Отверженная жена попаданка, или унесенные морем

Отверженная жена-попаданка, или Унесённые морем

Кармен Луна

Аннотация

Моя пенсия начиналась прекрасно: круиз, море, компот. А закончилась — в трюме военного корабля восемнадцатого века. Без чемодана. Без интернета. Зато с ребёнком на руках, обезьяной в волосах и мужем, который считает меня изменницей.

Меня зовут Раиса Евгеньевна, я врач-хирург, 58 лет, разведенка с трагическим бэкграундом. Теперь я — княгиня в теле 22-летней красотки, и, по странному недоразумению, все думают, что я изменила своему мужу-адмиралу. Спойлер: не изменяла. Вообще-то, я только что сюда попала. На дворе 18 век.

Муж, к слову, — адмирал Клим. Молодой, мужественный, гордый. И — в ярости. Ребёнок (не мой!) — зовёт меня «мама» и требует кашу. Советник мужа хочет меня казнить. Корабль тонет. Пираты стреляют. Обезьянка ест мои бинты. И где, спрашивается, обеденный буфет?

История о том, как перепутать отпуск с восстанием, любовь — с морской болезнью, а вторую молодость — с первой брачной ночью.

Глава 1

Никогда не думала, что встречу старость с бокалом белого и видом на море.

Во-первых, потому что белое мне всегда казалось недовином — как кофе без кофеина, мужчина без фантазии или шоколад без сахара. А во-вторых, потому что на море я никогда не ездила. Совсем. Ни в Турцию, ни в Сочи, ни даже в Анапе не валялась пузом к солнцу. Всё как-то работа, муж, дочка, потом снова работа. Потом не стало дочки, а потом и мужа.

Да, именно в такой последовательности.

Нет, он не умер. Просто в какой-то момент исчез из моей жизни.

Сначала умерла она. В три года. Менингит.

А он — он просто ушёл. К жизни полегче. Где нет больниц, таблеток и женщины, которая больше не улыбается.

А я осталась. С пустыми руками, полными дежурств и хронического одиночества.

И вот теперь — я. Пятьдесят восемь. С хирургической точностью вырезанные мешки под глазами, ощущение усталости, встроенное в позвоночник, и… билет на круиз.

Да, я продала украшения, закрыла накопительный вклад и махнула рукой на «всё равно никому я не нужна, кроме кота, но он сдох в прошлом месяце».

Круиз. All inclusive. Последний глоток воздуха перед окончательной остановкой сердца.

«Приятного путешествия», — сказала девушка на ресепшне и вручила мне карточку от каюты.

А я подумала: спасибо, дорогуша, ты даже не представляешь, насколько оно мне нужно.

И, ты знаешь, всё шло неплохо.

Два дня я валялась на лежаке, пила дешёвое шампанское из пластикового бокала, ела клубнику в шоколаде, пока не начала чесаться, и даже загорела. То есть не загорела, а, скорее, запеклась.

Я снова смеялась. По чуть-чуть. Сдержанно. Как человек, который боится, что за радость опять придётся платить.

А потом пришёл шторм.

Не метафорический, не внутренний — а самый что ни на есть честный, с ветром, грохотом, воплями и капитаном, который орал в микрофон что-то тревожное, хотя я уверена, он хотел просто попрощаться.

Люди бегали, судно кренилось, официанты роняли посуду, кто-то молился, кто-то визжал…

А я просто стояла у борта, вцепившись в поручень, и думала:

Ну вот и всё. Даже на отдыхе не дали полежать спокойно.

Потом был грохот.

Мгновение — и темнота.

И ещё мысль: только бы не в аду, только бы не в аду…

* * *

Я резко села — ну, как резко… как может сесть женщина, у которой внутри почти шестьдесят, а тело вдруг реагирует как у балерины после отпуска. Никаких хрустов в коленях, никакого тянущего низа спины. Руки — тонкие, бледные, как у фарфоровой куклы. Ладони гладкие. Ногти — розовые, без трещинок и заусенцев, как будто их не грызли взахлёб во время ночных дежурств в реанимации.

Я машинально провела пальцами по щеке. Кожа — как крем, нежная, бархатная. Ни одной морщины. Ни одной! Ни сеточки у глаз, ни любимой складки между бровями, которую я десятилетиями выращивала под мужиков, пациентов и цены на коммуналку.

Подняла локон волос — густой, тяжёлый, светлый. И длинный, зараза. Такой, чтобы завивать и мучиться, а не завязать в хвост и забыть, как я привыкла.

Это тело — не моё.

Моё знало, что такое бессонные ночи, кофе на бегу, укольчики в поясницу и компрессы от артрита. А это — нежное, новое, почти нераспакованное. Как дорогая сумка из бутика, которую тебе выдали без чека и инструкции по применению.

— Мамочка, — шепчет девочка, крепко прижавшись ко мне, — ты правда снова будешь со мной? Не уснешь так надолго?

Я смотрю на неё, и у меня внутри что-то обрывается.

Я не знаю, кто она. Не знаю, кто я. И уж тем более не знаю, кто и когда успел нарядить меня в платье из эпохи «приговор за прелюбодеяние».

Но я точно знаю одно: мне нужно срочно понять, что здесь происходит. Потому что в моей голове — заслуженная пенсия, теплоход, расписание экскурсий и гастроэнтеролог в каюте номер пять. А вокруг — трюм. Солома. Корсет. И девочка, которая боится, что я снова усну. Усну… ладно. Про это я подумаю потом.

А я и сама не уверена, что не усну надолго или что не сплю сейчас. Потому что либо я сошла с ума, либо кто-то очень изощрённо пошутил над всей моей жизнью.

И, если честно… Я даже не уверена, чего мне бояться больше.

Я попыталась встать.

Аккуратно, наощупь, как человек, который не уверен: под ним пол или иллюзия. Колени подогнулись — но не от старости, как я привыкла, а, скорее, от страха. Тело было гибким, лёгким, чересчур отзывчивым. Я чувствовала себя как в чужой одежде: вроде сидит красиво, но каждый шов — чужой.

Девочка не отпускала моей руки. Она была теплая, трепетная, и всё время заглядывала в лицо, будто проверяла, не исчезну ли я снова, как, вероятно, случалось прежде. Я не знала, кто она. Но её ладошка в моей — ощущалась пугающе правильно.

— Ты дышишь странно, — тихо заметила она. — У тебя всё ещё простуда?

Я моргнула.

Горло действительно першило, в груди сидел хрип. Значит, здесь я ещё не оправилась от болезни… Правда, КТО не оправился? Я точно не болела в круизе. Лёгкий кашель вырвался сам, глухой, сухой.

— Мне лучше, — сказала я, и голос мой тоже был чужим: выше, мягче, с каким-то благородным послевкусием, будто принадлежал женщине, которую слушали на балах и зачитывали стихи.

Не я. Точно не я.

Я потянулась поправить волосы — и тут…

Сверху что-то скользнуло по плечу. Ловкое. Мохнатое. Прыгнуло с балок и уселось на ближайший ящик. На меня уставились круглые, наглые глаза, блестящие, как пуговицы на мундире.

— Эм… — только и выдала я.

Обезьянка.

С жёлудём в лапках, с ошмётками ткани в зубах и выражением «чего уставилась, двуногая?» в каждом движении.

— Это Оскар, — спокойно сообщила девочка. — Он со мной дружит. Иногда.

Оскар наклонил голову, быстро обнюхал воздух, потом закинул голову, открыл рот и… чихнул. Прямо мне в лицо.

Я, между прочим, врач. Я знаю, сколько заразы может нести в себе мелкое пушистое создание с влажным носом. И всё же я осталась неподвижной, потому что — ну, чего уж. На фоне всей этой шизофрении обезьянка — самое логичное.

— Он забрал твою ленту, — добавила девочка, почти извиняясь. — Наверное, думает, что она вкусная.

Я медленно, очень медленно опустила взгляд — и увидела, как Оскар азартно жует розовую шелковую ленту, которую, судя по всему, только что вытащил у меня из волос.

Прекрасно. Очередной минус к карме: милая девочка, болезнь, тело незнакомое, обезьянка вороватая, а я — в чьей-то жизни, как слон в аптеке.

И всё это — до первой чашки кофе. Хотя… нет. Ни кофе, ни аптеки. Только солома, корсет, шерсть и кашель.

Может, я всё ещё сплю?

Хотя если это сон — пусть кто-нибудь уже поменяет сценариста.

Я обернулась к двери.

Старая, деревянная, с ржавыми петлями и щелью у основания, через которую тянуло холодом, сыростью и… чем-то мясным. Снаружи было не то чтобы лучше — судя по звукам, корабль жил своей бурной жизнью. Где-то сверху скрипели канаты, кто-то грубо ругался, металл глухо ударялся о дерево. А у меня было только одно желание: выйти. Найти зеркало. Или календарь. Или будильник, который меня разбудит.

Я сделала шаг. Юбка тяжёлая, корсет давит в грудь, но ноги шли легко. Слишком легко. Будто привыкли к этому полу, к этой походке. Будто они — не мои.

— Ты к папе? — радостно спросила девочка, подскакивая ко мне, как маленький цветочек на ножке.

Я застыла.

Если она сейчас скажет ещё, что папа — это какой-нибудь генерал, или, чего доброго, сам Пётр I, — я выскочу за борт и поплыву обратно в XXI век вплавь. В халате. С тапками.

— Эм… — начала я. Коротко, нервно. Универсальный звук, который может значить всё: от «да, конечно» до «позовите санитаров».

— Ты же вчера пряталась, мама. Мы дальше играем? Или уже всё? — Она спросила с надеждой, крепче сжимая мою руку.

* * *

Я выглянула наружу аккуратно, как мышь из-под плинтуса — только в платье и корсете. Сначала высунулась одна рука, потом голова, потом вся я, поэтапно, как товар на распродаже.

Солнечный свет хлестнул в лицо так, что я чихнула и едва не свернулась обратно в темноту. Но поздно.

— ОЙ, МАТЬ БОЖЬЯ! — заорал кто-то сверху.

Я замерла. И только потом поняла, что все, ВСЕ, кто находился на палубе — а их там явно было не меньше взвода — повернулись ко мне как один.

— Княгиня? — растерянно выговорил ближайший матрос.

— Она же в поместье осталась! — другой недоверчиво вытянул шею.

— Тише ты, — одёрнул его товарищ, испуганно оглянувшись на штурвал.

Следующая секунда прошла в тишине.

А потом кто-то уронил ведро, кто-то споткнулся о якорную цепь, а кто-то крестился так быстро, что едва не вывихнул себе кисть.

— Тащи её, пока не упала обратно, — прошипел один матрос.

— Только аккуратно! — зашептал другой. — А то потом скажут — убили…

Я даже слова не успела вставить, как ко мне уже кинулись два парня — один ухватил за локоть, второй за корсет (извините, что?!), и вот уже я вылетаю на солнечную палубу, как поздняя капуста из повозки, прямо под одобрительный гул моряков и чей-то возглас:

— Жива!!! Но что-то больно бледная! — Матрос крикнул с таким облегчением, будто ждал совсем другого.

А ещё через секунду…

Матросы отпустили мои локти, и я едва удержалась на ногах. Ветер подхватил юбку; десятки незнакомых глаз следили за каждым моим движением.

Я сделала шаг, ещё один. Девочка прижалась сбоку, маленькая рука крепко сжала мою. Я не знала, куда смотреть, куда идти и кто из всей этой формы командует.

Но он стоял прямо передо мной.

Высокий, безупречно выпрямленный, с рукой, лежащей на эфесе шпаги, и таким лицом, что по нему можно было изучать строевую выправку. Он не закричал. Не бросился. Просто смотрел. Долго. Прицельно… Он стоял у штурвала, как воплощённая военная поэзия: загорелый, плечи широкие, форма строгая, будто с рекламного портрета. Волосы тёмные, немного растрёпанные ветром. Глаза… холодные. Настолько холодные, что Северный Ледовитый в сравнении с ними — курорт для пенсионеров.

Он посмотрел на меня. Прямо. Без эмоций. Без удивления. Просто как на неприятное воспоминание, которое внезапно материализовалось в полный рост.

В груди что-то дрогнуло.

Нет, не бабочки. У меня для них возраст не тот, да и не сезон. Но вот что-то… сместилось. Встрепенулось. Потому что он был… красивый. До обидного. До глупого. До «ну за что мне такое наказание?».

И что-то в его взгляде… было личным. Ледяным. Ломким. В нём не было вопросов — только выводы.

Он шагнул ближе. По палубе пронеслось напряжение, как гул далёкого грома.

— Какого чёрта ты здесь делаешь?

Голос у него был ровный, глухой, но в каждом слове — удержанная ярость. Не вспышка, нет — огонь, прикрытый слоем льда, как у хорошо натренированного палача. Без истерик. Без лишнего.

Я сглотнула.

Он… знал меня.

— Я… — начала я, не зная, что вообще можно сказать в такой ситуации. “Извините, у меня отпуск начался странно”? — не подходило.

— Ты должна быть в Угринском поместье, под присмотром, под надзором. — Он смотрел в упор, в самую душу. — Ты была изгнана. Три года назад.

Он подчеркнул последнее. Каждое слово било по вискам.

— С ребёнком, — добавил он с таким тоном, будто говорил о контрабанде. — С девчонкой, которую ты пыталась назвать моей дочерью.

Я застыла. Рядом девочка сжалась ещё крепче.

Он перевёл на неё взгляд. На секунду. И отвёл. Холодно. Так смотрят не на ребёнка. На вещь, которую не заказывали.

— Кто впустил тебя на мой корабль? — Он смотрел на меня всё жёстче.

Я молчала. Потому что не знала, как сюда попала. Потому что ещё пару часов назад думала, что нахожусь в круизе с группой сердечников и экскурсоводом-истеричкой.

— Так и знал, — раздалось сбоку, ядовитое, скользкое. — Сюрприз, ваше сиятельство. Любовь, как говорится, найдёт путь… даже на военное судно.

Говоривший был худощав, в узком камзоле и с лицом, созданным для сплетен. Он смотрел на меня с выражением, будто только что увидел таракана в пирожке — и собирался распробовать до конца.

— Скуратов, — бросил капитан холодно, даже не глядя на него. — Молчите. Пока я не велел говорить.

Скуратов молча поклонился, но уголки губ его всё равно подрагивали от еле сдерживаемой насмешки.

Я чувствовала, как у меня слабеют колени. Корсет давил в грудь, девочка дрожала рядом, а над головой кто-то негромко хрюкнул.

Сверху, по канату, с грацией комичного беса, соскользнула обезьянка. Та самая. Моя, как я думала. Она плюхнулась рядом на тюк, деловито почесала ухо — и кинула ленточку мне под ноги.

— Оскар, ко мне, — негромко приказал капитан. Обезьянка вздрогнула, поднялась и… послушалась.

Я смотрела, как она, моя трюменная подружка, запрыгивает на плечо к нему. К капитану.

Он — её хозяин.

Он — командует и ей, и людьми, и морем.

А я? Я не знаю даже, как меня зовут в этом теле.

— Уведите в каюту для гостей, — распорядился он спокойно, без лишних эмоций. — Я сам её допрошу.

И ушёл.

Не бросив ни взгляда на девочку.

Ни одного.

Глава 2

Когда дверь с резным латунным замком щёлкнула за нашей спиной, я наконец выдохнула. Не облегчение — скорее, остатки воздуха, что чудом задержались в лёгких после всей этой вакханалии. Каюта оказалась неожиданно просторной — по меркам судна, конечно.

Полы — натёртые сосновые доски, местами кривые от старости и морской влаги. Потолок низкий, с массивными балками, от которых свисали подвесные фонари. По левому борту — резная койка с высоким изголовьем, застланная покрывалом с гербом флота: двуглавый орёл в венце из якорей. Рядом — навесной шкафчик из тёмного морёного дуба, с потёртыми медными ручками в виде дельфинов.

У стены стоял письменный стол с инкрустацией, целая империя из ящиков и секретеров, на котором аккуратно разложены навигационные приборы: секстант, портолан, циркуль, какие-то перья и бутыль с густыми чернилами. У стены — офицерский сундук, приоткрытый, с аккуратно сложенными мундирами. Возле двери — подвешенная на крюке шпага в ножнах, явно не бутафория.

Но главной чертой комнаты был иллюминатор. Один. Круглый, мутный от соли, с видом на море. Через него проникал тусклый свет, от которого тени казались длиннее, чем следовало бы.

Девочка сидела на сундуке, уткнувшись лицом в колени. Она не просто молчала — вздрагивала всем телом, как котёнок, которого только что прогнали из тёплого дома.

— Зайка… — я села рядом, осторожно. Корсет мешал, но я приспособилась. — Не плачь. Мы не виноваты.

Она всхлипнула.

— Почему… — голос у неё был сиплым, едва слышным, — почему тот… дядя кричал на нас? Он злой?

Я обняла её.

— Он… не понял, кто мы. — Это было ближе всего к правде, которую я могла ей выдать. — Он просто испугался. Иногда взрослые пугаются и становятся… не очень хорошими.

— Он папа? — Девочка подняла на меня растерянные глаза.

Я замерла.

В груди сжалось. Я не знала, что сказать. Не знала, кому он папа. Кому был. Кого прогнал. И почему это всё теперь на мне.

— Я рядом, — прошептала я. — Главное, что я с тобой.

Она прижалась крепче.

Когда её дыхание стало ровнее, я встала. Медленно, пошатываясь. Оглядевшись, я подошла к шкафчику у стены — он слегка приоткрыт. За деревянной створкой — крошечное, но настоящее зеркало, овальное, в резной бронзовой оправе, с пятном от времени на краю. Но всё же… зеркало.

Я заглянула.

И замерла.

На меня смотрела девушка. Молодая. Тонкая. С идеальной кожей, чуть раскрасневшимися щеками, длинными пепельными волосами, собранными небрежно, но красиво. Серо-голубые глаза — с оттенком стали. Высокие скулы. Полные губы. Гордая линия подбородка.

Я не узнала себя.

Вообще.

Раиса Евгеньевна, хирург из Москвы, женщина с лишним весом, шрамами от операций и кругами под глазами — исчезла.

А вместо неё — аристократка, будто вышедшая из парадного портрета. Княгиня. Та самая, которую этот капитан, адмирал, командующий кораблём — ненавидел.

Я провела пальцами по щеке. Она была горячей. Живой. Не сон.

— Кто ты? — прошептала я своему отражению.

И зеркало… не ответило.

Каюта утопала в тишине. За иллюминатором бесновалось море, ветер свистел в снастях, судно жило своей громкой, шумной жизнью. Но здесь, в деревянной коробке с потемневшими стенами, было всё слишком тихо.

Я сидела на краю койки. Девочка — свернувшись клубочком рядом. Она прижалась, словно чувствовала, что я — единственное, что у неё есть.

Дверь отворилась мягко, почти беззвучно.

Он вошёл.

Рост. Осанка. Манера двигаться — точная, размеренная, будто он шагал по парадному залу, а не по кораблю, покачивавшемуся на волнах. На нём — тёмно-синий камзол, застёгнутый строго. Волосы гладко зачёсаны. Ни одного лишнего жеста.

— Добрый вечер, мадам, — произнёс он, и голос его был бархатным… если бы бархат был нашит на стали.

Я подняла глаза. Впервые смотрела на него внимательно, а не как на гневного призрака. Его лицо было безупречно выточено, как бюст римского сенатора. Высокие скулы, строгий прямой нос, губы, сжатые почти в ниточку. И глаза — серые, как штиль перед штормом.

— Не сочтите моё появление бестактным… уж куда мне по бестактности до вас, — продолжил он. — Но я счел необходимым задать вам несколько вопросов. Мы не виделись три года. Ваше внезапное появление на борту моего корабля требует объяснений.

Я сглотнула. Молчала.

— Позволю себе напомнить, — продолжил он так же спокойно, — что после скандала, сопряжённого с… некоторыми обстоятельствами, вы были отосланы в Угринское имение. Под надзор.

Он прошёлся по каюте, не глядя на меня. Руки за спиной. Плечи прямые, как у парадного портрета.

— Я не получал вестей от вас. Ни просьб. Ни раскаяния. И был уверен, что вы, Анастасия, вняли моим словам. Однако теперь вы — здесь. С ребёнком.

Он произнёс это последнее с паузой. Не грубо, не резко. Но так, что от этих двух слов у меня внутри всё съёжилось.

— Поясните, — сказал он, повернувшись ко мне. — Как вы оказались на борту «Северного льва»? И кто из моих офицеров содействовал вам?

Я пыталась найти хоть одну правдоподобную версию происходящего. Хотела выдать всё: что я не она, что я — врач, что у меня была жизнь, Москва, кофе, метро, аптечки…

— Простите, — выдавила я. — Я… плохо себя чувствовала. Очнулась здесь. Словно… во сне.

На его лице не дрогнул ни один мускул.

— Во сне, — повторил он почти задумчиво. — Интересно. Три года вы провели в тишине. И теперь возвращаетесь… внезапно. На военный фрегат. В сопровождении ребёнка, которого столь рьяно называли моей дочерью, когда в последний раз стояли передо мной с такими же слезами лжи.

Я не знала, что страшнее — его спокойствие или то, что он обвиняет меня в том… чего я совершенно не знаю. Мне надо об этом подумать не то я с ума сойду.

— Позвольте напомнить, мадам, — сказал он, — по церковному закону вы всё ещё моя супруга. Но между нами всё давно окончено. Вы изгнаны. Я не желал видеть вас. И уж тем более — видеть вас здесь.

Он подошёл к двери.

— До моего решения вы останетесь в этой каюте. Будете снабжены едой, водой, всем необходимым. Лиза, — он едва бросил взгляд на девочку, — останется с вами. И следите, чтоб ребенок не бегал и не лазил где попало.

Он взялся за дверную ручку. И бросил, уже не глядя:

— Не пытайтесь вновь коснуться прошлого. Оно сгорело. И его пепел — на вашей совести.

Он ушёл.

Оставив после себя ледяной след на моей душе, в воздухе, в груди.

А я сидела, прижимая к себе девочку, не зная, чью жизнь мне теперь надо прожить. И хватит ли на это — моей чужой души.

Глава 3

Я проснулась не от шума, не от крика, не от храпа — от тишины. Такой звенящей, как перед выстрелом. Тишины, в которой было слышно, как скрипит в такт качке старинный шкаф, как стонет дерево под ногами корабля, и как моё новое сердце стучит — молодо, уверенно, слишком не по-моему.

Осторожно приподнялась. Рядом, свернувшись калачиком, спала Лиза — кудрявая, теплая, с носом, уткнувшимся в подушку. Дышала прерывисто, как котёнок.

Я накрыла её одеялом повыше — инстинктивно, не думая, не рефлексируя. Как будто всегда так делала. Как будто это действительно моя дочь.

Потом посмотрела вокруг.

Каюта, в которую нас определил тот угрюмый, чертовски красивый адмирал, при утреннем свете выглядела уютнее. Медный таз в деревянной подставке, резной шкафчик, стол с потёртой столешницей. Единственное зеркало поблёскивало за дверцей шкафа. Роскошь весьма относительная, но после соломы в трюме — почти дворец.

Я медленно села, нащупала свои — нет, не свои — бёдра под тонким покрывалом. Они были гладкими. Упругими. У них не было целлюлита, растяжек, сосудистой сетки и привычного следа от резинки после медицинских колгот. Я ощутила это и сжала челюсти.

Не мои. Чужие. Идеальные. Противно идеальные.

В голове звенело, как после наркоза. Всё происходящее казалось плохо прописанным романом, где автор — явный садист, но с чувством вкуса. Только я была не героиней, а заложницей сюжета.

А за окном — качалось море. Медленно, неторопливо. Как кот, играющий с добычей.

Солнце скользило по воде, вырезая блики, похожие на клинки. И всё это — и корабль, и девочка, и корсет, в который я теперь впихнута судьбой — казалось декорацией.

Сном. Театром. Фантазией, с которой кто-то перестарался.

И всё же…

Когда Лиза во сне потянулась ко мне, как к единственной в мире — я поймала себя на том, что не хочу, чтобы это был сон. Даже если он не мой. Даже если я в нём просто дублёрша.

И чёрт с ним, что лицо чужое.

Если эта девочка — моя хотя бы на время…

Я сыграю. Я справлюсь.

Пусть это будет мой самый странный день дежурства. Но, чёрт возьми, я хирург, а не трус. И если уж жизнь решила мне подбросить такую операцию — я её проведу. Без наркоза, без права на ошибку, но с чётким пониманием:

отступать некуда — за мной ребёнок.

Лиза зашевелилась в постели, зевнула так широко, что чуть не свернула себе шею, потёрла кулачками глаза, вынырнула из одеяла — и посмотрела на меня. Прямо. Без страха. Без сомнений. С той самой, безоружной и безапелляционной уверенностью, с какой смотрят только дети и бездомные котята.

— Мамочка… — пробормотала она сонно, и я сжалась от неожиданности, как лягушка под молнией.

— Ты больше не болеешь? — Она тревожно заглянула мне в лицо.

— Ты так долго спала… — продолжила она, и, Боже милостивый, как же она это сказала!

Не с обидой. Не с тревогой. А с привычной детской констатацией факта.

Как будто «спала» — это диагноз, а «не болеешь» — долгожданное выздоровление.

Я приподнялась, подставив спину под утренний свет, и натянула улыбку. Она вышла косая, нелепая, будто её вырезали из марли и приклеили на скотч.

Но Лиза не заметила. Или сделала вид, что не заметила. Что-то прошептала, потянулась ко мне и вдруг — взяла и обняла.

Просто. Без объяснений. Без разрешения.

Обняла, прижалась — тёплая, мягкая, пахнущая подушкой и ванилью — и выдохнула:

— Я тебя люблю.

Я села, как копьём пробитая. В переносном, но не менее эффектном смысле.

Руки сами легли на её плечи, осторожно, как на стеклянную куклу. Я провела пальцами по кудрям — спутанным, шелковистым, немного влажным от сна. Они оказались почти такими же, какими были у моей… моей девочки. Моей Нади. Моего солнца, которое сгорело слишком рано.

И что-то внутри меня — не сердце, не мозг, не материнский инстинкт, а какая-то древняя, упрямая, как старуха на базаре, часть моей души — вздрогнула. Зашевелилась.