Королева макарунов для Его Величества

Королева макарунов для Его Величества

Кармен Луна

Аннотация:

Я попала в чужое тело, получила сомнительную репутацию ведьмы и оказалась на королевской кухне. Теперь я должна выиграть конкурс, готовить для опасного короля, который не чувствует ни боли, ни вкуса… И при этом не сгореть в пекле интриг, магии и женской зависти. Я не ищу власти. Но если кто и сможет растопить лёд на троне — так это я. С одним макаруном.

Глава 1

В жизни каждой девушки бывают утренние катастрофы. Некоторые из них связаны с мужчинами. Другие — с кофе, который закончился в самый неподходящий момент. Моя — с макарунами.

А ещё — с тем, что я на грани увольнения, у меня под носом тикает карьерная бомба, а в руках я держу коробку домашних десертов, которая должна спасти мою жалкую стажёрскую душу. Надежда пахнет фисташками, ванилью и каплей отчаяния.

И я бегу. На мне две туфли — слава духам сладкой выпечки — потому что если бы хоть одна осталась под кроватью, как вчерашний носок, я бы точно развернулась и легла обратно под одеяло, подложив под голову коробку, как символ недосбывшихся надежд.

Но нет. Я бегу. По улице, по городу, по судьбе — в буквальном смысле врезаясь в этот день плечом, бедром и всей своей, с позволения сказать, профессиональной репутацией.

Коробка с макарунами, прижатая к груди, шатается в такт моим шагам, угрожая раскрыться и высыпать на мостовую всю мою неуверенность, недосып и хрупкие макаруны. Пальцы дрожат. Волосы лезут в глаза. Ветром сдувает локоны и остатки самообладания. А мысли скачут, как бешеная обезьянка на сахаре:

«Главное — не урони. Главное — не запнись. Главное — улыбнись, даже если умрёшь по дороге.»

Макаруны, между прочим, не просто десерты. Это моя последняя молитва, завернутая в сахар и пудру, которую я выпекала до двух ночи, разговаривая с тестом, как с младенцем. Если шеф не впечатлится — я останусь без работы, без цели и, возможно, без нервной системы.

Именно поэтому, когда ветер швырнул мне под ноги обрывок газеты, а с другой стороны улицы кто-то пискнул жалобно и коротко — я не остановилась. До поры.

Честно — я не планировала спасать жизни. Особенно чужие. Особенно собачьи. Особенно в день, когда сама висела на волоске между увольнением и истерикой, держась за коробку макарунов как за спасательный круг, потому что, будем честны, никакого другого у меня уже не осталось.

Но она — эта нелепая, лохматая кроха с глазами размером с вселенскую обиду — выскочила на дорогу с таким трагизмом в лапах, будто её сценарий писал кто-то с наклонностями мелодраматичного мясника. Маленькое белое пятнышко на фоне гудящего мира, один шаг от финиша и вечной лапки. И я — да, именно я — среагировала первой. Потому что у меня, видимо, на лбу прописано «героизм по понедельникам».

Не думая, не анализируя, не вспоминая даже про то, что под рукой коробка с моими последними шансами на достойную жизнь, я рванула вперёд. Сквозь восклицания прохожих, сквозь гудок трамвая, сквозь здравый смысл. Подобрала её — теплую, дрожащую, удивлённо молчащую — и в тот самый миг…

Мир сломался.

Гул исчез. Не стих — именно исчез, как выключенный фен, который слишком долго орал в ухо. Всё вокруг стало плотным, как горячий мёд, затянутым липкой невидимостью, от которой перехватывало дыхание. Воздух звенел. Пространство… скукожилось. Или, наоборот, лопнуло, как мыльный пузырь, пронзённый иглой. А потом — вспышка. Яркая, белая, наглая, как загар в ноябре. Она взорвалась мне в глаза, заполнила собой всё: звук, вкус, боль, движение. Я закричать не успела. Только успела подумать: «Вот и всё. Поели макарунов.»

Глава 2

Когда я очнулась, лицо касалось чего-то мягкого и холодного. Не асфальта. Трава. Мокрая, шершаво-хрустящая, пахнущая росой и чужим миром. Под пальцами — земля, не городская, не тротуарная, а настоящая, живущая. Я медленно поднялась на локти, шмыгнула носом, попыталась вдохнуть — и в тот момент поняла, что дышу не воздухом, а сказкой.

Вокруг был лес. Но не тот, где шашлыки и пластиковые бутылки, а какой-то… театрально красивый. Как будто его рисовали в три слоя: туманный, розовый и золотой. Деревья — высокие, как амбиции недоучки-волшебника. Свет — как рассвет в фильмах, где любовь всегда побеждает. А рядом, аккурат на расстоянии вытянутой руки, стоял чемодан. Старинный. Коричневый. С монограммой на замке. И сидела она. Болонка.

Та самая. Та, ради которой я, возможно, умерла или сошла с ума. Сидела, смотрела прямо на меня, тихо наклонив голову. И в её взгляде было слишком много интеллекта, чтобы считать это случайностью. Словно она подбирала слова. Словно знала, что я скажу. И, возможно, собиралась ответить.

И в ту секунду, лёжа на чужой траве, с чужой собакой и чемоданом неизвестного происхождения, я поняла только одно.

Я — в полной, восхитительно ароматной, сдобно-волшебной заднице.

Воздух был другой. Плотный, влажный, щекочущий кожу, будто кто-то насыпал в него ваниль с лавандой, а потом взболтал в небесной миске до состояния первородной магии. Он не пах ни бензином, ни городом. Здесь всё было чересчур… натуральным. Чересчур правильным. Чересчур сказочным, чтобы быть правдой.

Я моргнула, потом ещё раз. Попыталась сесть — и, черт возьми, в глазах всё поплыло, как в плохом фильме с дешёвыми спецэффектами. Земля подо мной качнулась, а прямо перед носом, аккурат между пальцами, прошмыгнул муравей. Я не успела даже возмутиться его дерзостью, потому что за спиной — вполне отчётливо — раздалось:

— Где мы?.. — Болонка настороженно втянула воздух и прижала уши; её нарочитое спокойствие не обмануло меня.

Голос. Собака. Говорит. Собака, черт возьми, разговаривает! Маленькая, белая, с бантом на шее и выражением лица, которое чаще бывает у философов, переживших пять разводов и два кризиса среднего возраста. Она сидела, заложив лапки, и смотрела на меня с тем самым выражением, которое обычно дарят особо одарённым официантам: «Ну и где, простите, моя подача?»

— Ты… ты заговорила… — прохрипела я, чувствуя, как осознание складывается в голове, как пьяный оригами из мокрой бумаги.

— А ты сменила лицо, — фыркнула она, но тут же настороженно обнюхала мою руку. — Пахнешь знакомо. Странно. Очень странно.

Её слова зазвенели внутри меня, как колокольчики на похоронах здравого смысла. И я ощупала себя. Машинально. Сначала — бёдра, живот, грудь…

Стоп. Стоп. СТОП.

Нет. Это не моя грудь. Она… выше уровнем, чем я привыкла, упругая, как будто сделанная вручную феями-грудоделами. И это точно не мой живот, потому что у меня там обычно складки от шоколада и жизни, а тут — ровная гладь, как будто кто-то прошёлся фотошопом по внутренней реальности.

Ногти. Длинные. Чёрт побери, идеальные, с изогнутыми лунками и каким-то неприлично блестящим покрытием. Мои? Никогда. Даже в самые успешные дни геля и надежд — не мои. Голос — бархатный, низкий, чуть хрипловатый, с тоном, которым, кажется, можно приказывать мужчинам раздеваться.

Я приподнялась. Пошатываясь, подошла к луже, которая, как по заказу, мирно раскинулась между корнями дерева. Склонилась. Посмотрела.

И… увидела её.

Ту, которая не я. С узким лицом, ярко очерченными скулами, губами, как будто кто-то рисовал их, вдохновляясь клубничным желе, сиреневыми глазами, потемневшими от испуга. Розовые волосы, чуть волной, чуть беспорядком, и небрежный завиток над ухом. Она была прекрасна. Хищно-прекрасна. Пугающе-прекрасна.

Я отшатнулась от отражения. Лужа дрогнула. Собака снова вздохнула.

— Не трогай лицо, оно настоящее, — пробормотала собака, уже без насмешки. — И встань подальше от лужи. Ты дрожишь.

Глава 3

Дорога была пустой. Мягко пыльная, с покатыми краями, заросшими травами, и с тем спокойствием, которое обычно приходит за секунду до беды. Или до откровения.

Я шла. Чужие туфли натёрли пятки; чемодан больно оттягивал руку. Рядом семенила болонка, которая время от времени косилась на меня, будто оценивала: далеко ли дойдём, прежде чем я разревусь или сползу в обморок. Я не плакала. И в обморок не собиралась. Я просто… шла.

Не потому что знала путь. Потому что не знала ничего.

Кто я? Где я? Что со мной случилось? Почему я выгляжу как ведьма со страниц глянцевого гримуара, и почему эта собака смотрит на меня так, будто мы знакомы всю жизнь?

Солнце клонилось к горизонту. Небо стало цветом мятного сиропа, а воздух — пахнуть пылью, деревьями и тёплой выпечкой… Выпечкой?

Я подняла голову и увидела: на перекрёстке, аккуратно втиснутая между двумя рощицами, стояла таверна. С вывеской в виде венка из лаванды и ложки, с окнами, из которых лился свет, и с крыльцом, на котором мирно дремал кот размером с телегу.

Рядом — небольшой постоялый дом. Чистый, покосившийся, с видами «у нас кормят, моют и не спрашивают документы».

Я остановилась. И впервые — почувствовала карман. Точнее, маленький тайник под корсажем. Нащупала. Вытащила. Кошелёк. Потёртая замша, шнурок-завязка. Я открыла его и… ахнула. Там лежали монеты. Старые, массивные, с гербом и весом, который обещал поесть, поспать… и, возможно, пару ответов. Болонка вздохнула и фыркнула.

— Ну хоть не нищенка. Уже достижение.

Я не стала отвечать. Я толкнула дверь таверны.

Тепло. Свет. Запах тушёного мяса, корицы, яблок и булочек. Гул голосов, скрип половиц, щелчок магического фонаря у входа. И… тишина. Такая, что я услышала собственный вдох.

Все — кто сидел, ел, наливал, спорил — замерли. Кто-то выронил ложку. Кто-то — дыхание.

Я сделала шаг внутрь. Ощутила взгляд. Прямой, тёплый, немного растерянный.

Из-за стойки вышла женщина лет шестидесяти, в длинном переднике, с мягким лицом и руками, пахнущими корицей. Подошла ко мне, заглянула в лицо — не пугаясь, не удивляясь, как остальные.

И сказала:

— Моя дорогая Тея… вы вернулись?

В голосе хозяйки смешались радость и недоверие.

Её голос был тёплым. Не тёплым, как чай, а как воспоминание о человеке, которого ты не помнишь, но по какой-то причине доверяешь.

Я замерла. Ноги, ещё секунду назад уверенно стоявшие на полу, внезапно стали ватными. Тея. Это имя прозвучало как щелчок пальцами по струне, натянутой внутри груди. Я не узнала его. Но оно… откликнулось.

— Я… — Я хотела сказать «ошибка», «вы ошиблись», «я не Тея». Но язык запутался, как будто не хотел портить момент. Я смотрела на неё — на морщинки у глаз, на чуть припудренные щёки, на взгляд, полный ожидания и… облегчения?

Она не дала мне заговорить. Подошла ближе, коснулась плеча.

— Ты, как всегда, без предупреждения. Как снег в середине лета. — Её губы дрогнули в улыбке. — Ну заходи же. Устала, наверняка. Да и лохматую спутницу накормить бы надо.

Я взглянула вниз. Болонка важно подняла подбородок.

— Наконец-то кто-то понял, кто здесь главная, — фыркнула она и проследовала внутрь, как будто владеет этим заведением по праву рождения.

— Поднимайся, комната твоя свободна. Мы держим её… — женщина замялась, потом продолжила, тише. — С тех пор, как ты… ушла. И снова этот взгляд. Словно я что-то должна была знать. Но не знала. Ни что за «уход», ни кто они, ни почему всё это кажется одновременно чужим и родным.

Я прошла за ней по скрипучей лестнице. Деревянной, тёплой, как бабушкины сказки. Всё вокруг пахло уютом, травами и тайнами, которые никто не выкрикивает — только шепчет ночью, когда весь мир затаился.

Комната была простой: кровать, окно, узкий комод, зеркало и свободный столик. Я поставила чемодан рядом с ним, наконец разжав онемевшие пальцы.

— Отдыхай, — сказала женщина, с участием поправляя плед у изножья. — И не бойся. Здесь ты в безопасности.

— Подождите. — Я торопливо коснулась её рукава, страшась услышать ответ. — Вы точно меня знаете?

Она посмотрела на меня долгим взглядом.

— Уверена, милая. Даже если ты сама об этом забыла.

Когда за хозяйкой закрылась дверь, и по комнате разлилось тёплое молчание, я осталась наедине — с собой. С собой? Нет. С тем, кем я стала. Или… кем стала я?

Я медленно подошла к зеркалу. Оно было старинным — с узорчатой рамой, потёртым деревом и отблеском, в котором отражалась не только внешность, но и что-то большее. Я не дышала. Просто смотрела.

Она была там. Я. Но не та, что спешила по московским улицам, с коробкой макарунов и волосами, запутанными в стресс. Это была другая женщина.

Сиреневые глаза. Чистый, глубокий цвет, как свежая лаванда в солнечном свете. Яркие, огромные, с распахнутым изумлением и легким вызовом, будто каждая ресница — удар по чьей-то уверенности. А ресницы были… длинные, густые, чёрные, как обожжённая бумага, изгибались вверх с идеальной драмой, как будто кто-то с любовью вырезал их из теней.

Волосы — розовые. Не кукольно-розовые, не гламурные, а как лепестки цветущей сакуры — тёплые, живые, чуть завитые. Кудряшки, падающие на плечи, игриво обрамляли лицо. Ни одна не выбивалась случайно — но в этом был беспорядок, который хотелось трогать.

Кожа — бледная. Но не болезненно, а как у фарфоровой статуэтки. Белизна с едва заметным персиковым свечением, чистая, мягкая, как сливки на солнце. Я коснулась щеки — она была прохладной. Настоящей. Моей?

Брови — как у богини с характером. Идеальной формы, тёмные, очерченные. Не те, что красят. Те, что рождаются, чтобы смотреть с превосходством. Уголки губ приподняты, как будто я знаю, что кто-то сейчас влюбится — и мне даже немного жаль.

А фигура… Я непроизвольно отступила и оглядела себя в полный рост. Стройная. Линии — как будто выточены скульптором с синдромом перфекциониста. Талия — узкая. Бёдра — плавные. Плечи — тонкие, изящные. Это было тело, в котором можно править королевством, искушать, заклинать и умирать красиво. Но я внутри… Я всё ещё не была уверена, что заслуживаю такую оболочку.

— Ух ты, — раздалось с кровати.

Я обернулась. Собачка потянулась, зевнула и посмотрела на меня с тем самым выражением: «Да ты, детка, вообще подарок судьбы в упаковке из розового флирта.»

— С такой внешностью незаметной не останешься, — заметила она, с тревогой покосившись на дверь. — Пожалуй, придётся тебя охранять.

Я села на край кровати. Положила ладонь на грудь — сердце билось, будто внутри меня жила не просто магия… А что-то древнее.

— Но кто я?.. — прошептала я, сжимая платье над колотящимся сердцем.

Собачка фыркнула.

— Это ты у зеркала спроси. Оно, похоже, знает тебя лучше, чем ты сама.

— Может, скажешь, как тебя зовут? — попросила я, цепляясь за возможность узнать хоть что-нибудь определённое.

— Пока не вспомнила, — призналась она, смущённо почесав ухо. — А как бы ты меня назвала?

Я посмотрела на ее нежную шерстку, светло бежевые кружочки под глазами и подумала, что она похожа на эклер.

— Эклер, — предложила я и впервые за день невольно улыбнулась.

— Мне нравится. — Она выпрямилась на подушке с таким достоинством, будто получила титул.

Я долго сидела на кровати. Зеркало по-прежнему отражало ту, которой я никак не могла стать. Болонка устроилась у подушки, зевала, как скучающая леди на званом вечере, и явно наблюдала, как я медленно осознаю: это не маскарад. Это я. Это теперь моя реальность.

— Ну что, — выдохнула я, — посмотрим, чем меня снабдила старая я.

Чемодан стоял в углу. Небольшой, но добротный, с латунными уголками и застёжкой, которая защёлкнулась, будто обиженно вздыхая. Я открыла его. И пожалела.

Внутри было… всё.

Пучки трав — сушёные, перевязанные нитками, пахнущие полынью, мятой, шалфеем и… чем-то, от чего у нормального человека случается видение. Баночки с порошками. Несколько десятков крошечных пузырьков в ячейках. На крышках каллиграфические надписи: «Медвежья слеза», «Сон феи», «Пыль дороги», «Для внезапного исчезновения — осторожно, вызывает чихание».

Бутылочки с эссенциями, маленькие мешочки с засушенными корнями, мотки шёлковых нитей и… Книга. Закрытая. С чёрной кожаной обложкой, на которой выбито серебром: «Сборник наблюдений и заклятий. Том 3. Не открывать без печенья.»

Я мгновенно захлопнула крышку чемодана. Села обратно. И просто молча смотрела в стену.

— Ты ведьма, — сказала собачка, не поднимая головы. — Сюрприз.

— Ага, — хрипло ответила я. — И, по ходу, ещё и с опытом. Судя по ассортименту — минимум ведьма с дипломом и сертификатом о прохождении проклятий на практике.

— В тебе ещё есть дух, — зевнула она. — Уже хорошо.

Я подошла к умывальнику у окна. Налила воды из кувшина, умылась — холодной, до озноба. Глаза, смотревшие на меня из зеркала над тазиком, были всё те же сиреневые. Но в них стало больше огня. Больше понимания. Я не знаю, кто я. Но я — ведьма. И у ведьм, по всей видимости, не бывает отпуска.

В тот момент, когда я вытерла лицо и подошла к окну — услышала.

Сначала голос. Громкий, звонкий, с той надтреснутой торжественностью, которую используют только для безумств и коронаций.

— Жители, гости, проезжие! Объявляется отбор на звание Главного Королевского Повара! Победитель станет личным поваром Его Величества и будет удостоен готовить на его свадьбе!

Я застыла. Половина лица — в полотенце, другая — в шоке.

— Что?.. — прошептала я. А голос не унимался:

— Отбор начинается утром! Место регистрации — Дворцовая площадь. Только лучшие, только вкуснейшие, только те, чьи руки не дрожат от магии и страха!

Я повернулась к собаке.

— Значит, мне предлагают снова стать поваром? — Я растерянно сжала полотенце: вчерашняя работа вдруг показалась единственной опорой.

Она взглянула на меня с ленивым уважением.

— Тея Лаванда, — задумчиво произнесла болонка. — Имя всплыло, когда хозяйка тебя окликнула. А увидела, как ты держишь нож за ужином, и вспомнила кухню. Память возвращается кусками.

— Ты тоже ничего толком не помнишь? — От этой мысли стало холодно.

— Не всё, — призналась Эклер, опуская морду. — Но одна ты туда не пойдёшь.

Глава 4

Утро наступило нагло. Солнце пробилось в комнату сквозь занавески и лизнуло меня по щеке так нежно, будто хотело сказать: «Ты вляпалась, детка. Готовься.»

Я села в постели, растрёпанная, сонная и полная подозрений, что всё произошедшее вчера — не глюк, не сон, а новая реальность. Болонка потянулась, зевнула и буркнула:

— Прекрати строить иллюзии. Они у тебя всё равно не держатся.

Перед сном я всё-таки достала фолиант из чемодана. Теперь на столе лежала она — та самая магическая кулинарная книга. Толстая, кожаная, с металлическими уголками и выражением «сейчас будет весело».

Я подошла. Коснулась. Книга вздохнула. Открылась сама. И, к моему ужасу, заговорила:

— Ну наконец-то. Ты решила со мной пообщаться до того, как уничтожишь полгорода?

— Ты умеешь объяснять без оскорблений? — спросила я, сдерживая раздражение.

— Умею, — сухо отозвалась книга; страницы тревожно затрепетали. — Только сперва скажи, почему вчера ты испугалась собственного гримуара.

Я шумно выдохнула. Страницы сами пролистались и остановились на главе, озаглавленной каллиграфическим почерком: «Заклинания улучшения самочувствия, уверенности и визуального позиционирования».

Прямо под заголовком — блестящий заговор: «Заклятие внутренней уверенности».

Описание короткое:

Для пробуждения харизмы, самооценки и силы ведьмы. Не рекомендуется натощак или в плохом настроении. Возможны побочные эффекты.

Я вздохнула, встала прямо, приложила руку к сердцу и произнесла:

"Feliorum creda, vis mea splenda, Nasari credo, timor retro!"

Тепло пробежало по груди, в ушах зазвенело, и… Пинг! В носу. Странный щелчок. Что-то потянуло вперёд.

Я подбежала к зеркалу. Посмотрела. И закричала.

Нос. НОС. Удлинился, вытянулся, заострился — настоящая карикатура на Буратино, но в розовом платье.

— ААААА! — я схватила себя за лицо. — ЧТО ЭТО?!

— Поздравляю, — отозвалась книга, не перелистываясь. — Ты вызвала уверенность. Только не уточнила, в чём именно.

Собачка корчилась от смеха. Я металась по комнате.

— Как это остановить?!

— Перелистай налево. Страница «Отмены и реабилитации идиотских решений».

Я судорожно открыла, нашла нужное место и с воплем прокричала:

"Nulla figura nasum! Retro forma, retro sum!"

Щелчок. Нос вернулся к прежнему размеру. Слава магии.

Я осела на стул. Но ненадолго. Потому что взгляд случайно упал на другой заговор: «Для усиления визуального эффекта женственности». Ну… что плохого может случиться? Немного уверенности, немного… декольте?

Я вскинула голову и прошептала:

"Pulchra summa, aura clara, Flores meae — fiat mamma!"

И… БУМ.

Они выросли. Шары. Массивные, внезапные, абсолютно фантастические. Памела Андерсон отдыхает. Я чуть не перевернула стул. Подхватила подушку. Закрылась. Закричала. Книга захлопнулась от хохота. Собачка в голос:

— Прекрати, я сейчас задохнусь! Тебя не в кулинарию, а в цирк!

— ОТМЕНА! ОТМЕНА СРОЧНО! — я искала глазами нужную страницу. Нашла. Наугад прокричала:

"Mamma finita, forma stricta! Retro corpus, pax invicta!"

Пинг. Грудь вернулась к норме. Я осела на пол, обняв подушку. С выражением лица, которое обычно бывает у людей, переживших катастрофу.

Книга захлопнулась. Потом приоткрылась и прошептала:

— Завтрак, гениальная моя, лучше делай руками. Сегодня заклинаний тебе хватит.

Ворчание книги сменилось беспокойством за мои обожжённые пальцы.

***

Решение пришло не как озарение, а как приглушённое «делать-то нечего». Ну правда. Домой — не вернёшься. Домой теперь вообще как-то… абстрактно. Магия — с характером сварливой бабки. Монет хватит на дорогу и несколько ночлегов. На поиски пути домой — едва ли. Но… готовить я умела. Это единственное, что не спорило со мной по утрам, не отрастало, не светилось и не злилось, когда я мазала крем не туда.

Так что я натянула платье поприличнее (в чемодане их тоже было аж три штуки), привела в порядок волосы (насколько можно привести в порядок розовое безумие), взяла свою болонку и отправилась… на отбор.

Во дворец. В самый центр этого фэнтезийного фарса. С выражением лица: «Я ничего не поняла, но уже участвую».

Очередь тянулась, как вытянутое тесто — длинная, липкая и зловеще колышущаяся. Повара, кулинарки, алхимики с мешками специй и лицами, полными значимости. У некоторых — магические скалки. У одной — кот на плече и кастрюля на голове. А у меня — собачка и две заколки, скрепляющие «хаос» на макушке.

Во главе — гном. Седой, лысеющий, в жилетке, надетой по принципу «ткань терпит», с табличкой: «НИ СЛОВА — ТОЛЬКО ИМЕНА!»

Он сидел на высокой табуретке, злился, как будто его заставили отказаться от пива, и явно не был в восторге от жизни, этого утра, и особенно — от меня.

Я подошла. Улыбнулась. Почти дружелюбно.

Он поднял глаза. Оценил. С головы до ног. Особенно — цвет волос. И выдал:

— Опять ведьма? У нас уже три. Хватит.

— А у вас лимит? — вежливо поинтересовалась я. — Или аллергия на женщин с мозгами и талантами?

— У меня аллергия на фейерверки в супе, — раздражённо буркнул гном, заслоняя список ладонью. — Ты заклинаниями готовишь или руками?

— Руками, — ответила я, подавив желание спрятать обожжённые утром пальцы. — Магию оставляю для подачи. И то не всегда.

Он шумно фыркнул и записал что-то в список.

— Имя?

Я открыла рот — и замерла. На секунду. Потому что имя, которое пришло в голову, не вызывало сомнений. Тея. Тея Лаванда. Как будто оно и правда было моим. С самого начала. Просто я его забыла.

— Тея Лаванда, — выговорила я, стараясь не выдать волнения от чужого имени на собственных губах.

Он скривился.

— Да уж. С таким именем только торты глазуровать.

Сбоку раздался голос — вкрадчивый, хрустящий, как скорлупа на засахаренном ядре.

— Вот только ведьмы нам и не хватало. Поварня — не шабаш.

Я обернулась.

Она. Девушка с золотыми волосами. В идеальном белом переднике, с идеальными бровями и лицом, как серебряный поднос, на котором подают яд в розах. Улыбка у неё была тонкая, как лезвие. А взгляд — с прищуром королевы, которой не нравится, что кто-то вошёл в тронный зал в розовом.

— Простите, — ответила я сладко, — а вам разве не сказали? У нас отбор поваров, а не королев красоты, у которых бульон кипит от злобы.

Она поджала губы. Гном захлопнул папку. Гном выдал мне свиток: заселение завтра в семь, представление участниц — в девять. Я отошла от стойки — с высоко поднятым подбородком, наплевав на чужие взгляды, как на переваренный омлет.

Я ведьма. Я готовлю. И да, я пришла выиграть.

Вернувшись в таверну, я чувствовала себя как человек, который только что записался на дуэль, где у неё вместо шпаги — половник и самообладание, которое подгорает быстрее яичницы.