- -
- 100%
- +
– Давайте одежду вашу в сушилку положим, это быстро, – предложила я.
Степа, нисколько не смущаясь тут же начал снимать рубашку. Я показала ему как пользоваться сушилкой. Степа снова скрылся в ванной.
Я вздрогнула от щелчка дверного замка.
Дверь открылась и на пороге появился Кирилл.
Он замер на мгновение, глянул на меня и сказал, как ни в чем ни бывало:
– Собралась куда?
Кирилл заметил бинт на моей кисти, подошел и взял за руку.
– Что это? – спросил он?
– Порезалась, – я отдернула руку.
– Вечно у тебя все через одно место…
Кирилл двинулся в свой кабинет, не снимая обуви:
– Забыл кое-что.
Я смотрела на своего мужа, на то, как он спокоен и в голове не укладывалось, что он может быть сейчас так хладнокровен. Будто я чужая. Словно я не та женщина, которой он на протяжении двадцати лет говорил, что любит.
Через мгновение Кирилл вышел из кабинета и замер, прислушиваясь.
– Там кто-то в ванной? Настя?
Словно в ответ на его вопрос, дверь открылась, и перед нами предстал Степа в трусах и во всем своем великолепии.
– Что-то я разобраться не могу с вашей сушилкой, Даша… – начал он, но осекся, заметив Кирилла.
– Интересно… – протянул тот. – А ты, дорогая, времени, смотрю, не теряешь.
– Не говори ерунды, – бросила я.
– У нас здесь авария, – вмешался Степа.
– Ага, я вижу, – ухмыльнулся Кирилл.
– Слушай, мужик, – Степу, видимо, совершенно не смущало, что он почти в неглиже, – не мороси, нервный ты какой-то.
– Лишнего не болтни… – Кирилл сделал к нему шаг.
– А то, что? – Степа шагнул на встречу.
У меня замерло сердце. Я впервые видела, что Кириллу кто-то не просто не уступает, но ощущение такое, что и давит.
У Кирилла сжались кулаки, у Степы на скулах заиграли желваки. В квартире казалось, даже воздух пропитался тестостероном.
Я старалась не произвести ни звука, чтобы случаем не спровоцировать драку.
– Я тебя последний раз предупреждаю, – процедил сквозь зубы Кирилл.
Степа подошел к нему в плотную, уперся лбом ему в лоб. Кирилл тут же отступил. Мне без слов стало ясно, что вот так вот быстро и, наверное, сам того еще не осознав, Кирилл только, что уступил ему территорию. Свою вообще-то территорию.
Я будто смотрела документальный фильм про животный мир. Не хватало только голоса за кадром.
– Позже с тобой разберусь, и с твоей конторой, наверное, ей пора прекратить свое существование, – Кирилл отступил окончательно и двинулся в свой кабинет, но все же остановился н мгновение и добавил, – странный способ оказания сантехнических услуг.
Степа ухмыльнулся, прислонился плечом к стене и сложил руки на груди.
– Духу в нем маловато, – сказал он то ли мне, то ли непонятно кому.
Он вернулся в ванную и через пару минут уже вышел одетый. Степа стоял, закатывая рукава своей рубашки, и когда Кирилл прошел обратно к выходу, не удосужил того даже взглядом.
Кирилл остановился на мгновение в дверях, глянул на меня через плечо и бросил:
– Через неделю, Даша, я вернусь через неделю, и если… в общем, ты помнишь, что я сказал… чтобы духу тут твоего не было.
Я сглотнула комок в горле.
– Какой суровый… – не сдержался Степа.
Я почувствовала, как слезы подступают к глазам.
– Пойдемте, Даша, – сказал Степа, когда дверь за моим мужем закрылась, – разберемся уже с вашей рукой и еще кое куда съездим.
– Куда? Зачем? – я утирала слезы и не очень понимала, о чем он говорит.
– Неправильно такую красивую барышню оставлять в беде и грустить, пойдемте уже. Не против, если перейдем на «ты»? – спросил он.
– Не против, – согласилась я.
Мне уже было все равно на «ты», на «вы» или еще как. Мне просто хотелось, чтобы хоть на мгновение в груди утихла эта невыносимая боль, словно мне вынули сердце, разорвали его на куски и засунули ошметки обратно.
И не заставить уже это месиво снова биться, верить и чувствовать жизнь.
Все равно было куда сейчас идти, зачем и с кем. Хоть с сантехником, хоть с чертом рогатым.
Глава 4. Снег
Степа усадил меня в свою машину, шикарный, на минуточку, черный внедорожник, что окончательно разорвало шаблон о сантехниках. Я уже начала сомневаться, что он на самом деле сантехник.
В голову полезли какие-то конспирологические теории вперемешку с вопросами: кто он такой? откуда взялся и зачем проник в квартиру.
В салоне машины приятно пахло новенькой кожей, от Степана пахло еще приятнее: откровенный мужицкий запах с толикой ненавязчивого парфюма. И когда только успел брызнуться, для меня что ли?
Я почувствовала, как у меня немного разогрелись щеки. Организм выдал реакцию минуя и мое сознание, и настроение. Я поглядывала на него время от времени всю дорогу пока мы ехали к травмпункту и отмечала, что он чертовски привлекателен. Не так утончен, как Кирилл, но эта его неотесанность играла ему только на пользу.
«Вот тебе и сантехник», – думала я, выходя из машины и направляясь в сторону травмпункта.
Степа было дернулся пойти со мной, но я попросила его подождать в машине. Он не стал спорить. Мне вообще стало казаться, что стоит его только о чем-нибудь попросить, и Степа ни в чем не откажет.
Рана оказалась не такой уж серьезной. Руку перебинтовали, врач подивился умелой повязке, сделанной Степой, да с тем и отправил.
Когда я вышла из травмпункта посыпал такой крупный и лохматый снег, что сразу как-то стало легче на душе. Город укрывало пушистым покрывалом, отчего он тут же стал казаться сказочным, невесомым.
Я натянула шапку на уши, Степа ждал меня у машины и по-мальчишески задрал голову и пытался поймать на язык снежинку. Картина была умилительной, первый раз за весь день я искренне улыбнулась.
Он заметил меня и снова уставился в небо.
– Давай со мной, Даша, – он открыл рот и вытащил язык.
– Это как-то странно, – замялась я.
– В детстве же не было странным, а то – настоящее в нашей жизни, скажу я тебе, барышня, что вызывало у нас неподдельный восторг именно в детстве. Открой рот уже, давай!
Я рассмеялась, но сделала как он просил, а сама подумала: «Да, и не выражаются такими фигурами сантехники, ну, точно не выражаются».
Мы стояли, задрав головы и ловили снежинки на языки.
Голова немного кружилась, вместе с этими снежными хлопьями, удивительно, но я и правда почувствовала тот самый детский восторг. В этот момент, на мгновение, все стало незначительным, несущественным. Остался только снег и едва различимое облачное небо.
Нельзя уже было разобрать, где небо, а где земля, так все засыпало.
Я опустила голову, меня качнуло. Степа подхватил меня аккуратно под локоть. Я глянула в его голубые глазища. Он белозубо улыбался, и улыбка эта отражалась и в его глазах в том числе.
– Сколько тебе лет, Степа? – спросила я неожиданно для самой себя.
– Это вопрос или укор? – спросил он в ответ.
– Вопрос.
– Сорок пять.
Он тактично не задал встречный вопрос.
«Великолепно ты выглядишь для сорока пяти, Степа», – хотелось мне сказать, но, конечно, я ничего не сказала.
– Как-то глупо мы себя сейчас ведем, взрослые тети и дяди, – я поймала на бинт снежинку и растопила ее дыханием.
– А взрослые тети и дяди в основном так себя и ведут – глупо, не замечала? И я не имею в виду ловлю снежинок на язык, это как раз очень важное и нужное дело, прошу заметить.
– Считаешь? И почему же? – спросила я.
– Потому что в этот момент мир останавливается и можно заглянуть в самого себя, вспомнить, что мы какие-то слишком серьезные и слишком серьезно относимся к самим себе и к жизни.
– А ты, Степа, в свободное от борьбы с трубами философию случаем не преподаешь? – я хитро прищурилась на него.
– Нет, но мог бы, диплом у меня соответствующий имеется.
Сказать, что его ответ удивил, значит – ничего не сказать.
– Тогда почему такой выбор профессии?
– Руками я работать люблю больше, чем головой. Когда руки заняты, мысли останавливаются, это почти как ловить на язык снежинки.
Этот мужчина удивлял меня все больше. Обычно, чем больше узнаешь человека, тем понятнее он становится, здесь же новая информация только подкидывала новые загадки.
– Поедем, Даша, я вас угощу самым вкусным глинтвейном в городе и накормлю, женщину обязательно нужно кормить, чтобы у нее внутри не успевала образоваться пустота, которую она начнет заполнять тревогами и беспокойствами.
– Интересная теория, – улыбнулась я.
И это была вторая искренняя улыбка за этот день.
– Я думала, женщина устроена чуть сложнее.
– Смотря какая, Даша, смотря какая…
Он произнес это будто с грустью. Я не могла разобрать эмоцию.
– В некоторых только для еды место и есть, и никакой экзистенциональной пустоты, которая обязательно должна быть в человеке, но это точно слишком уж запутанная концепция и на голодный желудок я ее излагать не возьмусь. Может как-нибудь в следующий раз.
Степа обошел машину и открыл передо мной дверь.
Снег по-прежнему валил крупными мохнатыми хлопьями. Словно старался всеми силами удержать меня в этом мгновении, чтобы я не возвращалась мыслями ни к чему другому, кроме текущего момента.
Пока мы ехали я все смотрела в боковое окно и старалась ни о чем не думать.
Степа открыл передо мной двери в уютный ресторанчик, интерьер которого терялся в намеренно тусклом освещении, создающем дополнительный уют. Здесь играла тихая ненавязчивая музыка, полупустой зал и общее какое-то домашнее настроение.
Я сделала шаг, но Степа так и замер в дверях. Я оглянулась на него, не понимая, чего он застрял и забеспокоилась, заметив выражение его лица.
Он будто немного побледнел. Поджал губы и стиснул зубы. На скулах заиграли желваки. Он смотрел куда-то вглубь зала. Я проследила за его взглядом и разглядела там, куда он смотрел двух женщин.
Одна из них – блондинка, показала пальцем на Степу и что-то сказала своей подруге, или кто она там.
Та тут же вскочила из-за стола. Поправила белокурые локоны и пошла к нему на встречу.
Облегающее платье подчеркивало стройную фигурку. Лет на десять меня младше точно.
Мне почему-то физически стало неприятно от одного взгляда на нее. Не от того, как она выглядела, скорее, как она смотрела на Степу. Как решительно шла к нему. Я глянула на него.
– Вот же сука… – процедил Степа сквозь зубы, явно не намереваясь говорить это вслух, но не сдержался.
– Пойдем отсюда, Даша, – Степа открыл передо мной дверь.
Но выйти мы не успели. Блондинка чуть ли не вцепилась в Степу:
– Степа, подожди, не уходи, пожалуйста… – жалобно пропищала она.
– Чего ты хочешь, Сухова?
«Так вот еще какой тон бывает у этого бархатного голоса», – подумала я, услышав. как он намеренно фамильярничает.
– Ну, неужели ты все еще на меня сердишься? – она держалась за полу его куртки, словно боялась, что он сейчас убежит от нее.
Блондинка глянула на меня так, будто хотела испепелить взглядом, презрительно фыркнула и снова все внимание переключила на Степу.
Я тихонечко скользнула в дверь, пока они уставились друг на друга.
Снег на улице по-прежнему засыпал город. И вроде тот же самый снег, но только в нем не было больше ничего, что меня могло порадовать. Проклятый снег. Проклятая зима. Чертов сумбурный день!
То, что проскочило между Степой и этой блондинкой мне не нужно было расшифровывать. Меня выбросило обратно в мою ситуацию. Почему-то заболел порез на ладони, но еще сильнее заболел порез на сердце.
Все разрушилось и все вернулось на круги своя. Я вызвала такси через приложение и уже через две минуты скользнула в салон машины.
Такси везло меня домой. И чем ближе я была к дому, тем противнее мне становилось.
Жалко, что этот день заканчивается, как и жалко, что я так и не попробовала чудесный, как пообещал Степа глинтвейн.
Глава 5. Классика
Степан
Специально она меня здесь ждала что ли, зная, что непременно рано или поздно загляну?
Стоило ее увидеть, как сердце сжалось в комок, в груди забурлила такая злость, что хотелось схватить ее за волосы и как следует приложить об стену. Но зная, свою жену, уверен, что ей такое еще и понравится.
– Степа, ну прости меня, ну чего ты в самом деле, как маленький? – она хлопнула ресницами и сделала такие жалостливые глаза, что сюда, наверное, уже выехала служба по спасению самых честных и самых несчастных женщин на свете.
Вот только Вика ни та, ни другая. Моя Вика лживая сука и больше ничего я о ней хорошего сказать не могу.
Перед глазами тут же возникла картинка, как моя жена стоит, отклячив задницу, а сзади ей с чувством, с толком, с расстановкой засаживает ее начальник.
Прямо в своем кабинете. Я смотрю на это не в силах поверить своим глазам и пока вот так стою, онемев, моя женушка опускается на колени и заглатывает у него член, он тут же кончает ей в рот.
Никогда не любил фразу – корпоративные принципы и в тот момент мне подумалось, что это, по ходу, они и есть. Разум не хотел верить в происходящее и принялся выдумывать шуточки.
Дальше все как в тумане. Помню только, что ее начальник лежит со сломанной челюстью и спущенными трусами на полу. Он знал, что она замужем, знал меня лично и этим себя приговорил. Не знал бы, не пострадал. Какой спрос с кобеля, если сучка сама подставляется?
Помню, как надвигаюсь на Вику с одним только желанием – прибить, но вовремя останавливаюсь, только успев замахнуться.
– Степа прости! Степа не надо! – кричит Вика и закрывается руками.
Не знаю, какие силы меня в тот момент остановили, но я по гроб жизни им благодарен. Никогда не поднимал руку на женщину, и здесь бог отвел. Я бы не смог остановиться, убил бы ее точно, а если бы не убил – покалечил.
Деять лет брака, любовь от которой сносит крышу. Я же все для нее… никого кроме нее не видел… Хорошо, хоть детей не успели наделать.
И вот она стоит передо мной, глядит своими наглыми карими глазами, лыбится и наверняка уверена, что я не устою.
Имеет право так думать. Нельзя настолько сильно любить женщину. У нее от этого комплекс богини случается.
– Сухова, сделай шаг назад, а то я за себя не ручаюсь, – отвечаю я ей, наконец.
– Чего это ты меня не своей фамилией величаешь, я уже десять лет как не Сухова, а Васильева.
– Васильевой ты перестала быть в тот момент, как в тебе чужой член оказался.
– Мы еще женаты, Степочка.
– Это ненадолго.
– Ты меня больше не любишь? – она попыталась обнять меня за шею.
Я перехватил ее руку.
– Не плоди сущности, Сухова. Дело уже не в любви.
– Значит любишь! И я тебя люблю, Степа, когда ты уже перебесишься, и мы сможем нормально поговорить?
– О чем нам говорить? Мне не о чем. Сама с собой поговори. Встань перед зеркалом и расскажи сама себе какая ты лживая шлюха. Если появится желание, можешь поспорить сама с собой. Доказать сама себе, что это не так. Но что-то мне подсказывает, что твоему поганому языку даже отражение в зеркале не поверит.
– Ох Степочка, всегда любила твои метафоры, – она отошла на шаг назад. – А что это за дама с тобой была, можно поинтересоваться?
– Это уж точно не твоего ума дело. Странно, конечно, что ум и ты оказались в одном предложении, но все же.
Здесь я, конечно, лукавил. Глупой она точно не была. Расчетливой – да, беспринципной – да. Шлюховатой, как оказалась – о! да. Но не глупой.
– Красивая, во вкусе тебе, Степа, что уж говорить, не откажешь. Хотела сказать старовата, но ты у меня тоже уже не мальчик.
– Не у тебя, Сухова, не у тебя, – я развернулся чтобы уйти и почувствовал ее руку на плече.
– Я тебя не отпущу, я люблю тебя, слышишь? – проворковала она.
– Пошла на хер, и лучше не попадайся мне на глаза.
Я уже вышел за дверь, но она успела сказать:
– Ничего ты мне не сделаешь, Степочка, ты меня любишь, я знаю.
«Ты добьешься своего, и я сделаю для тебя исключение, поступлюсь принципами и точно расколочу твою красивую ненавистную мордашку», – подумал я и двинулся к машине.
Только когда оказался за рулем и врубил магнитолу, где Виктор Цой рассказывал мне о том, что «если есть в кармане пачка сигарет, значит все не так уж плохо на сегодняшний день», – я пришел в себя.
Об одном я только жалел теперь на самом деле. Даша куда-то исчезла. Я и не заметил, чертова Вика!
Удивительно красивая и мягкая женщина. Но какая-то надломленная. И не только потому, что у нее в семье творится бардак, судя по разборкам с мужем, нет. Эта надломленность в ней такого свойства, будто она всю жизнь играет чужую роль в какой-то дурной пьесе.
Она из тех женщин, чей возраст невозможно определить. Да, глаза выдают, что уже не девочка, конечно. Есть в них этот блеск, как бывает в глазах умудренных жизнью женщин, еще и этот хитрый лукавый лисий прищур. Но в остальном, можно как лет тридцать дать, так и сорок.
Пойди пойми. Волна черных смоляных волос, точенный благородный профиль и даже едва заметные паутинки в уголках глаз, когда она улыбается только подчеркивают породу.
Идеальная крепкая фигурка, вся будто немного подпружиненная, словно в ней пытается вырваться наружу всю жизнь сдерживаемая и нереализованная энергия.
А муженек тот еще тип, конечно. Знаю я таких. Духа мало, но апломба хоть отбавляй. Такие, как он живут, словно ракушки, прячутся от бурь, но в то же время с гордостью выставляют зазубренные края, заявляя о своем присутствии на этой земле, будто они что-то значат, будто действительно что-то решают.
Громко говорят, много жестикулируют, как будто стараются заполнить пустоту своей жизни громкими словами и пафосными фразами.
У людей с таким характером нет внутреннего мира, они часто заполняют его шумом, яркими красками и ненужной суетой. Создают вокруг себя иллюзию бурной деятельности, но, если копнуть, окажется, что и нет там ничего.
И непонятно, почему на него такими преданными глазами смотрит Даша. Вроде бы она не из тех женщин, что как собачонки готовы тереться об ногу своего хозяина, даже когда он пытается отпихнуть.
Или я что-от не понимаю?
Я вошел в свою квартиру. Скинул одежду и обувь. Здесь еще пахнет Викой. Да здесь все ею пропахло, черт подери.
Удивительно какие загогулины выдает мозг. Сразу столько ассоциаций. И вместо того, чтобы держать перед глазами ту самую картину из кабинета ее начальника, он мне подсовывает фрагменты из нашей прошлой жизни.
Из той жизни, когда казалось, что счастье – это что-то протяженное во времени. Что завтрашний день будет лучше, чем вчерашний, и ничто никогда нас не разъединит.
Я прошел по коридору, мимо рамок с нашими фотографиями, где мы с ней счастливо улыбаемся, обнявшись на фоне заката.
Тупое банальное фото. Теперь оно видится мне именно таким. Я хватаю рамку, бросаю на пол, наступаю, с наслаждением прислушиваясь к треску стекла.
На столике в углу лежит ее любимая книга, затертая, с закладками чуть ли не на каждой странице. Я беру книгу, смотрю на обложку. Мастер и Маргарита.
Из Мастера и Маргариты нужно вырастать где-то в пятнадцать. Но она затерла ее до дыр.
Я продолжаю идти, словно в трансе. На кухне стоит пара чашек, оставшихся после нашего утреннего кофе.
Это было утро того самого дня, когда вечером я поехал ее встречать с работы. Хотел сделать сюрприз. Сделал, твою мать. Себе. Да такой сюрприз, что теперь не нарадуюсь.
Так и не помыл эти чашки. Они уже, наверное, окаменели и скоро начнут представлять интерес для археологии.
Хрен его знает почему не помыл. Может потому, что на одной из них остался едва заметный отпечаток ее губной помады? Торопилась, допивала уже на ходу.
«Куда ты так торопилась, Вика? Прыгнуть на другой член? Успела, я смотрю», – пронеслось в голове.
Я бросаю чашку в стену – брызгают в сторону осколки. Следом летит вторая. Злюсь? Да ни сколько. Просто ненавижу грязную посуду…
Я лег на кровать с томиком Мастера и Маргариты открыл наугад и прочитал: «Если бы в следующее утро Степе Лиходееву сказали бы так: «Степа! Тебя расстреляют, если ты сию минуту не встанешь!» – Степа ответил бы томным, чуть слышным голосом: «Расстреливайте, делайте со мною, что хотите, но я не встану»».
«Во! – подумал я, – именно так я и сделаю, я хрен встану с этой кровати до тех пор, пока не случится что-нибудь чудесное. Что-нибудь такое из-за чего захочется жить дальше».
В кармане ожил телефон. Номер был незнаком, но я ответил.
– Степан, это Даша, ты извини, что я ушла по-английски, мне показалось, что я там не очень была уместна… вот…
– Все правильно сделала, так себе была сцена. И не драма и не комедия, актеры вообще никуда не годятся, сценарист придурок.
Я услышал, как она тихонько смеется в трубку, невольно улыбнулся сам и глянул на обложку книги, включил громкую связь и положи телефон на грудь. «Вот же Булгаков, вот же сукин сын», – подумал я, вытряхнул из книги Машины закладки и снова открыл наугад.
– Я не отвлекаю, ты можешь говорить? – спросила Даша.
– Отвлекаешь, но от тех мыслей, от которых я очень буду рад отвлечься, – ответил я.
– Я же по делу звоню на самом деле…
– Только не говори, что опять трубу прорвало!
Она снова засмеялась.
– Нет, я по поводу глинтвейна, того, что мимо меня прошел, ты рецепт знаешь, если говоришь, что он такой чудесный, должен знать…
– Знаю, записывай.
– Помедленнее, я сразу делать буду.
Я услышал, как в трубке звякнул бокал и приготовился диктовать. И пока она там чем-то шуршала успел прочитать еще одну строчку в книге: «Кто сказал тебе, что нет на свете настоящей, верной, вечной любви? Да отрежут лгуну его гнусный язык!».
«Ой, да заткнись уже, Булгаков, не бывает такого, – подумал я и зачем-то добавил еще одну мысль, – или бывает?».
Глава 6. Глинтвейн
Что ж, глинтвейн по Степиному рецепту действительно оказался чудесным. Я отбила звонок, попрощавшись с сантехником, который попросту не может существовать в этом мире и сделала вкусный ароматный глоток.
Тепло разлилось в груди. Я уже собиралась устроиться с бокалом и пледом на кровати, как в самом дурном и банальном интернетном меме, но услышала, что открылась входная дверь и следом голос мужа и звонкий женский.
Я поставила бокал на комод и выглянула из комнаты.
– Проходи, Соня…
«Соня? Черт, что за Соня?», – пронеслось в голове.
– Ты уверен, милый?
– Уверен, главное, чтобы ты не сомневалась.
– Да с чего бы мне сомневаться?
Я выхожу из комнаты и застываю в прихожей, будто меня в соляной столп обратили.
Какая-то девица повисла на шее у Кирилла. Стоят целуются, а я не могу поверить, что не сплю. Да и никаких галлюциногенов, вроде бы, в глинтвейн не добавляла.
Она, наконец, отлипла от моего мужа, глянула на меня нисколько не смущаясь.
– Даша, познакомься – Это Соня, моя жена. Соня, – это моя жена Даша.
«Господи, что вообще происходит? Что за бред?..», – думаю я и не знаю как на все это реагировать.
Соня дернула бровкой и скривила губки. Совсем молоденькая. Двадцать пять максимум.
Кирилл прошел мимо меня, словно я часть интерьера, а не живой человек. Соня двинулась за ним, но я перегородила ей путь.
– Она не войдет в мой дом, Кирилл, – бросила я, в упор глядя на нее.
– Это не твой дом, Даша, не тебе решать, уйди с дороги.