Ведьма-неудачница, или попаданка для подлеца некроманта

Глава 4

Если бы кто-то сказал мне вчера, что я буду ковылять по коридорам волшебной школы в теле, которое больше напоминает передвижной склад излишков, я бы рассмеялась ему в лицо. А сегодня я — живое воплощение кармической справедливости в размере XXL, пытающаяся не задеть стены своими... эм... габаритами.

Коридоры Академии Темных Искусств выглядят так, словно их проектировал архитектор, который черпал вдохновение из фильмов ужасов и собственных кошмаров. Высокие своды, каменные стены, покрытые странными символами, факелы в кованых подсвечниках. В общем, классический антураж для места, где учат превращать людей в жаб и варить зелья из глаз тритонов.

— Плюс сорок калорий за подъем по лестнице, — комментирует Корнелиус, сидящий у меня на плече как черный пернатый дьявол. — Правда, учитывая твою скорость, я бы скорее назвал это медитативным восхождением.

— Заткнись, — шиплю я, хватаясь за перила. — Ты попробуй таскать такую... такую...

— Тушу? — любезно подсказывает кот.

— Массу! — поправляю я с достоинством.

Первое, что бросается в глаза, когда я вхожу в Большой зал на завтрак, — все смотрят. Все. Как будто я марсианин, который приземлился на их планету и забыл надеть человеческий костюм. Сотни глаз уставились на меня с выражением, которое варьируется от жалости до плохо скрываемого веселья.

— О, смотрите, Толстопопкина проснулась, — раздается громкий шепот с одного из столов.

— Интересно, что она сегодня взорвет? — добавляет другой голос.

— Может, саму себя? — и раздается дружный смешок.

Я чувствую, как щеки горят от стыда, и впервые в жизни понимаю, что значит быть объектом насмешек. Раньше я была той, кто смеялся, а не той, над кем смеются. Это как оказаться по другую сторону сцены в театре — вдруг понимаешь, что декорации картонные, а актеры отвратительно играют.

— Не обращай внимания, — шепчет Корнелиус. — Они просто завидуют твоей... э-м... харизме.

— Какой харизме? — прошу уточнить я, направляясь к столу в углу зала.

— Ну, не каждый может привлечь к себе столько внимания, просто войдя в комнату, — философски замечает кот.

Завтрак в Академии — это отдельное испытание. Еда появляется на столах сама по себе, материализуясь из воздуха в облачках золотистого дыма. Выглядит эффектно, пахнет божественно, но каждый кусок для меня теперь — это поле битвы между здравым смыслом и отчаянием.

— Овсянка, — говорю я, глядя на тарелку с кашей. — Можно овсянку?

— Двести десять калорий на порцию, — моментально сообщает Корнелиус. — Плюс сто двадцать, если добавишь мед, и еще восемьдесят за изюм.

— А что, если я буду есть без всего? — спрашиваю я с надеждой.

— Тогда ты будешь выглядеть как самый грустный человек в зале, — отвечает кот. — Что, кстати, недалеко от истины.

Я беру ложку — и даже она кажется неподходящей для моих пухлых пальцев — и пытаюсь есть незаметно. Но когда ты размером с небольшой автобус, незаметность — это примерно как попытка спрятать слона за фикусом.

— Анабель! — раздается голос за моей спиной.

Я оборачиваюсь и вижу девушку с вьющимися рыжими волосами и веснушками на носу. Она выглядит дружелюбно, но в ее глазах читается та особая жалость, которую люди испытывают к бездомным щенкам и неудачникам.

— Привет, Милли, — отвечаю я, удивляясь тому, что каким-то образом знаю ее имя. Видимо, память Анабель осталась вместе с телом.

— Как дела? — спрашивает Милли, садясь рядом. — Ты вчера пропустила ужин. Мы волновались.

"Мы" — это еще двое студентов, которые подсаживаются к нашему столу. Парень с длинными черными волосами и девушка в очках, толстых как донышки бутылок. Они выглядят как официальный комитет по опеке над местными неудачниками.

— Познакомься, — говорит Милли, — это Себастьян и Эвелин. Мы... э-м... мы своего рода клуб.

— Клуб чего? — интересуюсь я.

— Тех, кого не приглашают на вечеринки, — честно отвечает Себастьян. — Неформальное объединение изгоев и чудаков.

— Плюс пятьдесят калорий за нервное напряжение, — шепчет Корнелиус мне на ухо.

Я понимаю, что попала в ту самую группу, над которой я бы смеялась в прошлой жизни. Теперь я сама часть этого печального сборища людей, которых природа обделила красотой, популярностью или хотя бы базовыми социальными навыками.

— А что за клуб там? — спрашиваю я, кивая на центральный стол, где сидят самые красивые и популярные студенты академии.

— О, это элита, — объясняет Эвелин, поправляя очки. — Дети знатных семей, талантливые маги, просто красивые люди. Они не общаются с такими как мы.

— Почему? — задаю я глупый вопрос, хотя прекрасно знаю ответ.

— Потому что мы портим им вид, — с горькой улыбкой отвечает Милли. — Особенно ты, Анабель. Ты же самая бракованная ведьма в истории академии.

— Спасибо за поддержку, — бормочу я.

— Да ладно, не расстраивайся, — пытается подбодрить меня Себастьян. — У всех нас есть свои проблемы. У меня, например, заклинания работают только ночью. А у Эвелин каждое зелье взрывается.

— А у меня каждое заклинание превращается в катастрофу, — добавляет Милли. — На прошлой неделе я пыталась вызвать дождик для цветов, а затопила половину общежития.

Они смеются, и в их смехе есть что-то грустное, как у людей, которые научились шутить над собственными неудачами, чтобы не плакать.

— Минус десять калорий за смех, — сообщает Корнелиус. — Хотя в твоем случае это капля в море.

Завтрак заканчивается, и мы направляемся на первый урок. Коридоры полны студентов, и я чувствую себя как корабль, лавирующий между айсбергами. Каждый мой шаг — это стратегическая операция по избежанию столкновений.

— Базовая магия, — сообщает Милли. — Профессор Грималкинс. Он довольно добрый, но у него есть привычка использовать неудачников как наглядные пособия.

Класс базовой магии выглядит как смесь лаборатории и пыточной камеры. Столы расставлены полукругом, на каждом лежит волшебная палочка и несколько предметов для практики. Я сажусь в задний ряд, надеясь остаться незамеченной, но когда ты размером с комод, незаметность — это миф.

Профессор Грималкинс оказывается худощавым мужчиной с козлиной бородкой и глазами, которые видят насквозь. Он входит в класс как фокусник на сцену — с театральным взмахом мантии и загадочной улыбкой.

— Сегодня мы изучаем воздушное плетение, — объявляет он. — Самое простое из магических искусств. Даже ребенок может поднять перо силой мысли.

Он демонстрирует технику, и перо на его столе грациозно взмывает в воздух, делает несколько элегантных пируэтов и мягко опускается обратно.

— А теперь попробуйте вы, — говорит профессор. — Начнем с мисс Лунариус. Анабель, покажите нам ваши успехи.

Все головы поворачиваются ко мне, и я чувствую, как сердце пытается выпрыгнуть через горло. В прошлой жизни я была звездой на любой сцене, а теперь боюсь даже встать с места.

— Я... э-м... — начинаю я, поднимаясь. Стул издает облегченный вздох.

— Ничего страшного, — подбадривает профессор. — Просто сосредоточьтесь на пере и представьте, как оно поднимается.

Я беру палочку — она кажется крошечной в моих пухлых пальцах — и направляю на перо. Закрываю глаза, пытаюсь сосредоточиться, представить, как перо взлетает...

— Воздушное плетение! — произношу я, размахивая палочкой.

И тут происходит то, чего никто не ожидал. Вместо пера в воздух взмывает весь стол профессора. Вместе с профессором.

— АААА! — вопит Грималкинс, болтаясь под потолком вместе со своей мебелью.

Класс замирает в шоке, а я стою с палочкой в руке, не понимая, что произошло.

— Опустите меня! — кричит профессор сверху.

— Как? — в панике спрашиваю я.

— Скажите "отмена плетения"! — советует кто-то из студентов.

— Отмена плетения! — кричу я, размахивая палочкой еще активнее.

Стол с профессором начинает крутиться под потолком как карусель.

— НЕ МАШИТЕ ПАЛОЧКОЙ! — орет Грималкинс.

Я замираю, и стол медленно опускается. К сожалению, не туда, где стоял раньше, а прямо на парту в первом ряду, раздавив ее в лепешку.

Профессор скатывается со стола, встает на дрожащие ноги и смотрит на меня взглядом человека, который только что пережил авиакатастрофу.

— Мисс Лунариус, — говорит он, приводя в порядок мантию, — вы... вы не могли бы объяснить, как вам удалось поднять объект весом в двести килограммов, когда задание было поднять перо весом в два грамма?

— Я не знаю, — честно отвечаю я. — Я просто подумала о пере, и...

— И подняли все остальное, — заканчивает профессор. — Это... это весьма необычно.

— В плохом смысле? — спрашиваю я с надеждой на хоть какое-то позитивное толкование.

— В катастрофическом, — отвечает Грималкинс. — Садитесь, мисс Лунариус. И больше не трогайте палочку.

Я сажусь, и весь класс продолжает смотреть на меня как на ходячую катастрофу. Что ж, по крайней мере, я не разочаровала их ожиданий.

— Плюс двести калорий за стресс, — шепчет Корнелиус. — И минус тысяча за самооценку.

Остаток урока проходит в относительном спокойствии, если не считать того, что каждые пять минут профессор нервно поглядывает в мою сторону, как будто ожидает новых катастроф.

После урока ко мне подходит Милли.

— Не расстраивайся, — говорит она. — В прошлом месяце ты превратила профессора Дарквуда в гигантскую морковку. По сравнению с этим сегодня был почти успех.

— Почти? — переспрашиваю я.

— Ну, никто не пострадал, — поясняет Себастьян. — А профессор остался в человеческом виде. Для тебя это прогресс.

Мы выходим из класса, и я понимаю, что день только начинается. Впереди еще алхимия, где я, по словам Корнелиуса, традиционно взрываю котел, и история магии, где я засыпаю и храплю как трактор.

— Знаешь что, Анабель, — говорит Эвелин, поправляя очки, — может, тебе стоит попробовать другой подход к магии?

— Какой? — спрашиваю я.

— Не делать ее вообще, — предлагает она. — Для безопасности окружающих.

И знаете что? Это самый разумный совет, который я слышала с утра.

— Плюс пятьдесят калорий за разочарование, — комментирует Корнелиус.

— И сколько это уже за день? — интересуюсь я.

— Не хочешь знать, — отвечает кот. — Поверь мне, не хочешь.

Да, определенно не хочу. У меня есть ощущение, что сегодняшний день будет долгим. Очень долгим.

Глава 5

После урока базовой магии, где я превратила обычное занятие в цирковое представление с летающими столами, мы с моими новыми друзьями-неудачниками плелись по коридору как потрепанная армия после проигранной битвы. Милли утешала меня, Себастьян философствовал о природе магических катастроф, а Эвелин просто молчала, изредка поправляя свои очки-донышки.

— Не переживай, — говорила Милли в сотый раз. — У всех бывают неудачные дни.

— У меня бывают только неудачные дни, — возразила я, лавируя между толпой студентов как ледокол между айсбергами.

— Плюс тридцать калорий за пессимизм, — бодро сообщил Корнелиус с моего плеча. — И еще двадцать за тяжелые вздохи.

Я уже собиралась ответить коту что-то не очень вежливое, когда мы дошли до главной лестницы академии. И тут произошло то, что можно описать только как столкновение с кометой.

По лестнице вниз спускался парень. Но не просто парень — это было произведение искусства в человеческом обличье, живая статуя греческого бога, случайно ожившая и решившая прогуляться по нашему несовершенному миру.

Волосы платинового блонда, идеально уложенные так, что казалось, будто каждый волосок знает свое предназначение и светится собственным светом. Глаза — боже мой, эти глаза! — бирюзовые, как тропический океан на рассвете, одновременно холодные и обжигающие. Скулы, которые могли бы резать стекло, и улыбка, от которой сердца разбиваются на тысячи осколков по всему континенту.

Он двигался как пантера — грациозно, уверенно, с той особой плавностью движений, которая дается только тем, кто никогда не сомневался в своем превосходстве. Мантия сидела на нем так, словно была сшита лично богами моды, а в руке он небрежно держал волшебную палочку, как будто это был не магический инструмент, а изящный аксессуар.

Вокруг него, как планеты вокруг солнца, вращались его друзья — тоже красивые, тоже идеальные, но рядом с ним они казались лишь бледными копиями шедевра.

— О нет, — простонала Милли. — Луциан Дрейвентор.

— Луциан? — переспросила я, и мое сердце вдруг забилось так, что я испугалась — не лопнет ли оно от перенапряжения.

— Самый красивый, самый богатый и самый недоступный парень в академии, — пояснил Себастьян тоном, каким обычно рассказывают о стихийных бедствиях. — Сын древнего магического рода, гений магии, и к тому же еще и невыносимо харизматичный.

— Звучит как сказочный принц, — пробормотала я, не отрывая взгляда от этого видения.

— Скорее как сказочный принц, который знает, что он сказочный принц, — поправила Эвелин. — И пользуется этим.

Но я уже ее не слушала. Потому что в этот момент произошло немыслимое — Луциан смотрел прямо на меня.

Нет, не смотрел. Он изучал меня своими невероятными глазами, как будто я была интересной загадкой, которую стоило разгадать. И этот взгляд... Господи, этот взгляд заставил мое толстое тело забыть о своих недостатках и вспомнить, что внутри все еще живет душа, способная на безумие.

Он шел прямо на меня. На меня! Толстушку Анабель! Мое сердце превратилось в бешеный барабан, отбивающий татуировку победы.

— Внимание, — прошептал Корнелиус, — сердцебиение зашкаливает. Плюс сто пятьдесят калорий за эмоциональное потрясение.

И тут случилось то, чего я меньше всего ожидала. Луциан споткнулся.

Да-да, этот греческий бог в человеческом обличье, эта живая статуя совершенства — споткнулся о собственные ноги и полетел прямо на меня.

Время замедлилось, как в фильмах про супергероев. Я видела каждую деталь его падения: как его волосы развеваются в воздухе, как расширяются его глаза от удивления, как его рука тянется вперед в попытке сохранить равновесие.

А потом он врезался в меня.

Точнее, отскочил от меня, как мячик от стены.

Я устояла на ногах — при моих габаритах меня не так-то просто сбить с ног, — а вот Луциан полетел назад и приземлился на ступеньки с громким звуком, который эхом разнесся по всему коридору.

— Ой! — выдохнула я, протягивая ему руку. — Простите, я не хотела...

Он поднял на меня глаза, и я увидела в них удивление — в этих невероятных бирюзовых глазах, похожих на драгоценные камни. Не отвращение, не насмешку — именно удивление. Как будто он только что столкнулся с чем-то совершенно неожиданным.

— Все в порядке, — сказал он, принимая мою помощь и поднимаясь на ноги, а в его голосе послышались саркастичные нотки. — Хотя столкновение с... такой массой... это довольно неожиданный опыт.

И вот тут случилось второе чудо дня. Его рука коснулась моей.

Боже мой, что за руки! Длинные пальцы, идеальная кожа, и этот электрический разряд, который пробежал от кончиков моих пальцев прямо к сердцу. Я думала, такое бывает только в дешевых романах, но оказалось, что нет — это вполне реальное физическое явление.

— Спасибо, — сказал он, и его голос был как бархат, смешанный с медом, но приправленный ядом. — За... эффективную помощь в торможении.

— Не за что, — пробормотала я, не в состоянии отпустить его руку.

Мы стояли так несколько секунд, и я чувствовала, как весь мир сужается до этой точки соприкосновения наших ладоней. Время остановилось, звуки стихли, и существовали только мы двое — красивый принц и толстая ведьма, соединенные этим невероятным мгновением.

— Луциан! — окрикнул его один из друзей. — Ты в порядке?

Заклинание разрушилось. Луциан отпустил мою руку и повернулся к своей свите.

— Да, все отлично, — ответил он, отряхивая мантию. — Просто не смотрел, куда иду.

— Надо быть осторожнее, — сказал светловолосый парень, который явно был заместителем бога в их маленькой олимпийской команде. — Особенно рядом с... э-м... препятствиями.

Он посмотрел на меня так, как смотрят на дорожный конус — как на неодушевленное препятствие, которое мешает движению.

Щеки мои вспыхнули от стыда. Вот оно — возвращение в реальность. Я была не девушкой, которая помогла красивому парню, а препятствием, о которое он споткнулся.

— Плюс двести калорий за смущение, — прошептал Корнелиус. — И еще сто за разбитые иллюзии.

Но Луциан не смеялся — он усмехался. Холодно, презрительно, как хищник, который играет с добычей. Он посмотрел на своего друга, потом на меня, и в его бирюзовых глазах мелькнуло что-то жестокое.

— Действительно, Кристофер, — сказал он своему другу, — нужно быть осторожнее. Особенно когда... габариты препятствий превышают ожидания.

Он улыбнулся — и эта улыбка была как лезвие ножа, обернутое в шелк. Красивая, завораживающая, но смертельно опасная.

— Не за что, — повторила я, и голос мой звучал как писк загнанной мыши.

— Надеюсь, мы больше не столкнемся, — добавил он с той же опасной улыбкой. — В буквальном смысле.

Луциан кивнул с насмешливой элегантностью и направился дальше по коридору, а я осталась стоять на лестнице, чувствуя себя так, словно меня только что красиво и болезненно унизили.

— Анабель? — позвала меня Милли. — Ты в порядке? Ты выглядишь странно.

— Как именно странно? — спросила я, не в силах отвести взгляд от удаляющейся фигуры Луциана.

— Как будто тебя ударило молнией, — пояснил Себастьян. — Или как будто ты увидела призрак.

— Хуже, — вздохнула Эвелин. — Она увидела Луциана Дрейвентора вблизи. У половины девушек в академии после этого начинается хроническая депрессия.

— Почему? — не поняла я.

— Потому что после него все остальные парни кажутся серыми мышами, — объяснила Милли. — А девушки нашего... э-м... калибра даже не должны на него смотреть. Это как бедным людям разглядывать витрины ювелирных магазинов — красиво, но недоступно.

— И болезненно, — добавил Себастьян. — Очень болезненно.

Но я уже не слушала их предостережения. Потому что в моей голове, как заезженная пластинка, крутилась одна мысль: он заметил меня. Луциан Дрейвентор, самый красивый парень в академии, заметил толстушку Анабель. Пусть и для того, чтобы красиво унизить, но заметил.

— Он был жесток, — сказала я вслух, пытаясь понять собственные чувства.

— Он всегда жесток, — согласилась Милли. — Особенно с теми, кто не входит в его круг. Но это не значит...

— Что он мог бы заинтересоваться мной, — закончила я за нее. — Даже для издевательств я недостаточно интересна.

— Плюс триста калорий за мечты, — прокомментировал Корнелиус. — Самые калорийные мысли из всех возможных.

Мы направились на следующий урок, но я шла как во сне. В голове крутились образы: его глаза, его улыбка, прикосновение его руки. Я знала, что это глупо. Знала, что такие парни, как Луциан, не замечают девушек, как я. Знала, что строить иллюзии — это прямой путь к разочарованию.