(Не)Ангел для мажора
- -
- 100%
- +
А потом… резко развернулся и вышел. Дверь хлопнула так, что где-то звякнуло стекло.
В гостиной повисла пауза, как после выстрела. Я едва удержалась, чтобы не выдохнуть слишком громко.
Вадим Сергеевич раздраженно потер переносицу. Усталый, тяжёлый жест, но под ним читалось не только бессилие — злость тоже. Сжатые губы, закаменевшая челюсть, напряжённые плечи. Он явно сдерживал себя, чтобы не рвануть следом и не устроить разнос.
Валерия, напротив, будто расцвела. В глазах вспыхнула та самая злобная радость, которую она даже не особо пыталась спрятать.
— Я же тебе говорила, Вадим! — прошипела она, не отрывая взгляда от двери. — Этот мальчишка превратит нашу жизнь в ад! Вечно вляпывается в скандалы, позорит семью! Сколько мы будем это терпеть?
Голос звенел льдом. Каждое слово — отравленная стрела, пущенная в спину Демьяна.
Незнакомка, что стояла позади, продолжала рыдать. Потом рухнула на подушки, вжавшись в них, как в спасательный круг. Хрупкие плечи мелко вздрагивали в беззвучной истерике.
— Он… он мне опять изменил! — всхлипывала она, задыхаясь. — Я видела фотографию… Они выходили в обнимку из ночного клуба…
«Значить это его девушка?»— пронеслось в голове.
Валерия тут же переключилась на «заботу» так идеально, будто репетировала:
— Лиза, милая, тише, — сказала мягко и присела рядом, не слишком близко, ровно на такую дистанцию, чтобы выглядеть участливой. — Всё наладиться. Вот увидишь.
Слова были правильные. Тон — сладкий как сироп. Но взгляд… взгляд выдавал другое. Не сочувствие. Довольство. Тонкое, почти незаметное, но такое ясное, что у меня внутри всё неприятно сжалось. Валерию радовал не Лизин комфорт. Валерию радовало подтверждение — Демьян снова «неправ», снова «плохой», снова «как она и говорила».
— Ничего не наладится! — выкрикнула Лиза, резко оттолкнув её. — Он меня не любит! Он вообще никого не любит, кроме себя!
На лице Валерии на долю секунды мелькнуло раздражение — короткое, голое. И тут же исчезло. Она снова стала мягкой и терпеливой, как идеальная женщина из рекламы.
Я стояла, как прибитая к полу. Было до безумия неловко.
Нужно уйти. Срочно. Но тут Вадим подошёл и виновато посмотрел на меня:
— Ангелина, прости, что тебе пришлось все это увидеть. Не ожидал, честное слово. Не удобно как-то получилось.
— Все в порядке, Вадим Сергеевич, — выдавила я, делая вид, что мне все равно. Хотя внутри все кипело. — Я, пожалуй, пойду.
Он лишь кивнул.
Поднялась наверх почти бегом, закрыла дверь, прислонилась спиной и только тогда позволила себе вдохнуть нормально.
Потом упала на кровать и уставилась в потолок. В голове крутились обрывки фраз, обиженные крики, звонкий шепот злобы, рыдания. Но все это было фоном. Шумом. Единственное, что стояло перед глазами ясно — Демьян.
Его лицо. Резкое. Волевое. Эти черные глаза, в которых вспыхнули искры, стоило ему разозлиться. Линия шеи. Широкие плечи. Тело под тонкой футболкой — сильное, собранное, до неприличия притягательное.
От одних воспоминаний по коже снова побежали мурашки.
Сердце колотилось, как сумасшедшее. Громко. Часто. Без стыда.
Что со мной, черт возьми, происходит? Почему меня так тряхнуло от него?
Это чистое безумие.
Я перевернулась на живот, прижалась лицом к подушке.
Надо взять себя в руки. Заставить себя остыть. Успокоиться и думать трезво.
Это всего лишь первое впечатление. Неожиданное. Слишком яркое. Я не готовилась к встрече, не успела настроиться. Он появился как удар в лицо, и организм отреагировал так, как реагирует на опасность: адреналин, мурашки, сердце в горле.
И всё.
Просто стресс. Просто внезапность. Я в чужом доме, устала, не выспалась.
Я выдохнула и заставила себя поверить в эту версию. Она звучала разумно.
Нужно пережить первые дни. Не лезть на рожон. Не провоцировать. Стерпеть, пока всё не уложится. И, может быть, Демьян… привыкнет. Или хотя бы перестанет реагировать на меня так, будто я персональная катастрофа.
С этой мыслью стало чуть легче.
Я полежала ещё минут десять, просто слушая тишину. Потом заставила себя встать. Умыться. Привести волосы в порядок. Сделать вид, что я взрослый человек, а не девочка, которую только что вышибли из равновесия одним взглядом.
День потянулся ровно, почти буднично. Даже странно — после того, что случилось внизу.
Ближе к обеду, когда поняла, что голодная, я спустилась на кухню. Там всё было как в дорогом шоуруме: чисто, светло, тихо. И Валерия — в идеально гладкой домашней одежде, будто только что сошла с картинки.
Она посмотрела на меня и улыбнулась. Вежливо. Красиво.
— Ангелина, ты как? Уже освоилась?
Тон был мягкий, почти заботливый. Но я слышала под этим: «Скажи, что ты будешь удобной».
— Потихоньку, — ответила я нейтрально. — Дом большой, нужно привыкнуть.
— Конечно, — кивнула она. — Главное, не принимай близко… некоторые особенности. У нас бывают сложные моменты. Ты же понимаешь.
Я сделала вид, что не уловила.
— Я не люблю скандалы, — спокойно сказала я. — Я здесь не за этим.
В её взгляде мелькнуло удовлетворение. Совсем кратко, но я заметила.
— Вот и прекрасно, — произнесла Валерия, и улыбка стала теплее. Ненадолго. — Тогда, уверена, мы поладим.
«Мы поладим» прозвучало так, будто это не предложение дружбы, а условие. Соглашение: будь тихой — и тебя не тронут.
Она спросила, что я люблю на завтрак, удобно ли мне в комнате, не нужно ли докупить что-то. Всё правильно, всё в рамках. И при этом ни одного лишнего шага ко мне. Не человек — идеально выстроенная граница.
После обеда Лера ушла по своим делам. Дом снова стал тихим, как офис в выходной. Я прошлась по коридорам, заглянула в маленькую библиотеку, вышла на террасу. Погода была тёплая, воздух пах соснами и свежей травой. В этом месте можно было бы даже расслабиться, если бы не чувство, что всё это не твоё и никогда не станет твоим.
Демьяна не было.
И это оказалось неожиданно… удобно.
Я могла ходить по дому, не оглядываясь каждые пять секунд. Могла спокойно налить себе воды, не ожидая, что за спиной сейчас появится он.
Ближе к вечеру позвонили родители.
— Ну как ты там? Всё нормально? — мамин голос был тревожный. — Мы места себе не находим.
— Всё хорошо. Дом… огромный, — я попыталась сказать это легко. — Комната отличная.
— А Вадим? — спросил отец на фоне. — Как он?
— Вадим Сергеевич очень… внимательный. Всё время спрашивает, не нужно ли что-то. Сказал, чтобы я чувствовала себя как дома.
Я произнесла это и чуть не усмехнулась. Как дома. Да. Конечно.
— А как там… Валерия? — осторожно спросила мама.
Я помолчала секунду.
— Вежливая, — выбрала самое безопасное слово. — Немного… строгая. Но без скандалов.
— Главное, чтобы тебя не обижали, — в голосе отца появилась жёсткость. — Ты сразу говори, ясно?
— Пап, никто меня не обижает. Просто непривычно. Я адаптируюсь.
Мама ещё долго расспрашивала про дом, про еду, про постель, как будто эти детали могли защитить меня на расстоянии. Я отвечала спокойно, даже смеялась, чтобы она не услышала, как у меня внутри всё ещё сидит напряжение после встречи с Демьяном.
Про него я не сказала ни слова.
Не потому, что скрывала. Потому что не хотела произносить его имя. Как будто стоит сказать — и он снова окажется рядом.
Когда разговор закончился, я ещё минуту держала телефон в руке и смотрела на экран. Потом положила его и тихо выдохнула.
Вечер прошёл ровно. Вадим Сергеевич был дома, усталый, но спокойный. Валерия — собранная, как всегда. Они говорили о делах, о каких-то встречах, о планах на неделю. Я вставляла короткие фразы, улыбалась.
Демьяна снова не было.
И в какой-то момент мне показалось: может, так и будет. Может, он просто живёт своей жизнью и появляться рядом со мной не собирается. Может, я зря накрутила себя.
Перед сном приняла душ, переоделась в пижаму, забралась в постель и включила на телефоне музыку почти без звука — просто чтобы не слушать тишину.
Потушила свет.
И как раз тогда дом, который весь день казался спокойным, вдруг изменился.
Сначала — далёкий хлопок входной двери. Глухой, тяжёлый. Потом — шаги внизу. Короткую реплику мужским голосом — не разобрала, но узнала интонацию. Резкая, сдержанная.
Меня словно обдало холодом.
Демьян.
Сердце снова вспомнило своё утреннее безумие и попыталось повторить. Я прижала ладонь к груди, будто могла удержать его рукой.
Шаги поднялись по лестнице. Медленно. Не спеша. Как будто он специально не торопится.
Идёт по коридору.
Ближе. Ещё ближе.
Я лежала неподвижно, но слух стал острым, как у зверя. Я различала каждое касание подошвы к полу. Каждый короткий скрип. Он шёл так, будто знает: я не сплю. И будто ему важно, чтобы я это поняла.
Шаги остановились.
Прямо у моей двери.
Тишина.
Такая, что я услышала собственное дыхание.
Пауза затянулась. Я уже почти решила, что сейчас дверь откроется и он войдёт. Даже представила как ручка медленно опускается, как щёлкает замок, как в проём ложится его тень.
У меня пересохло во рту. Лежала, не шевелясь, будто если замру — меня не заметят. Глупо. По-детски. Но тело не слушалось.
Тишина давила.
И вдруг шаги снова двинулись.
Не ко мне. Мимо. Дальше по коридору. Один шаг. Второй. Третий. Потом — короткая остановка, будто он повернул ключ или толкнул дверь. И следом глухой хлопок. Не такой, как внизу. Ближе. Рядом.
Соседняя дверь.
Не на другом этаже. Не в другом крыле.
Соседняя…
Глава 4 Демьян
— Мерзкий предатель! — звонкий женский голос прорвался сквозь сон подобно назойливому рингтону, который никак не можешь выключить. А затем в меня прилетает целая волна ледяной воды. Каждое волокно кожи воспротивилось внезапному холоду, вынуждая резко вскочить и принять сидячее положение.
— Ну, здравствуй, подлец!
— Ты совсем свихнулась? Что происходит? — зло прошипел я, смахивая с лица капли влаги.
— Что происходит? Да ничего особенного. Просто ты опять мне изменил. Пустяки, правда? — истерично завопила девушка, мечась по комнате.
Устало выдохнув, я встал с кровати и молча принялся переодеваться. Мне порядком надоели эти сцены. Взбалмошная истеричка достала — честное слово. Иногда мне хочется послать её на хер в самой грубой форме. Но не могу. Два года назад я дал обещание матери, что не обижу её.
Наши родители дружили семьями – мой отец и отец Лизы партнёры – и мы с детства крутились друг у друга под ногами. Она была для меня просто фоном: девчонка, которая всегда, где‑то рядом, но не более. Обычная, никаких звёзд с неба. Я не видел в ней ни «судьбы», ни «идеальной пары», как об этом мечтали наши предки.
Но чем старше мы становились, тем навязчивее были их намёки. «Вы так подходите друг другу», «какая красивая пара получится», «вы же с детства вместе» – одно и то же, из года в год. Им уже виделась свадьба, белое платье, общие фотографии в семейном альбоме, внуки, продолжение рода, бизнес, который останется «в семье». Они рисовали розовую картинку, в которой мне отвели роль послушного жениха, а Лизе – идеальной невесты.
А я… я просто слишком хорошо видел изнанку всех этих сказок.
Любовь, брак, половинки — для меня не волшебство, а хреново работающая система.
Наверное, это всё есть. Где‑то. У кого‑то. Я даже видел редкие пары, которые смотрят друг на друга так, будто вокруг больше никого нет. Но также наблюдал как эти «великие чувства» заканчиваются делёжкой имущества, ором в коридоре и пустыми глазами людей, которые вчера клялись жить «пока смерть не разлучит». Видел, как те, кто вчера целовался на кухне, сегодня холодно проходят мимо друг друга, как незнакомцы. После такого начинаешь меньше верить словам и красивым обещаниям и больше — поступкам и фактам.
Привычка, страх одиночества, удобство, голый расчёт — вот что движет каждым из нас. Только одни честно себе в этом признаются, а другие выдумывают «судьбоносные встречи» и «любовь до гроба» чтобы не видеть в зеркале голую правду.
К Лизе я, не чувствовал ничего. Вообще. Пустота. Максимум – лёгкое раздражение, когда она начинала лезть в мою жизнь. Но… была мама. Она её обожала. И в какой‑то момент, когда мать больная, бледная, уставшая, с капельницей в руке, взяла меня за пальцы и тихо сказала, глядя прямо в глаза:
«Обещай, что ты будешь с Лизонькой. Она хорошая. Надёжная. Домашняя. Та, с которой ты будешь счастлив, а я буду спокойна за тебя…»
Согласился.
Вот так всё и началось. Не с внезапной страсти, не с волшебной ночи, не с какого‑нибудь охрененного взгляда через комнату. И тем более не потому, что влюбился, и увидел в Лизке «своё будущее». Нет. Всё началось с моей слабости. С того, что я не смог сказать «нет». Потому что хотел, чтобы маме в тот момент стало хоть чуть‑чуть легче. Хоть на грамм спокойнее.
Я дал ей слово. Тупо. Как последний идиот.
Убедил себя, что как‑нибудь разберусь. Что, может, привыкну к Лизе, пойму, что она мне нужна, что‑то внутри щёлкнет, заискрит, потянет. Или хотя бы мы сможем спокойно сосуществовать как пара – без большой любви, без вечных соплей, просто как союз двух взрослых людей, которые умеют договариваться.
Ни хрена не вышло. Наоборот: чем дольше мы были вместе, тем сильнее меня тошнило от самой мысли о совместном будущем. Вместо тепла – ком в горле, вечное чувство вины и липкое раздражение.
Я не мог на неё смотреть без этого неприятного привкуса, что предал себя, свои границы, свои «не хочу» — ради обещания, которое уже некому контролировать, кроме моей собственной совести.
Я много раз говорил Лизе, что так дальше нельзя. Спокойно, по‑хорошему, по‑плохому – по‑всякому. Предлагал расстаться, объяснял, что из нас не получится нормальная пара, что мы только треплем друг другу нервы. Она кивала, соглашалась, делала вид, что поняла… а потом через неделю снова устраивала сцены, ревновала к каждой тени, лезла в телефон, устраивала слежки.
Понимаю, как это звучит, но это правда.
Молча сменил мокрую футболку на сухую. Бросил её прямо на пол и принялся натягивать джинсы, попутно уворачиваясь от града сыплющихся в меня вещей. Книга, стакан, электронные часы. Последние вообще пролетели буквально в сантиметрах от моего носа, едва не оставив на нем отпечаток от циферблата. Эта ненормальная пересекла комнату и, приблизившись к прикроватной тумбочке, схватила старинную шкатулку.
— Стой, стой, — перехватываю вещицу из ее ладони. — Это трогать нельзя, это память о матери...
Взамен вкладываю истеричке в руки статуэтку, и развернувшись, бегу на выход.
— Хочешь окончательно свести меня с ума?! — заверещала девушка, и прямо за моей спиной раздался звук бьющегося о стену стекла.
Не оборачиваясь, рванул к лестнице. Переступая сразу по две ступени, шустро сбежал вниз и оказался в гостиной. В затылок ударил тяжелый взгляд отца, а затем раздался грубый бас:
— Как это понимать? Ничего не хочешь объяснить?
«Началось», — пронеслось в голове. Разбирательства. Нравоучения. Наставления на путь истинный.
— Вадим, да что с него взять? Он в очередной раз опозорил семью, — проскрипел мерзкий голос мачехи.
Эта змея подколодная всегда умела бить по больному. Ухмылка, как бы случайно брошенная, слова, отравленные ядом.
Я вскипел.
Захотелось подойти, ухватить её за тонкую холеную шейку и выжать из нее всю эту желчь. Заткнуть, наконец, пасть, источающую только ненависть.
Развернулся, готовый послать их всех нах… и хлопнуть дверью… но тут увидел её…
Глава 5 Демьян
Ангелина Соловьева — дочь армейского друга отца. Я узнал её моментально.
Та самая девочка, которую батя ставил мне в пример при каждом удобном случае. Гребаный эталон «умницы и паиньки», которым меня тыкали с детства. Та, которую я ненавижу.
Сколько мы не виделись? Лет десять?
Она, конечно, изменилась.
Светлые волосы перекинуты через одно плечо, аккуратная причёска – ни одного выбившегося локона. Лицо правильной формы, нежное, кукольное: лоб, нос, подбородок – всё в каких‑то идеальных пропорциях. Большие голубые глаза – чистые, как ледяная вода. Губы чуть поджаты, но уголки едва заметно приподняты. Она выглядит так, будто сошла с рекламного буклета «идеальная дочь идеальных родителей».
Во мне всё похолодело. И точно не от восхищения.
От злости, скручивающей кишки в тугой узел. От какого‑то дикого, необъяснимого напряжения, напоминающего одновременный удар в челюсть и солнечное сплетение.
Какого хрена она тут забыла? Кто её позвал? Зачем притащилась? Показать, какая она вся из себя правильная на моём фоне? В очередной раз доказать отцу, что где-то водятся «нормальные дети», а я – ошибка системы? Приехала лично, чтобы продемонстрировать своё грёбаное превосходство? Бесит… до чёртиков бесит!
Отец считает ее ангелом, но мне-то известно, какова она на самом деле. Помню её ещё сопливой ябедой, из-за которой мне знатно влетало, как делала пакости за спиной, а потом умело маскировала их под невинностью. Она – не ангел, а дьявол в юбке!
Чувствую, как краснею, как будто мне снова десять, и меня наказали из-за какой‑то незначительной ху*ни. Кулаки сжались до побелевших костяшек, ногти впились в ладони. Скулы свело, челюсть заныла. Я заставил себя молчать, потому что, если б сорвался… остановить было бы невозможно.
А она просто смотрела.
Спокойно. В упор.
Провела по мне взглядом сверху вниз – от растрёпанных волос до носков кроссовок. Медленно. Смакующе. Словно пробовала на вкус.
От её взгляда в жилах будто прошелся мороз, сменяясь внезапным жаром. По спине пробежали мурашки, рассыпаясь по коже колючей россыпью. Внутри всё одновременно закипело и замерло. Ощущение, будто она раздевает меня взглядом прямо тут, в гостиной, на глазах у отца, этой стервы-мачехи и орущей Лизы.
Словно видит насквозь все мои грёбаные косяки.
И вот, как будто подтверждая мои мысли, уголки её губ дрогнули.
Появилась эта фирменная, до зубного скрежета знакомая усмешка – чуть насмешливая, самодовольная, такая, от которой в детстве мне хотелось швырнуть в неё чем-нибудь тяжёлым.
Блядь.
Она наслаждается.
Стоит тут, в моём доме, среди этого семейного балагана, и получает удовольствие от того, как меня выворачивает наизнанку.
Гул голосов вокруг превратился в невнятный фон. Отец что‑то бубнил про «ответственность», мачеха поддакивала, Лиза визжала, размахивая руками, но всё это доносилось словно через воду.
Было только одно: её взгляд, пригвождённый ко мне.
И острое, почти физическое желание – свалить. Прямо сейчас.
Резко развернулся, зацепив локтем вазу на столике – она чудом устояла на краю. И пох*й. Шаг, ещё шаг – и я уже у двери. Хлопнул так, что дом, наверное, вздрогнул.
Воздух на улице ударил в лицо, как пощёчина. Я выругался вслух, достал ключи, чуть не выронив их, пока лез в карман.
Чёрная блестящая «Audi» встретила меня мигающими фарами и коротким сигналом – как единственное существо в этом долбаном мире, которое меня понимает.
Рухнул в кожаное кресло. Дверь за мной захлопнулась с глухим стуком. Ключ в замок, поворот – и утробный рык мотора, низкий и хищный, прокатился по салону. Этот звук – мой личный сорт героина.
Сцепление, первая, и по газам.
Не просто тронулся – рванул. Вжал педаль газа в пол так, будто пытался прожать её до асфальта. Машина взвилась, оставляя за собой едкий шлейф жжёной резины. Сердце колотилось в бешеном ритме, подгоняя.
60. 80. 100.
Пейзаж мелькал за окнами серой размытой лентой. Клаксоны, крики, чьи‑то жесты за стеклом – всё это было где‑то далеко. Я существовал только в связке «я – руль – мотор».
Словно в безумной компьютерной игре, лавировал между рядами, впихивал машину в микроскопические просветы, нагло подрезал, ловя в ответ злобные сигналы. Мне было плевать. Я чувствовал лишь, как под моими руками оживает стальной зверь, как хищно вгрызается в асфальт резина, как каждое резкое движение отзывается приятным холодом в животе.
120. 140. 160…
Адреналин в кровь плеснул так резко, что в ушах зашумело. Дыхание сбилось, ладони вспотели.
Я не гнал – я сбрасывал с себя ярость. С каждым оборотом колёс будто сдирал с себя по одному слою.
Несколько километров – и город закончился. Дома поредели. Вырулил на просёлочную дорогу, асфальт здесь ни к черту, но зато какой простор! Ни камер, ни людей – только я и моя тачка.
Сбросил скорость, и почувствовал, как отпускает, уходит тот бешеный, безумный накал, когда стоишь на самом краю. Свернул на старую, заброшенную трассу, где мы когда-то гоняли с пацанами. Заглушил мотор.
Тишина навалилась сразу – тяжёлым, вязким одеялом. Лишь потрескивал остывающий металл да где-то вдали надрывались крикливые птицы.
Я выбрался из салона, обошёл машину и лёг спиной на тёплый капот. Закрыл глаза, вдохнул глубоко – воздух пах бензином, железом и утренней прохладой.
Достал сигарету, щёлкнул зажигалкой. Оранжевый огонёк дрогнул на ветру. Поднёс к губам, затянулся жадно, до боли в лёгких. Гарь и никотин полоснули по горлу, на миг перекрывая всё. Но ни хрена не отпустило.
С первым же выдохом перед глазами, как на экране, всплыла Ангелина. Как стояла там, позади отца. Спокойная, ровная, выхоленная.
Со злостью зажмурился, выпуская дым в небо.
«Какого хуя именно её лицо мне сейчас рисует мозг?»
Чем сильнее пытался отогнать этот образ, тем чётче она вырисовывалась. Каждая деталь.
Меня перекосило.
Злость встала в груди, как бетонный блок.
Я ненавижу её. Эту правильную, удобную для взрослых девочку. Всегда вовремя, всегда с «здравствуйте», всегда с идеальными оценками и безупречной репутацией. Живой укор. Живой контраст. Вот нормальная. А вот ты.
Тогда какого черта у меня до сих пор в ушах стоит её молчание, громче всех криков Лизы? Почему её взгляд пробил сильнее, чем весь этот домашний цирк вместе взятый?
Затянулся ещё раз. Резко. Так, что в груди заныло. Хотелось разбить кулаком лобовое, выть – лишь бы не чувствовать этого странного, липкого, беспричинного волнения, которое она во мне подняла.
Раздражало всё. Как она смотрела. Как молчала. Как будто знала обо мне больше, чем я сам. Как будто видела, где именно больно, и туда же давила, даже не прикасаясь.
Очередной раз выругался сквозь зубы и швырнул окурок в сторону. Оранжевый огонёк прокатился по потрескавшемуся асфальту и погас.
Пытаюсь думать о чём угодно: о работе, о вчерашней тусовке, о том, как в который раз облажался перед отцом. Но картинка снова и снова возвращается к одному и тому же: гостиная, шум и она, стоящая посреди всего этого хаоса как спокойно улыбающийся судья.
Меня от этого реально начинало трясти.
Телефон в кармане завибрировал так резко, что я дёрнулся, ударившись затылком о капот.
— Да ёб… — выдохнул сквозь зубы, доставая мобильник.
На экране высветилось: Артём.
Конечно. Кто ещё.
Я пару секунд смотрел на дисплей, раздумывая – сбросить к чертям или взять. В груди ещё всё кипело, руки чесались что‑нибудь разнести. Вдохнул, выдохнул, провёл пальцами по лицу и всё-таки ткнул по зелёной трубке:
— Да, — выдал хрипло, без приветствия.
— Здорова дружище, ты там живой? — протянул Тёмыч. По фону слышно было, что он где‑то на кухне гремит посудой.
Я поморщился, закуривая вторую сигарету:
— Нормально.
— Угу, — коротко хмыкнул он. — Знаю я твоё «нормально». Я чего звоню-то. Мы сегодня к Саньку на дачу едем, помнишь? Уточнить хотел: ты в теме?
Я на пару секунд завис, пытаясь вспомнить про эту грёбаную поездку. В голове всё смешалось в одну серую кашу.
— В теме. Во сколько?
— К двум договорились. Но, Дем… — он запнулся на долю секунды и продолжил уже другим тоном. — Что с голосом? Ты где?
Я посмотрел на пустую, выжженную солнцем трассу.
— На нашем полигоне, — отозвался глухо.
— С утра? — в голосе друга звякнуло недоброе изумление. — Сейчас только пол‑девятого, чувак.
Машинально глянул на экран телефона — действительно, время ещё утреннее, хотя по ощущениям день уже раз двадцать закончился и начался заново.
— Рано свалил.
— Свалил от кого? — спокойно, без шуток, без подколов.
Сжал челюсть.
— От всех. Дома с утра бардак с элементами пиздеца.
— Конкретнее, — не отставал Тёма.
Было слышно: он отставил кружку и полностью переключился на меня. — Что-то произошло?
Сказать ему правду было странно. Даже не потому, что я не доверял. А потому, что в голове это звучало тупо.
«Появилась девчонка из детства, и меня переклинило».
Я ведь никогда не рассказывал Артёму про Соловьёву. Не было причины. Да и не думал я о ней нормально, по-человечески. Вспоминал только в одном формате: батя снова заводит свою песню про «дочь Юрия — молодец, умница», и меня накрывает злостью. И всё. Никакого интереса.