На краю печальных истин

И внимания не стоит обращать на этот странный ночной звонок, вернее, на два звонка. Почему же так тревожно и противно на душе? И с кем-то поговорить хочется. Алексей – самый подходящий для этого человек. Во-первых, не болтун, во-вторых, они знакомы сто лет, в-третьих, вполне реальный человек. Амплуа у него такое – весельчак-разговорник, но это наносное, внешнее. Болтает много, говорит мало. Защитная оболочка у него такая. Может, что-то дельное и посоветует.

– Ты понимаешь, старик, какая история со мной приключилась. Сегодня ночью раздался очень странный звонок, – начал Валентин Иванович.

– О, как интересно. И что дальше? Старая любовница звонила? – с нескрываемым сарказмом перебил Могилевский.

– А дальше начался сплошной маразм. Дослушай сначала до конца, потом будешь комментировать. Непонятная субстанция, то ли она, то ли он – сообщил, что Лерка моя сейчас находится не в санатории, а неизвестно где и неизвестно с кем. И вообще – она собой представляет чудище подлое и страшное, а я являюсь заслуженным рогоносцем страны, – с тяжелым вздохом произнес Чубов.

– Иваныч, а ты вчера того, не перебрал маленько, уж скажи по-дружески, не таись. Я же кремень, ты знаешь. Может, тебе всего-навсего опохмелиться нужно? Полегчает сразу, верняк. Со мной так сто раз бывало. Сразу говорю, не надо меня пугать, я волнуюсь. Несешь с утра какой-то бред и физиономию при этом корчишь трагическую. Я ждал, если честно, откровений, думал, гульнул без жены, а ты мне, как баба худая, несешь какую-то херь. Ты не волнуйся. Давай сначала и по порядку. Я же вижу, что ты не в себе. Мне врать не надо. Изменил Лерке, так и скажи. Это, доложу я тебе, фигня, чистая физиология. Не влюбился, надеюсь?

Могилевский категорически не собирался настраиваться на серьезный лад и рассыпаться в сочувствиях по глупому, на его взгляд, поводу. Чубов слишком хорошо знал и любил этого человека, чтобы обижаться по пустякам. Наверное, он просто не смог правильно объяснить ситуацию.

– Так, собака страшная, слушай меня внимательно. Не изменял и не собирался даже. Ты же знаешь, я Лерку люблю. А теперь сосредоточься. Сегодня ночью мне позвонили и сообщили гаденьким голосом, что жены моей в санатории нет и что она вообще сатана в людском обличье, смело? – Валентин Иванович пристукнул кулаком по столу.

– Нет, я всегда догадывался, что ты идиот. А позвонить Лерке и все выяснить нельзя? Чей-то неудачный розыгрыш не стоит таких страданий. Я же вас тысячу лет знаю. Я что, не в состоянии отличить счастливый брак от несчастного? Ты вообще в своем уме? Это шантаж, Чубов, самый примитивный шантаж. Все игры шантажистов раскрываются очень просто. Элементарной проверкой на вшивость. Позвони Лерке, если есть сомнения. Не хочешь звонить жене, позвони в санаторий администратору, съезди туда, в конце концов, ближайшее Подмосковье, полтора часа на машине. Чего дурака валять? И придумывать себе всякие страхи? Не понимаю я тебя, Чубов. – Могилевский перестал веселиться и нахмурился.

– А вот ты скажи, какой гадине нужно было узнавать мой номер телефона и нести всю ночь ахинею? Что-то нехорошо мне, Алексей. И верится и не верится, и душа стонет и болит, – пожаловался Валентин Иванович.

– Это она у тебя после праздника жизни пива просит, а тебе кажется, что болит. Старик, не морочь мне голову. Нашел проблему. – Могилевский пожал плечами.

И на том спасибо. Мог бы и пальцем у виска покрутить, с него станется.

– Ладно, спасибо, успокоил, друг. Давай работать. С лирикой и душой покончено. – Чубов рассердился не на шутку. То ли на себя, то ли на Алексея, в котором не нашел ни сочувствия, ни поддержки. Он и сам хорошенько не понимал до конца своих чувств.

– Ты не груби, старик. Если что, я весь ваш. Только я на твоем месте выкинул бы весь этот бред из головы и не вспоминал. Тем более – не советую об этом кому-нибудь рассказывать, засмеют. Подумаешь, проблема. Ты же не Петя Иванов. Ты человек видный, известный. В бизнесе довольно удачный. – Могилевский постучал костяшками пальцев по столу и сплюнул через левое плечо. – Тьфу, тьфу, тьфу, чтоб не сглазить. Думаешь, у тебя нет врагов или конкурентов? Так не бывает. Разыграли тебя, как пионера, подлые завистники, а у тебя мысли всякие, нервы. Так дело не пойдет. Абсолютно неправильная линия поведения. Чего истерить? Повторится эта грязная возня, город перевернем и найдем шантажиста, ноги ему повыдергиваем и ухи открутим. Делов-то. Вот у меня настоящий копец вчера произошел, – почти радостно поведал Алексей.

– А у тебя что? Только не говори, что Татьяна заставила тебя ковры в химчистку сдать или пива не разрешила вечером выпить. Знаем мы ваши страдания, не первый год замужем, – хмуро и недовольно ответил Чубов.

– Старик, хуже! – Могилевский театрально закатил глаза. – К нам на выходные теща любимая приезжала.

– Поздравляю, ситуация предельно ясна, подробности представить проще простого, – довольно вяло отреагировал Чубов.

– Да ничего ты не представляешь! – завопил Алексей. – Это же не женщина – это стихийное бедствие. С ней вечно что-нибудь происходит, а уж если она появляется на горизонте, непременно жди локальный взрыв приличной мощности, и, как правило, не один. Что самое прискорбное в этой ситуации, какова бы ни была направленность взрыва, осколки непременно летят в мою сторону. Вот и в этот раз она каким-то макаром умудрилась цепочку на шее порвать. Цепочка с крестиком на пол упали. Цепочка сразу отыскалась, а крестик закатился куда-то. Ну, сразу паника, поиски, крики о помощи. Естественно, вся наша доблестная семейка во главе с мамой бросилась бабушке на помощь. Все перевернули, все облазили – нет крестика. Так увлеклись, что начали мебель двигать. Потом Татьяне пришла в голову гениальная идея матрасы зачем-то перевернуть. А у меня там, – голос Алексея превратился в трагический полушепот, – заначка! Год собирал!

Чубов захохотал как ненормальный. Все тревоги отодвинулись куда-то далеко. Это не человек – это ходячая катастрофа. Каждый эпизод его жизни – неплохой сюжетец для небольшого рассказа.

– Я так и знал. – Алексей обиделся по-настоящему. – У человека горе, а он ржет как конь. Друг называется. Выслушал, утешил, ободрил. Настоящий товарищ. Большое человеческое мерси за участие, понимание и поддержку. Я стал практически банкротом, а ему весело. Вот и поделись с человеком своими проблемами. Друг готов рвать волосы на всем теле, а некоторым очень весело. Это же не анекдот, Чубов, это страшная правда жизни.

– Я тебе, Могилевский, не перестаю удивляться, честное слово. Ты же цивилизованный, современный человек, ворочаешь огромными деньгами, проворачиваешь крупные сделки, хорошо зарабатываешь. И вдруг заначка. Это слово из другой жизни, дружище, не из твоей. Это твой папа, который вкалывал на заводе день и ночь, имел полное право заначить два рубля от собственной жены на чекушку. А ты должен иметь сейфовую ячейку в банке, и тогда не придется лишний раз обижаться на тещу. Ты от меня ждешь сочувствия? Даже не надейся. Хочешь узнать мое мнение? Так тебе и надо. Все отобрали? Колись. – Настроение у Валентина Ивановича изменилось. Он никак не мог побороть приступы смеха. Он хорошо знал всех членов семьи, легко мог себе представить замечательную картину и понимал, какие страсти кипели в теплом семейном кругу.

– Татьяна поступила честно и благородно. Не скандалила, даже очень наоборот. Знаешь, как обрадовалась, когда две толстенькие пачечки стодолларовых купюр обнаружила? Поделила денежки пополам, по справедливости, – развел руками Алексей и глубоко вздохнул. – Пятьдесят на пятьдесят. Но со своей доли пришлось теще на булавки отстегнуть, положение-то безвыходное. Но, понимаешь, Валентин, дело даже не в деньгах. Деньги – это ерунда, еще соберу. Главное – доверие и взаимопонимание. А теперь репутация моя изрядно подмочена. Вот в чем проблема. Представляешь, с каким остервенением мне придется биться за восстановление авторитета и прежних позиций? – Алексей Николаевич пригорюнился не на шутку.

– Тебе, мужик, крупно повезло с женой. Другая бы все отобрала и правильно сделала, между прочим. Не завидую, друг, честное слово, не завидую. Пропал ты, Леха, ни за что ни про что, как тот швед под Полтавой. Всю оставшуюся жизнь придется теперь доказывать, какой ты честный, внимательный и порядочный. Слушай, у меня есть неплохая идейка. Ты соври Татьяне, что старался ради нее, – предложил Чубов, продолжая смеяться. – Мечтал ей сюрприз сделать, манто, например, норковое или новую машину купить к Новому году.

– Иваныч, ты гений! Идея просто супер! Спасибо, спаситель ты мой! Век не забуду! – Алексей воспрянул. – Ладно, побегу, дел полно. А ты не морочь себе голову из-за пустяков. У тебя же есть определитель номера, вычислим мы этого шантажиста за пятнадцать секунд и намылим ему шею.

Чубов кивнул Алексею и не стал объяснять, что бывают случаи, когда вместо номера на дисплее высвечиваются красные черточки. В его случае именно так и произошло. Как только захлопнулась дверь за жизнерадостным Могилевским, раздался телефонный звонок из приемной.

Спокойный, доброжелательный голос секретарши сообщил, что Сергей Владимирович просит его принять. Серега Александров – третий человек в компании. Они все – три трудоголика, три друга – Валентин, Алексей и Сергей – начинали собственное дело с нуля и на сегодняшний день на жизнь и заработки не жаловались. Странно, что Александров просит аудиенции через секретаршу, практически официально. Что за китайские церемонии? Он что, Серегу не принял бы? Смешно, честное слово. Вице-президент компании имеет полное право заходить к шефу запросто. А тут такие сложности. Что могло произойти?

По работе вроде бы все стабильно, особых проблем не наблюдается. Может, дома что не ладится? Помнится, с месяц назад они были у Александровых в гостях, тогда оба родителя вели себя несколько странно. По крайней мере, на его взгляд. Дело в том, что их единственный сын Антон – умница, красавец, студент – познакомился с девочкой. Как истинный джентльмен, мальчик привел новую знакомую домой, представил ее родителям и торжественно объявил, что в Настю влюбился с первого взгляда и навсегда.

Бдительные родители переполошились до смерти. Все разговоры в тот вечер сводились к одной теме: «Ах, ребенок влюбился». Чубовых эта ситуация нисколько не встревожила. Подумаешь, событие века. Все очень даже логично и естественно.

Ребенок вырос, к этому тоже нужно как-то себя подготовить. Сыновья и рождаются для того, чтобы принадлежать чужой женщине. Не может ребенок быть собственностью родителей бесконечно, рано или поздно он начинает свой жизненный путь. А все эти опасения, что любовь ему помешает учиться или заставит сотворить какую-нибудь глупость, – просто элементарный родительский страх. Кому любовь мешала? Глупости.

Они еще тогда с Леркой посплетничали на эту тему. Мол, всполошились, глупые родители. Подумаешь, проблема. Хорошая девочка, ровесница, студентка, из приличной семьи. Это первый плюс. Мальчик ничего от родителей не скрывает. Плюс второй. Радоваться надо, а мамашка с папашкой крыльями беспорядочно машут и страдают изо всех сил.

Это называется – горя не мыкали, привыкли, что ребенок всегда у ноги. Смешные, честное слово. А влюбись Антошка в какую-нибудь беспутную бабенку, да постарше себя лет эдак на шесть – десять, с детишками и богатой биографией? Сколько таких случаев, не счесть. И кстати, никто не застрахован от подобных насмешек судьбы. Да в конце концов, не мальчика же он привел в дом, а девочку!

Может быть, они были и не совсем правы, не им, как говорится, судить переполошившихся родителей, потому что судьба обделила их в этом смысле. Не дал им Бог наследников. Не может его Лерочка иметь детей. Вот такая грустная история: сама доктор, а помочь себе не в состоянии. За годы совместной жизни они предприняли не одну попытку изменить ситуацию, прошли через несметное количество обследований, лечений, санаториев… Потом смирились. Не может им сегодняшняя медицина помочь, в их случае она бессильна…

Тема эта в семье Чубовых больная, слез выплакано море, но что делать? Выше головы не прыгнешь. Они оба, не сговариваясь, после визита к очередному медицинскому светилу и подтверждения неутешительного диагноза, перестали вести разговоры о ребенке. Тяжело, больно, но биться головой об стену, лить бессильные слезы и каждый раз рвать сердце на части – это тоже путь не очень продуктивный.

Сергей вошел в кабинет сам не свой. Бледный, встревоженный, нахохленный, как воробей в сильные морозы. Чубов давно не видел приятеля в таком состоянии.

Валентин Иванович понял сразу: случилась беда, не киношная, не наигранная, настоящая. Он даже не стал предлагать Сергею выпить чашечку кофе, молча достал из сейфа перцовку, две стопки, наполнил их янтарной жидкостью. Серега замер в кресле напротив истуканом, не подавая признаков жизни.

– Рассказывай, – протягивая стопку Сергею, произнес Валентин Иванович.

– Что рассказывать? – безжизненным голосом произнес Александров. – В наш дом пришло горе. – Стопка дрожала в его ладонях, кажется, он даже не заметил, что она оказалась в руках.

Чубов сначала не придал значения этим словам. Мало ли что может произойти. Многие люди склонны преувеличивать масштабы бедствия. Он сам потерял равновесие из-за маленькой чужой подлой шутки. Семью Сергея он знал очень хорошо. Счастливый брак, правда ранний, студенческий, но это не имело ровным счетом никакого значения. Прекрасная любимая жена, желанный сын-умница, студент престижного вуза, компьютерщик, на гитаре играет, маму с папой уважает, не доставляет особых хлопот. В доме много лет – любовь, взаимопонимание, мир и согласие. Что такого страшного могло случиться?

– Серега, не раскисай, раз пришел ко мне, давай выпьем по стопочке и рассказывай, что у тебя произошло. Ты же мужик. Ты помнишь, в каких мы переделках бывали? Я тебя не узнаю, честное слово. Давай колись, излей душу, станет легче, я знаю. – Чубов поймал себя на мысли, что разговаривает с приятелем как не самый талантливый врач-психотерапевт, к тому же не слишком уверенный в своих силах. Стало противно на душе, тон был найден неверный. Это он почувствовал сразу.

Сергей поставил рюмку на стол, руки дрожали, каким-то нелепым, не свойственным ему жестом взъерошил волосы, потом зачем-то проверил карманы пиджака, с недоумением глянул на свои освободившиеся ладони, положил их на стол и уставился незрячим взглядом в окно.

Чубов понял – произошла катастрофа. Серегу он знает сто лет. Они выросли в одном дворе, ходили в одну школу, вместе поступили в МАИ и закончили один и тот же факультет. Их биографии отличались только тем, что Сергей после окончания института ушел служить офицером на два года. Благополучно отслужил, вернулся домой, а тут нагрянули идеальные времена, когда можно было развернуться во всю силу своего таланта. Чем, собственно, три друга-соратника и занялись. И кстати, все у них получилось.

Компьютерный бизнес принес хорошие плоды. Удалось выплатить кредит, встать на ноги, и на сегодняшний день, по большому счету, грех было жаловаться на жизнь. В этой области они сейчас одни из первых на рынке. Да, было тяжело, неизвестно что ждало впереди, но молодой энтузиазм, вера в себя, плечо друга – все это сыграло свою роль и сделало их не последними людьми в обществе.

У Сереги всегда все было замечательно, как в пособии по правильной жизни. Умница красавица жена, желанный сын – дитя любви, вырос, как тому полагается, обаятельным современным молодым человеком, подающим большие надежды в математике и музыке, ласковым, чудным ребенком.

Чубов обожал Антона. Ни одного дня не жалел, что стал когда-то по молодости и бесшабашности его крестным отцом. Кто тогда отдавал себе отчет, какую сложную миссию он на себя возлагает, принимая эту роль? Все росли материалистами и сдавали на «хорошо» и «отлично» зачеты и экзамены по научному атеизму. Церковь, религия – были так далеко, да и не возникало особенного желания что-то понимать. Но так случилось, что Антона крестили, а Валентин взял на себя роль крестного отца.

Сергей поднял голову, взгляд его был затуманен и странен, как у тяжелобольного человека.

– Антон ушел из дома, – скрипуче прошелестел он.

– То есть? – Чубов довольно быстро взял себя в руки. – Подумаешь, проблема века, сын загулял. Дело, как говорится, молодое. Дети вырастают, оперяются, ищут свой путь в жизни. Не все время им барахтаться в родительской колыбельке. К Насте, наверное, ушел. Загрызли парня, моралисты проклятые. Вы же эгоисты с Маринкой по отношению к собственному сыну. Вам бы все держать да не пущать, путаетесь у человека под ногами. Свободы ребенка лишили и права выбора. Все диктуете, как правильно жить, а про возраст-то забыли. Ему уже пора не диктанты писать, а сочинения на вольную тему. Двадцать два года пацану, пора крылышки свои выпускать. Завис у девушки, забыл про все на свете. Подумаешь, катастрофа.

Чубов автоматически нес несусветную чушь, понимая, что не все так просто, он чувствовал, в Серегину семью пришло настоящее горе, это не главная новость, продолжение будет. Сергей криво усмехнулся.

– Девушка – это было бы здорово. Хотя девушка есть, и, как выяснилось, не одна. Причем обе беременны. Но это все карамельки, Валентин. – Сергей опять уставился невидящим взглядом в окно. Было видно: человеку тяжело неимоверно.

– Что у нас не карамельки? – ошарашенно спросил Чубов. Ничего себе заявочки.

– Наркотики, Валя, – тяжело выдавил Сергей. – Мой сын наркоман, и к тому же подрабатывает распространением этой гадости. – Предложение было коротким, но таким страшным по своей сути, что в это было невозможно поверить.

В кабинете повисла тяжелая пауза. Чубов онемел. Поверить, что Антошка, которому он подарил в три года дудку и самый большой барабан, какой нашелся в «Детском мире», чтобы родители и воспитатели в детском саду не теряли навыки по воспитанию подрастающего поколения, а потом учил худенького и смешного мальчишку вместе с отцом первым лыжным и конькобежным шагам… Нет, это все неправда, этого не может быть, потому что не может быть никогда!

Юноша с ясным и светлым взором, разбирающийся в современной литературе, с языком как у Цицерона, интеллектом, который виден за сто километров, студент престижного института – и вдруг это страшное, из другой, запредельной жизни слово – наркоман.

– Ты уверен? – резко спросил Валентин Иванович. – Может быть, ты ошибаешься? Родительский комплекс. «Отцы и дети», незабвенный Тургенев и всякое такое? – Валентин Иванович хватался за соломинку.

– Валя, я уверен. – Серегу словно прорвало. – Сначала мы с Маринкой просто не могли понять, что с парнем происходит. Думали, в девках запутался. Все ждали, когда рассосется само собой. Как же, мы же самые либеральные и все понимающие родители на этой планете. Нельзя обидеть нежную душу ребенка недоверием или подозрением. – Серега неожиданно изо всех сил стукнул кулаком по столу. – Идиоты мы, тупицы, а не родители! На коротком поводке держать нужно было, а не либеральничать. И в жестком ошейнике. Карманы выворачивать, записки читать. И сайты проверять. А мы все: «Антошечка, у тебя все в порядке? Зачеты сдал? Поел?» – Сергей вдруг уронил голову на стол, плечи его затряслись, выдавая мужские рыдания.

– Серега, так дело не пойдет. Возьми себя в руки, ты же мужик! И рассказывай все по порядку! – почти гаркнул Чубов. Он интуитивно ощутил, что сейчас нельзя жалеть друга. Нужно разобраться, может быть, все не так страшно, как говорит Сергей.

– Нечего рассказывать, – обреченно проговорил Сергей. – Сначала деньги стали из дома пропадать. Мы с Маришкой никогда деньги не прятали и уж тем более – особенный учет не вели. Положили в тумбочку на хозяйственные нужды в начале месяца энную сумму – и все. Ни для кого в семье это не было секретом. Поначалу думали, что ошибаемся или забыли про какие-то покупки. Потом поняли, что это тенденция. – Сергей говорил монотонно, без интонаций, словно зомби.

– Поговорили с Антоном? – Чубов почувствовал, что у него неожиданно вспотели ладони.

– Конечно поговорили. Ангельский взор, все отрицает. Ничего не видел, ничего не знает, денег не брал. Потом друзья какие-то непонятные завелись. С виду ребята ничего, вполне благополучные, но чуял я нутром, не поверишь, падшие ангелы! – Сергей поймал на себе внимательный взгляд приятеля и торопливо продолжил: – Нет-нет, я не оправдываю своего, но ты же знаешь, как он воспитан. Друг превыше всего, кодекс чести и прочая ерунда. Только кодекс шиворот-навыворот получился. Будь я проклят, лучше бы хапугу и вора вырастил, чем сейчас каждую секунду знать, чувствовать каждой жилочкой, всей кожей, что Антон в беде, а я ему ничем помочь не могу. И самое страшное – не хочет он от нас эту помощь принимать. Он уже не наш, он далеко, по ту сторону. И не достучаться до него, не докричаться. – Сергей затрясся в беззвучных рыданиях. Жидкость из стопки, которую он зачем-то машинально взял в руки, стала выплескиваться на колени.

– Серый, прекращай истерить. Ты сейчас на худую бабу похож. Излагай все четко и ясно. Мы вместе сумеем тебе помочь. Во-первых, деньги – это еще не показатель. Мало ли, на престижный ночной клуб не хватило или девушке на подарок. Может, к казино пристрастился. У вас попросить было неловко. Так бывает. Другие факты у тебя есть? Что ты у меня бьешься в судорогах, как беременная институтка? Выкладывай всю информацию. – Чубов отобрал у приятеля рюмку, добавил в нее перцовки.

– Выпей, успокойся, давай излагай все по порядку. Может, он к любимой девушке ушел? Ревновали небось? Гнобили мальчика изо всех родительских сил? Не такая, мол, не сякая. Я ведь вас знаю, вам принцессу подводного царства подавай, не меньше. Вот и перегнули палку. А у парня любовь. Забыл, в каком возрасте сам женился? Да выпей ты, в конце концов! – прикрикнул он на приятеля.

Сергей выпрямился, криво усмехнулся. Улыбка больше смахивала на гримасу.

– Эх, Чубов, мыслишь ты по-старому. Уберег тебя Господь, пожалел, не дал детей! Да если бы все было так просто! После того как стали пропадать деньги, мы это дело взяли под жесткий контроль. И тут стали происходить странные вещи. Мальчик наш изменился до неузнаваемости. Настроение у Антона менялось каждые пять секунд. То он не отходил от Маришки, словно ласковый телок, то неожиданно без всяких причин и предупреждения пропадал на целые сутки, а то и двое.

– А телефон? Не в каменном веке живем, забыл? – Валентин Иванович старался говорить спокойно. Ситуация ему не нравилась все больше и больше.

– Ты прав, не в каменном. Но телефон блокируется элементарно. Знаешь, как страшно слышать всю ночь этот мертвый голос: «Абонент недоступен, перезвоните позже». И самое страшное, Валя, ты даже себе представить не можешь – огромный город, миллионы людей вокруг, а ты не знаешь, куда бежать и кого звать на помощь. Ты абсолютно бессилен. И когда твои силы на исходе, ребенок появляется как ни в чем не бывало. Ты в один миг забываешь обо всем. О бессонных ночах, о том, что нужно его наказать каким-то образом. Одна мысль пульсирует в мозгу: «Жив, вернулся домой». Потому что за ночь ты умудрился обзвонить все службы, начиная «скорой», заканчивая моргами. Представить себе десятки раз, как он валяется где-то с пробитой головой… – Сергея опять затрясло. Хоть врача вызывай.

– Хорошо, я понимаю, что вы пытались найти ответы на вопросы. Он сам как-то объяснял природу своих поступков? – Чубов решил разобраться в ситуации. Пусть сейчас Сергею неимоверно больно, но очень хорошо, что он пришел к нему со своей болью.

– Куда там? Упрется взглядом в стену и молчит. Мы с Маринкой вокруг и так и этак, и лаской и таской. Результат нулевой. А то вдруг усмехнется снисходительно: «Что вы так волнуетесь, родители? У меня все отлично». Никогда представить себе не мог, что у моего сына вместо сердца кусок льда. Маринка плачет целыми днями, а ему все равно. Даже выражение лица не меняется.

– Почему молчал, почему не бил во все колокола? Я вам что, чужой? С вами не хочет разговаривать, может быть, мне открылся бы? – Чубова потихонечку начало колотить.

– Думали – сами справимся. Потом повестка из военкомата пришла. Как гром среди ясного неба. Как так, почему? У него же отсрочка по учебе на пять лет. Все своевременно оформлено, справки все предоставлены, какие проблемы? Помчался в военкомат сам, как чувствовал, неспроста это все. Маринке ни слова не сказал, и так вся на нервах.

– И что?

– Правильно вызывают, Валя. Отчислен наш гений из института уже два месяца назад за неуспеваемость и постоянные прогулы. И бумажка из военно-учетного стола давно дошла по нужному адресу. На призыве наш мальчик, вернее, уже в розыске. Родина ждет не дождется, когда наш герой отдаст ей свой гражданский долг. Вот такие дела. – В голосе Сергея звучали тоска и обреченность.

– Насте звонили? – Чубов пытался лихорадочно сообразить, что необходимо предпринять в первую очередь и в какую сторону бежать искать помощь.