой школы и увидев женщину, которая подарила ему жизнь, он бросился в ее объятья, чтобы она окутала его любовью и успокоила его детский пыл.

– Сынок! Ты чего так разнервничался?

– Мне так хотелось вас увидеть! В школе ужасно скучно, мама! Я хочу быть с вами! Если Агнес с тобой работает, почему я не могу?

Его сестра рассмеялась.

– Головастик, тебе еще многому нужно научиться.

– Твоя сестра права. Тебе очень повезло, сынок. Большинство детей твоего возраста вынуждены часами пропадать на фабрике. Пользуйся возможностью, чтобы стать умнее! Поработать ты еще успеешь…

Льюисет, поморщившись, кивнул и, не спрашивая разрешения, достал из кармана юбки матери кусочек шоколада, который она всегда ему приносила. С тех пор как он себя помнил, Росита ни разу не нарушила эту традицию.

– Ладно, нам пора, а то опоздаем на фабрику. Ваш отец всегда выходит с работы голодным. Не стоит заставлять его ждать.

Агнес и Льюисет взяли мать за руку – каждый со своей стороны, как того требовали привычка и положение в семье. Вместе они прошли по Пятому округу, пересекли Рамблу и отправились в Барселонету.

О такой матери, как Росита Адель, мечтали все дети. Обладая типичной средиземноморской внешностью – оливковой кожей и полными, как пиренейские долины, губами, – она имела привычку убирать волосы в пучок или заплетать их в толстую косу, элегантно ниспадающую на грудь. Ее искрящийся и беззаботный взгляд часто подвергал сомнению все, что попадалось ей на пути. Глава семьи Рос Адель была привлекательной женщиной во всех отношениях, и выражение ее лица ясно давало понять, что она довольна своими достижениями. Элегантная, с утонченными манерами, она всегда умела найти подходящее место и момент, чтобы высказаться и привлечь всеобщее внимание.

Росита была второй половиной гармоничного союза, в котором царило взаимное уважение. Обладая бесконечным терпением, она помогала людям справляться с их тревогами, превращая их в истории, над которыми можно посмеяться в кругу друзей, – тем, кому посчастливилось делиться с ней своими переживаниями, передавалось ощущение невероятного умиротворения.

Агнес, как настоящая дочь своей матери, ослепляла европейской красотой, которая редко встречалась в пригородах Барселоны. В ее гармоничных чертах лица не было и тени вульгарности, а выразительные глаза цвета морской волны, доставшиеся ей от матери, излучали ум, способный разгадать любую загадку. Чтобы привлечь внимание соседей, наследнице семье Рос Адель не нужно было прилагать больших усилий, а когда она шла мимо, то за ней наблюдали как за очаровательной героиней кино. Благодаря своей внешности она вполне могла сойти за уроженку земель Северной Европы или цветущих полей французской Тосканы. Изящная, с неизменно аккуратной прической, она, казалось, была окружена волшебным ореолом. К ее природному магнетизму добавлялись врожденная элегантность и умение держаться с достоинством. Если бы она носила изысканные одежды, никто бы не усомнился, что перед ними – девушка, рожденная править целым городом и сердцами его обитателей.

По пути они распевали народные песни, загадывали друг другу загадки, весело смеялись и сами не заметили, как добрались до «Макиниста Террестре и Маритима», где их уже ожидал отец. Увидев свою семью, мужчина прервал разговор с группой рабочих и простился с ними до следующего дня.

Рамон Рос был человеком, наделенным поразительной двойственностью. Будучи серьезным по натуре мужчиной, он за считаные секунды мог преобразиться, и тогда на его лице появлялось одно из самых дружелюбных выражений, что видели в сердце Сьюдад-Кондаль. Ухоженная, всегда аккуратная и симметричная борода обрамляла греческие черты лица, придававшие его облику мудрость древних мыслителей. Его внушительный орлиный нос и проницательный взгляд, скрытый под красиво очерченными веками, наделяли его величавым благородством.

Дон Рамон одевался скромно и производил впечатление человека, обеспокоенного благом своих близких, что позволяло разглядеть скрытую в его душе доброту. Не было вокруг ни одного человека, кто не относился бы к нему с глубочайшим уважением, и, несмотря на свою дородность, он умел двигаться неспешно и плавно. Возможно, благодаря его манере держаться или умиротворению, которое от него исходило, люди обращались к нему за помощью – чтобы получить совет или просто выговориться.

Как бы то ни было, дон Рамон был человеком справедливым и сопереживающим, готовым рискнуть всем ради благого дела.

Льюисет бросился к отцу с тем же пылом, что и к матери час назад, и Рамон нежно его обнял.

– Как дела в школе, малыш? Ты многому учишься? Помни, тебе предстоит стать самым умным в семье!

– Это нетрудно, пап! – насмешливо бросил мальчик. – Но школа мне не нравится… Можно мне работать с тобой? Обещаю, я быстро всему научусь!

Рамон рассмеялся над выдумкой сына.

– Терпение, Льюисет. Перед тем как установить в доме окна, необходимо сначала заложить фундамент и возвести стены. Всему свое время. Не нужно торопиться, головастик.

Мальчик, лишь от части удовлетворенный объяснениями единственного человека в мире, которым он восхищался, взял отца за руку и потянул за собой туда, где их ждали мать с сестрой.

Когда семья Рос Адель собиралась вместе, происходило нечто волшебное: вокруг них воцарялась теплая и умиротворяющая атмосфера, которой невозможно было не позавидовать. Именно это Льюисет и любил больше всего на свете: видеть счастливыми людей, которых он обожал всей душой.

На кухне Росита готовила под крики чаек, отчаянно ищущих, чем бы полакомиться. Кроме жаровни и скромной посуды, ей было нечем похвастаться, но она варила суп, в который бросила все, что нашлось, чтобы придать ему неповторимый вкус. Она уже несколько часов стояла у плиты, а Агнес в это время заканчивала штопать низ и манжеты рубашки. В свои тринадцать лет дочь Роситы решила посвятить себя тому же ремеслу, что и мать, и прекрасно управлялась с иголкой и наперстком. Чтобы выполнить все заказы в срок, одна порой брала на себя домашние дела, а другая шила. Благодаря этой стратегии они могли чуть свободнее распоряжаться временем и многое успевали за день. К тому же слава Роситы достигла самых удаленных уголков района, а значит, число ее клиентов увеличивалось с каждым днем.

– Льюисет, сбегай в кафе на углу и позови отца. Еда почти готова.

Мальчик, обрадованный тем, что ему доверили столь ответственное дело, отложил тетрадь, в которой рисовал часами напролет, и ускорил шаг, чтобы в два прыжка спуститься по лестнице. Он направился к таверне, где его отец проводил два-три вечера в неделю.

Поговаривали, что мужчина пристрастился к крепким спиртным напиткам, но это было далеко от истины. На самом деле в то место дона Рамона приводило его стремление помогать.

Благодаря неожиданному наследству отец Льюисета имел обыкновение принимать нуждающихся за самым темным и укромным столиком заведения, где выслушивал их жалобы и нужды.

Вот почему вся округа относилась к нему с большим уважением.

Льюисет зашел в скромное кафе, как к себе домой, и проскользнул сквозь толпу посетителей, чтобы найти отца. Малыш не совсем понимал, почему его герой изо всех сил старается помочь соседям, несмотря на должность начальника железнодорожного завода, но он в принципе не понимал многих поступков взрослых, поэтому старался заниматься своими делами и не задавать лишних вопросов.

– Благослови вас Господь, дон Рамон. Обещаю, я скоро все вам верну. Вы – настоящий ангел, – от всей души промолвила одна из самых уважаемых зеленщиц в округе.

– Нет нужды беспокоиться, Пакита. Ваш муж должен поскорее оправиться после несчастного случая и вернуться на верфи. Это самое важное. Я наслышан о его мастерстве в корабельных делах.

– Так и есть, дон Рамон. Его бригадир прекрасно все понимает, но судоходная компания не покрывает подобные непредвиденные расходы. Слава Господу, вы спасли нам жизнь. Не знаю, как…

Женщина не успела завершить свою искреннюю благодарность, потому что к столу подошел Льюисет и без лишних церемоний устроился на коленях отца.

– С возвратом не торопитесь. Я счастлив вам помочь, но помните, что я не приму больше того, что вам одолжил, договорились? Это касается и рагу, и всего остального, что придет вам в голову. Мы ведь знакомы не первый год…

Женщина, чьи глаза светились добротой, не могла уйти, не поблагодарив мужчину в последний раз.

– Вы заслуживаете всего самого наилучшего, дон Рамон… Мальчик, ты знаешь, что твой отец – ангел? Береги его, ведь тебе выпала величайшая удача…

Льюисет с улыбкой взглянул на отца. Для мальчика тот был подобен Святому Георгию – рыцарю, сумевшему победить дракона благодаря своей храбрости.

Сеньора Пакита поправила темный платок, покрывавший ее голову, и покинула таверну со спокойствием в душе, зная, что не потеряет дом, пока ее муж выздоравливает.

– А ты что тут делаешь, головастик? Мама послала?

– Да. Она говорит, что ужин почти готов и чтобы мы поторопились.

– Тогда не будем терять времени зря, ты ведь знаешь, как она злится, когда мы заставляем ее ждать.

– Почему, папа?

– Потому что так поступать неуважительно. Ради тебя стараются, а ты даже не можешь вовремя прийти. Никогда не забывай, сын мой, что отсутствие пунктуальности – качество довольно гнусное…

Пока дон Рамон разъяснял важность жизненных ценностей для воспитания взрослого человека, чуткого к своему окружению, они покинули таверну, не расплатившись. Ребенок никак не мог понять, почему его отец не оплачивал то, что заказывает. И каждый раз, когда он об этом спрашивал, то получал одно и то же объяснение, сопровождаемое лукавым подмигиванием: «Потому что и у хороших людей иногда бывает своя награда».

2

Льюисет и Агнес нарядились, словно на религиозный праздник. Отец обещал сводить их в легендарное место на Рамбле. Главная артерия Барселоны, несмотря на работы по прокладке Виа Лаетана и строительство Пасео-де-Грасия, оставалась отдельным миром. На столь известном по всему свету бульваре можно было встретить кого угодно. Это была благоустроенная дорога, направлявшая развитие морского мегаполиса, пространство, где регулярно прогуливался каждый житель Барселоны, вне зависимости от своего социального статуса. Здесь мужчины в котелках и воскресных костюмах, рабочие в кепках и заводской форме, богачи в цилиндрах и с тросточками, женщины с высокими прическами, в шляпках и платьях по последней парижской моде смешивались у трамвайных путей с толпой беспризорников и юношами на велосипедах, лавировавшими между оставшимися гужевыми повозками. Цветочные лавки под открытым небом, роскошные кафе, ателье и магазины радовали как туристов, так и местных жителей. Барселона находила отражение в Рамбле и во всех ее отрезках (Рамбле Канелетас, Учения, Цветов, Капуцинов и Святой Моники), в ее разных названиях и истории, что хранил в себе каждый сантиметр этого бульвара. Коренные барселонцы обожали это место, а всякий иностранец и турист, ступавший на просторную улицу впервые, тут же без памяти влюблялся, потому что Рамбла воплощала саму жизнь, пространство вне времени, где чувство реальности растворялось в воздухе.

Дон Рамон решил сводить детей на празднование по случаю недавней реконструкции знаменитого киоска «Каналетас», расположенного в нескольких метрах от известного фонтана, служившего местом встречи для всех без исключения.

Дети слышали об этом месте, но у них еще ни разу не было возможности насладиться знаменитой сахарной водой, которую там подавали, разноцветным гранисадо[6] и американской содовой из сифона, поэтому их тут же захлестнуло волнение от предвкушения чего-то нового.

История этого маленького райского уголка с напитками началась очень давно. В 1877 году городская администрация выдала Феликсу Понсу первую лицензию на деятельность, чтобы облагородить поселение, которое жаждало соперничать на равных с сияющим Парижем и другими крупными европейскими городами.

Изначально, более чем за десять лет до своего подъема на вершину Рамблы, Феликс Понс держал ларек с прохладительными напитками на площади Бокерия, а на Каналетас он сколотил свой первый киоск всего из четырех деревянных досок. Цель была простой – разбогатеть.

Новый киоск «Каналетас» представлял собой простое заведение, где официанты в белых фартуках подавали напитки, кофе, воду из того самого фонтана и – что самое главное – знаменитую содовую Понса.

Тринадцать лет спустя, уже изрядно разбогатев, владелец раскошелился, чтобы провести первую реконструкцию ларька. Однако лишь в начале двадцатого века, в 1901 году, в этом маленьком барселонском райском уголке произошли настоящие перемены, за которые стоило благодарить нового владельца. Именно Эстеве Сала Каньядель, великий каталонский предприниматель ресторанного дела, добился получения новой лицензии от городской администрации на ведение уличной торговли в киоске.