Босс, это (не) интервью

Я сажусь за стол и только сейчас чувствую, как у меня горят уши. Этого еще не хватало. Хорошо, что под волосами не видно. Я достаю блокнот с ручкой и диктофон. Рядом на лавку с важным видом плюхается Крош и смотрит на меня как инспектор по качеству. Я на всякий случай держу ручку крепче.

Через минуту две милые улыбчивые женщины лет шестидесяти приносят нам тарелку с блинами, несколько пиал с вареньем, сметану и графин компота. Я смотрю на это с подозрением.

— Кушайте с удовольствием, — добродушно произносит одна из женщин, многозначительно улыбается, и они обе удаляются.

Я моргаю.

— У тебя интервью всегда проходит с таким размахом?

— Обычно я не даю интервью, так что у тебя эксклюзив, — отвечает Барский явно с каким-то подтекстом. — А подкрепиться на природе всегда приятно. Попробуй.

Я вздыхаю и беру блин, свернутый аккуратно в трубочку. В этот момент Крош прыгает рядом на стол, резко вытягивает шею, цапает блин и взмывает с ним на навес.

Я смотрю на пустые пальцы. Потом наверх. Потом на Барского.

— Это был мой блин — говорю я.

— Да, — невозмутимо отвечает Андрей.

— И ты считаешь это нормальным?

— Я считаю, что нужно быть всегда готовым к неожиданностям. Особенно журналисту. Разве нет?

Я смотрю на него испепеляющим взглядом. Он берет себе другой блин и как ни в чем не бывало макает в варенье.

Хочется придушить его собственными руками. Но нет, я не позволю ему вывести меня из равновесия.

Я раскрываю блокнот и уже набираю воздуха, чтобы задать первый вопрос, когда на стол с мокрым шлепком плюхается маленькая зеленая лягушка.

Я застываю.

Потом медленно поднимаю глаза на Кроша.

Он сидит наверху, очень довольный собой.

— Это справедливый бартер, — говорит Барский.

— Это издевательство.

Лягушка делает один прыжок, второй, я инстинктивно поджимаю ноги под лавку и слышу собственный совершенно непрофессиональный писк.

Андрей отворачивается и кашляет в кулак. Он что, тихо смеется? Сволочь.

Я сижу, пытаясь взять себя в руки. Пальцы сами собой сжимаются в кулаки от злости и невозможности контролировать ситуацию.

В этот момент к нам подходят двое рабочих с вопросом по размещению павильонов. Потом еще один с какими-то ключами. Потом звонит телефон. Потом мимо пробегает мальчишка и кричит Андрею что-то про качели в детской зоне.

Я закрываю блокнот.

— Потрясающе, — говорю я. — Это самое продуктивное интервью в моей жизни.

Барский смотрит на меня внимательно, потом кивает.

— Поехали на другой берег.

— Зачем?

— Там очень красиво и тихо. Никто не будет отвлекать нас.

— И эта наглая птица?

— Думаю, мы с ним договоримся.

До другой стороны мы не доезжаем.

Барский давит на тормоз так резко, что Крош сзади возмущенно хлопает крыльями, а я вцепляюсь в дверцу и шиплю сквозь зубы что-то очень непечатное.

— Что опять? — спрашиваю я.

— Форс-мажор.

Я смотрю вперед.

Поперек дороги валяются бревна. Длинные, мокрые, тяжелые. Некоторые уже скатились в канаву, остальные лежат так плотно, что объехать их можно только на вертолете. Рядом мнется мужик в кепке и с таким спокойным лицом, будто все по плану.

Барский выходит первым, и я выбираюсь следом, придерживая платье.

— Лесовоз растрясло, — объясняет мужик, даже не дожидаясь вопроса. — Водила пошел трактор искать. Тут быстро не будет.

Я поднимаю голову к небу, и оно перестает мне нравиться. Серая муть сгустилась в низкие тяжелые тучи, и воздух стал каким-то слишком плотным, будто перед грозой.

— Так, стоп, — говорю я. — Ты же сейчас не скажешь «ничего страшного, пройдем пешком», правда?

Барский молчит.

Я закрываю глаза.

— Андрей.

— Тут недалеко.

— Нет.

— Лера.

— Нет.

— Каких-то пятьсот метров.

— В таких историях всегда все начинается со слов «да тут недалеко», а заканчивается… ничем хорошим это не заканчивается, Барский.

Мужик открыто улыбается. Барский смотрит на меня спокойно, и это спокойствие бесит отдельно.

— Если пойдем сейчас, успеем туда и обратно до серьезного дождя.

— А если не успеем?

— Тогда будем решать по ситуации.

— Ооо, это прям обнадеживает.

Крош перелетает на ближайшую сосну и садится на нижнюю ветку, наблюдая за нами сверху.

Я смотрю на него, потом на бревна, потом на озеро, которое мелькает где-то между стволами. Оно темное, спокойное, и кажется, что совсем близко.

И почему-то я соглашаюсь. Что-то мне подсказывает, что зря.

Тропинка сырая, в траве уже собирается вода. Сапоги хлюпают на каждом шагу, платье липнет к ногам, а Барский идет так, будто все это доставляет ему удовольствие. Широко, уверенно, не глядя под ноги. Я иду следом осторожно, мелкими шагами, потому что в этих дурацких сапогах на босу ногу я чувствую каждую кочку.

— Ты молчишь, — замечает он.

— Я экономлю силы на то, чтобы не проклинать тебя вслух каждые две секунды.

— Самообладание — твоя сильная сторона.

— Барский, лучше помолчи сейчас.

Он на секунду поворачивает голову, и я ловлю его взгляд. Там снова это короткое, опасное веселье. Как будто ему по-настоящему нравится, что я здесь. Что я иду по грязи, злюсь, огрызаюсь, но все равно иду.

Наконец, деревья расходятся, и мы выходим к воде.

Я останавливаюсь сама. Красиво — не то слово. Широкая гладь, пустой берег, деревянные сваи, вбитые прямо в воду. Тихо так, что слышно только ветер и далекий стук где-то со стороны площадки. И все это под небом, которое с каждой секундой становится все ниже и тяжелее.

— Здесь будет экодеревня, — говорит Андрей. — Небольшая. Для людей, которые хотят тишины, а не пьяных шашлыков.

Я поворачиваюсь к нему.

— Ты об этом так говоришь...

Он смотрит на воду.

— А как, по-твоему, я должен говорить?

И вот тут меня накрывает очень странной мыслью: ему это действительно важно. Не ради денег, не ради картинки, не ради отчета. Важно.

Крош срывается с сосны и начинает носиться над водой, над нами. Летает низко, резко, каркает как-то тревожно, зло. Как будто предупреждает.

У меня холодеет под ребрами.

— Андрей.

Он уже и сам смотрит на тучи. Там, за лесом, небо почернело окончательно, и оттуда тянет холодом и сыростью.

— Возвращаемся, — говорит он коротко.

Мы разворачиваемся. И в этот момент над озером бьет молния. Не где-то далеко, а прямо рядом. Свет режет по глазам так, что я на секунду слепну, а следующий удар грома приходит сразу, без паузы, — тяжелый, близкий, такой, что внутри все обрывается.

Я вздрагиваю, делаю шаг назад, и под ногой уходит мокрая земля. Сапог скользит, нога едет, руки летят в стороны.

Барский ловит меня в последний момент. Одной рукой за плечи, второй — за талию. Прижимает к себе резко.

— Стоять, — говорит он, и я замираю.

Дождь обрушивается сразу. Не начинается, а именно обрушивается. Крупный, тяжелый, ледяной. За секунду волосы липнут к лицу, платье намокает насквозь, ткань прилипает к ногам, и я понимаю, что сейчас выгляжу как мокрая курица в резиновых сапогах.

Крош орет где-то сверху. Барский смотрит на берег, на лес, на тропу, размазанную дождем в серое месиво. Я вижу, как он просчитывает варианты — быстро, жестко, без паники. Но в первый раз за все время я замечаю, что он напряжен по-настоящему. Плечи жесткие, челюсть сжата.

Плохо. Очень плохо. Потому что, если Барский перестал делать вид, что все под контролем, значит, у нас действительно проблемы.

Он снова смотрит на меня. Вода течет у него по лицу, рубашка прилипла к груди и плечам, глаза стали темнее и жестче.

— До машины не дойдем, — говорит он.

Я хочу спросить что-то еще, но не успеваю.

Молния бьет так близко, что воздух вокруг нас трескается. Я вскрикиваю и инстинктивно вжимаюсь в него.

И в ту же секунду где-то совсем рядом с треском ломается дерево.

Я дергаюсь всем телом.

Барский резко разворачивает меня и почти тащит вниз, под склон, закрывая собой от того, что с грохотом валится где-то за спиной.

Крош орет над нами так, что у меня внутри все сжимается в один ледяной ком.

— Не смотри назад, — говорит Андрей.

И вот теперь мне по-настоящему страшно.