Отверженная жена попаданка, или унесенные морем
- -
- 100%
- +
Он сузил глаза.
— Вы обязаны были уведомить меня. — Он едва сдерживал раздражение.
— А вы обязаны были родиться женщиной и попробовать отмыть волосы, когда вся палуба — это качающаяся ванна с мужскими взглядами вместо мыла! — Я вспыхнула, чувствуя себя несправедливо обвинённой.
— Вы поставили под угрозу дисциплину. — Он упрямо сжал губы.
— Вы поставили под угрозу моё терпение. — Я стиснула мокрое полотенце.
Он сделал шаг ближе. Я — ни на сантиметр назад. Даже несмотря на то, что полотенце начинало намекать, что оно не для ведения переговоров с мужчинами в мундире.
— В следующий раз, — процедил он, — такие действия будут согласованы со мной. Заранее.
— В следующий раз пусть мне дадут место, где можно закрыться, — ответила я, с трудом справляясь со злостью. — Я просила воды и немного уединения. Это так много?
Он замер. На миг. На полувздоха. А потом — коротко, почти незаметно — усмехнулся. Тонко. Уголком рта. Как будто кто-то на шхуне сыграл запрещённую ноту.
— Вы неисправимы, княгиня. — В голосе мелькнула невольная усмешка.
— А вы — невыносимы, адмирал. — Я сердито выдохнула.
И только Оскар в этот момент, словно специально, шлёпнулся с мачты прямо в бочку, подняв фонтан воды и сбив с обоих градус пафоса. Я фыркнула. Адмирал отвернулся, чтобы скрыть не то усмешку, не то раздражение.
— Наслаждайтесь, пока можете, — сказал он холодно, будто рубанул обухом по воде. — В ближайшем порту я высажу вас. Вас и… ребёнка.
Я выпрямилась, хотя полотенце, честно говоря, не способствовало героическим позам.
— И куда нам идти в незнакомом порту? — спросила я, чувствуя, как от обиды подступают слёзы. — С маленьким ребёнком и без денег?
Он вздрогнул. Едва заметно, но я уловила.
Холоднее он стал, чем надгробие, но глаза его — такие серые, как морская сталь перед бурей — сверкнули.
— Вы нарушили устав. Нарушаете дисциплину. Вы… — он запнулся, и я поняла, какое слово он сдержал. — Вы ведёте себя вызывающе. И да. Я отправлю вас домой.
— В тот дом, из которого я, по вашим словам, сбежала? — Я покачала головой. — Сначала разберитесь, что там произошло.
— Я не прошу оставить нас здесь навсегда, — добавила я уже тише. — Только не распоряжайтесь нами, как лишним грузом.
— Прекратите говорить со мной в таком тоне, — рявкнул он. Не громко, но так, что палуба будто вздрогнула.
— Тогда услышьте, что я говорю, — ответила я, стараясь не сорваться. — Вы сердитесь на меня. Но Лиза не должна за это платить.
Он шагнул ближе. Дыхание его коснулось моего лба. Я сидела в бочке, вцепившись в полотенце.
— Вы не смеете… — Он осёкся, будто сам услышал, как это звучит.
— Я имею право хотя бы спросить, что вы собираетесь с нами делать, — перебила я, глядя ему в глаза.
Тишина. Между нами — как натянутый канат.
На одну секунду мне показалось, что он меня… не ударит, нет. Поцелует.
Но вместо этого он резко развернулся и ушёл. Плащ взметнулся. Каблуки застучали по доскам. Воздух остался тёплым от его гнева.
А я всё ещё сидела в бочке. Вцепившись в полотенце. С дрожащими пальцами. И чувством абсолютной победы.
Неполной. Но очень вкусной.
Я только собралась выдохнуть после своего «триумфа в полотенце», как из-за ширмы выскочил ураган. Вернее, ураган в кудряшках и с глазами, полными серьёзности до подбородка.
— Мам! А когда я буду купаться?! — спросила Лиза с тем самым упрямым выражением лица, которое не оставляло шансов ни дипломатии, ни физике, ни здравому смыслу.
Я моргнула.
Мокрая, злая, в перетянутом полотенце, с ещё парящими волосами и лёгким ощущением, что недавно выиграла поединок у самого адмирала.
А она — бодро так, с полным доверием и правом на ответ.
— Сейчас и тебя вымоем, — ответила я, смягчившись от её нетерпения. — Только подождём свежей воды.
— Но… — я покосилась на бочку. — Мы сначала немного… дооборудуем. Потому что мама у нас человек терпеливый, а Лиза у нас… не для матросских глаз.
И вот тут появился он. Мой личный герой с вёдрами, штанами и интуицией будущего торгового барона — Йосика.
— Йосика! — окликнула я, а он, словно выскочив из ящика с реквизитом, уже стоял рядом, потрёпанный, весёлый и вечно готовый к авантюре.
— Йосик, парусину нужно поднять выше, — попросила я, всё ещё злясь на любопытных матросов. — Принеси ещё полотнище и верёвку. И свежую воду для Лизы.
— Сейчас закреплю, госпожа, — отозвался он виновато и побежал за полотнищем.
Через десять минут на палубе кипела серьёзная операция под кодовым названием «Банная крепость».
Йосика обмотал бочку, как шпионский сундук. Обезьянка таскала прищепки. Я командовала, как генерал по благоустройству.
Парусина свисала со всех сторон, превращая бочку в шатёр восточной принцессы. Или ведьмы, решившей остепениться.
Лиза хлопала в ладоши.
Я устала. Но смеялась.
И чувствовала, как эта импровизированная баня — со всеми её верёвками, криками, плещущейся водой и облезлой мыльницей — становится настоящим домом.
Для нас двоих.
Впервые. Снова. И по-настоящему.
К обеду Йосик снова разыскал меня — уже без улыбки. Перед тем как увести к больному, он отвёл Лизу к Григорию: боцман пообещал присмотреть за ней у камбуза. От него я впервые услышала полное имя мужа — Климент Волконский. Для своих, когда не сердился, просто Клим.
Глава 7
Запах я почувствовала ещё на лестнице, ведущей в трюм. Сладковатый, тошнотворный, знакомый любому врачу как собственное имя. Запах гниющей плоти. Запах смерти, которая уже постучалась в дверь, но ещё не вошла. Пока не вошла.
— Что с ним? — спросила я у Йосика, который тащил меня за рукав, как спасательный круг за собой тонущего.
— Нога, княгиня, — выдохнул мальчишка, и лицо его было белее паруса на ветру. — Третий день горячка мучает. Бредит. А нога… нога чёрная стала.
Гангрена. Диагноз поставился сам собой, как пощёчина хорошему воспитанию. Сухая или влажная — надо смотреть. Но в любом случае — ампутация. Здесь, на корабле, без операционной, без нормальных инструментов, без антибиотиков. С одним только опытом, руками и молитвой к Богу, в которого я толком не верила, но к которому привыкла обращаться в критические моменты.
Матрос Фомич лежал в углу трюма на соломе, как выброшенная на берег рыба. Большой, косматый, с лицом, которое обычно светилось добродушием и сейчас пылало жаром. Левая нога от колена до стопы была завёрнута в грязные тряпки, от которых исходило зловоние преисподней.
— Когда это случилось? — спросила я, присаживаясь рядом с больным на корточки.
— Три дня назад, — ответил Йосик. — Пушечный лафет упал, ногу придавил. Корабельный лекарь посмотрел, сказал — заживёт. Промыл ромом, забинтовал. А вчера Фомич совсем плох стал.
Корабельный лекарь пропустил опасное ухудшение. Я злилась, но сейчас ругань ничего не исправляла: нужно было спасать человека.
— Принесите мне кипяток, — приказала я. — Много кипятка. И чистые тряпки — не те, которыми палубу моют, а те, которые для белья припасены. И ром. Самый крепкий, какой есть.
— Зачем ром? — удивился Йосик. — Он и так без сознания.
— Принеси всё, что осталось у лекаря для операций, — сказала я, сдерживая нетерпение. — И позови его самого. Одной мне здесь не справиться.
Йосик умчался, как угорелый. А я начала разворачивать бинты с ноги Фомича. То, что открылось под ними, могло довести до обморока кого угодно, кроме хирурга с двадцатилетним стажем.
Влажная гангрена. Классический случай. Нога от середины голени и ниже превратилась в месиво из гниющих тканей, кости торчали, как сломанные ветки дерева, а запах… Господи, даже я, привыкшая к самым жутким случаям, едва не зажала нос рукавом платья.
— Что здесь происходит?
Голос был холодный, как северный ветер, и знакомый, как собственное сердцебиение. Я обернулась — в проходе стоял Клим, высокий, строгий, с лицом, вырезанным из мрамора каким-то особенно угрюмым скульптором.
— Лечу вашего матроса, адмирал, — ответила я, не поднимаясь с колен. — Если, конечно, вы не возражаете.
Он шагнул ближе, взглянул на ногу Фомича — и поморщился. Даже он, видавший виды военный, не мог спокойно смотреть на такое.
— Корабельный лекарь сказал, что всё заживёт, — произнёс он неуверенно.
— Ваш лекарь ошибся, — отрезала я. — Заражение распространяется. Без операции Фомич может не дожить до завтра.
— Заражение крови? — Клим нахмурился. — Что это такое?
Как объяснить сепсис человеку XVIII века?
— Гниль из раны попадает в кровь, — сказала я, продолжая осматривать ногу. — Разносится по всему телу. Человек умирает в муках. Чтобы этого не случилось, ногу надо отрезать. Выше места заражения.
— Ампутация… — Клим побледнел, глядя на матроса. — Неужели ногу уже не спасти?
— Я хочу спасти ему жизнь! — Я вскочила на ноги, и в голосе моём прозвучало столько ярости, что даже сама удивилась. — Посмотрите на него! Он умирает! А вы переживаете за то, что он останется калекой? Лучше живой калека, чем красивый покойник!
Клим молчал, глядя то на меня, то на стонущего Фомича. В его глазах я видела борьбу — между разумом и предрассудками, между доверием и недоверием.
— Вы умеете… отрезать ноги? — спросил он наконец.
— Я врач, — ответила я просто. — Настоящий врач. И да, я умею ампутировать конечности. Делала это много раз.
Правда, не на корабле XVIII века, без наркоза и стерильных условий. Но об этом он знать не обязан.
Йосик вернулся с помощниками и корабельным лекарем. Тот приволок свой ящик: ножи, хирургическая пила, иглы и перевязочный материал. Увидев ногу, он перестал спорить. У меня не было ни времени, ни желания торжествовать.
— Перенесём его сюда, к свету, — сказала я, показывая на расчищенный стол. — Нужны чистые руки, прокипячённые инструменты и бельё. И приготовьте всё для остановки крови.
— Зачем такие сложности? — поинтересовался один из матросов.
— Чтобы не занести в рану ещё больше грязи, — объяснила я, начиная мыть руки так тщательно, будто собиралась на приём к королю. — Чистота — это жизнь. Грязь — это смерть.
Клим наблюдал за приготовлениями молча, но внимательно. Я чувствовала его взгляд на себе — тяжёлый, изучающий. Он пытался понять, кто я такая на самом деле. Шарлатанка или целительница. Ведьма или просто женщина, которая знает больше, чем положено знать аристократке XVIII века.
— Помогайте мне удерживать его, — попросила я матросов, стараясь говорить ровно. — И следите за дыханием.
Фомич то стонал, то проваливался в забытьё. Это не было обезболиванием — только ещё одним признаком того, насколько он плох. От этой мысли у меня похолодели пальцы.
Я взяла подготовленный нож и на секунду замерла. В голове остался только порядок действий, знакомый до последнего движения. Корабль качался; руки должны были оставаться точными.
Операция тянулась мучительно. Мы с лекарем останавливали кровотечение, я работала на границе здоровых тканей и всё время ловила краем глаза движение груди Фомича. Дышит. Ещё дышит.
— Боже милостивый, — прошептал кто-то из матросов.
— Молчать, — рявкнула я, не отрываясь от работы. — Сейчас самое сложное.
Когда понадобилась пила, лекарь подал её без напоминания. Я стиснула зубы. Сколько бы операций ни было за плечами, к этому звуку нельзя привыкнуть.
Когда-то за мной стояла целая операционная. Здесь — испуганный лекарь, двое матросов и ящик старых инструментов. Разница была страшнее качки.
— Чистую повязку, — попросила я, чувствуя, как дрожат от напряжения плечи.
Я ещё раз проверила, удалось ли остановить кровь, и убрала повреждённые ткани. Лить ром в открытую рану не стала: он не заменял тех средств, которых у меня здесь не было.
Мы закончили обработку и наложили повязку. Наглухо закрывать такую рану я не решилась. Всё это время Клим оставался рядом. Однажды я попросила инструмент, и он подал его раньше лекаря. Наши пальцы на секунду соприкоснулись. Он тоже боялся за Фомича — я поняла это по тому, как крепко он сжимал рукоять.
— Теперь будем наблюдать, — выговорила я, отирая пот со лба. — Повязки — чистые. При новом кровотечении или ухудшении сразу зовите меня. Рано считать, что опасность миновала.
— Он выживет? — спросил Клим, и я впервые услышала в его голосе беспомощность.
— Я сделала, что смогла, — ответила я, не отводя взгляда. — Но обещать не стану. Ближайшие дни решат многое.
Я поднялась с колен, ощущая, как ноют спина и руки. Только сейчас до меня дошло, что я только что провела ампутацию в условиях, которые в моём времени сочли бы варварскими. И пока не знала, удастся ли его выходить.
— Где вы этому научились? — спросил Клим тихо, когда мы вышли из трюма на палубу.
Я посмотрела на него — на строгое лицо, серые глаза, сжатые губы. В его взгляде было что-то новое. Не любовь, конечно. Не доверие. Но уже не презрение. Скорее… уважение. Осторожное, настороженное, но всё же уважение.
— Мне приходилось помогать больным, — ответила я, глядя на море. — Больше, чем вы можете представить.
— Помогать — не то же самое, что оперировать, — возразил он с тревожной настойчивостью. — Вы говорили, что делали это много раз.
Чёрт. Он слишком наблюдательный.
— Может быть, — уклончиво ответила я. — В прошлой жизни.
Он усмехнулся — едва заметно, одним уголком рта.
— В прошлой жизни, — повторил он. — Интересно. А кем вы были в прошлой жизни, княгиня?
Хирургом в московской больнице. Матерью, потерявшей дочь. Женщиной, которая разучилась плакать и смеяться. Человеком, который жил, но не был живым.
— Об этом я пока не могу говорить, — призналась я, чувствуя, как стыд жжёт щёки.
Мы стояли у борта, глядя на море. Ветер трепал мои волосы, паруса хлопали где-то над головой, чайки кричали за кормой. Обычный день на корабле. Но что-то изменилось. Что-то сдвинулось с мёртвой точки.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.