Босс, это (не) интервью

Глава 6. Валерия

Запрыгиваю в такси и смотрю на часы. Пальцы не с первого раза попадают по ремню безопасности. Блин, могу опоздать.

— Побыстрее, пожалуйста, если можно. — говорю таксисту.

Ну как так можно? Сорок минут у зеркала потратить на выбор одежды? Лера, ты бьешь все рекорды. В какой момент твой внешний вид стал так много значить для тебя? Работа в первую очередь, помнишь?

А теперь осталось только опоздать для полного счастья, и дать Барскому повод упрекнуть меня в непрофессионализме.

Машина подъезжает к заводу ровно в 9.55, и у меня снова неприятно сжимается живот. Я набираю в легкие воздух и выхожу, поправляя сумку на плече, и поднимаю подбородок выше.

Никакой слабости, никакого прошлого.

Сегодня я здесь не девочка, которую можно поддеть одной фразой. Сегодня я здесь человек, который пришел сделать крутой материал. И если кому-то это не нравится, пусть идет в…свой шикарный кабинет.

Во дворе меня встречает представительный мужчина.

Конечно, разве Барский позволит себе снизойти до простой журналистки.

Мужчина представляется Виктором Аркадьевичем. Выглядит безупречно, но какой-то весь правильный, безэмоциональный. Интересно, он живой вообще? Может робот. От Барского чего угодно можно ожидать.

— Доброе утро, Валерия, — произносит он так, будто зачитывает начало протокола.

— Доброе утро.

— Прошу за мной.

Ну конечно. Ни тебе “рады видеть”, ни “как добрались”, ни даже минимальной попытки сделать вид, что заинтересованы в моей работе. Стерильность, вежливость и запах административного контроля.

Мы идем по двору, и он продолжает озвучивать инструкции. Говорит в каком-то идеальном темпе человека, который всю жизнь привык, что его слушают не потому, что интересно, а потому, что это часть работы.

Мне в руки ложится список правил и вопросов, маршрут, цеха, фамилии сотрудников, несколько заранее подготовленных тем.

— Это ориентировочные вопросы и правила хождения в границах завода, — говорит Виктор Аркадьевич. — Чтобы упростить вам работу на первом этапе.

Я смотрю на лист.

Потом на него.

— На первом этапе?

— Да. Для первичного понимания производства.

Я сдерживаюсь секунды две.

— А если мне захочется спросить что-то не из списка, у вас сигнализация сработает?

Он смотрит на меня спокойно и даже бровью не ведет.

— Если вы будете задавать вопросы по существу, проблем не возникнет.

— Какое облегчение.

Он делает вид, что не слышит сарказма. Или слышит, но считает, что реагировать на него ниже его административного достоинства.

— Сегодня Андрей Анатольевич в обходе участия не принимает, — сообщает он.

Вот эта фраза почему-то цепляет сильнее, чем должна.

Я перелистываю листок, будто мне безумно интересен шрифт.

— Правда? Как жаль.

— У него плотный график.

Ну да, я и не сомневалась. Какая замечательная причина, чтобы не встречаться. Но так даже лучше. Не будет отвлекать меня от моей работы.

Но внутри нарастает непонятное раздражение. То есть хлопнуть мне в лицо своим “не уверен, что могу доверить проект” время у него нашлось. А выйти сегодня — уже нет?

Прекрасно.

Типичный самодур.

Мы выходим в переход к первому цеху. Жарко становится еще до того, как за нами закрывается дверь. Воздух плотный, шум живой, все движется, гудит, работает. Вот это уже мне нравится. Тут не стекло и не пафосная мужская территория. Тут настоящее производство.

Я вдыхаю глубже. Это очень хорошо. Нужно внимательно присмотреться и найти все, что мне тут может пригодиться для фильма.

Виктор Аркадьевич что-то объясняет про этапы выдува канистр, про объемы, про линии, про поставки. Я слушаю вполуха и параллельно смотрю по сторонам.

На людей. На темп. На процесс. На то, кто работает спокойно, а кто косится на Виктора Аркадьевича. На то, где пластик идет гладко, а где у края линии лежит что-то явно не для показа.

Надо подойти поближе.

Я уже замечаю, что один из рабочих явно знает больше, чем готов рассказать при начальстве, когда над самой головой вдруг проносится черная тень.

Я рефлекторно вскидываю голову.

Ворон.

Огромный, лоснящийся, наглый, как будто он не просто птица, а владелец контрольного пакета акций завода.

Ворон делает круг, снижается и так нагло выдергивает у меня из руки ручку, что я на секунду просто не верю в происходящее.

— Эй!

Он садится на балку чуть в стороне и смотрит вниз, зажав мой трофей в клюве.

— Ну это верх наглости, — говорю я. — Верни мне ручку.

— Это Крош, ворон Андрея Анатольевича. И это его любимое развлечение. Вряд ли он отдаст сейчас ручку. В лучшем случае, притащит в кабинет.

Ворон склоняет голову.

— Не очень гостеприимно с твоей стороны. Это моя ручка. Она мне нужна. Верни ручку, пока я не решила, что ты отлично смотришься с яблоками.

Крош молчит.

Сволочь пернатая.

— Ясно, — говорю я. — Вы с Барским сговорились. Ничего, я учту и в следующий раз буду готова к дерзким птичьим выходкам.

И как будто по заказу за спиной раздается знакомый голос:

— Валерия. Простите, что задержался. Пройдемте в лабораторию.

Я разворачиваюсь слишком резко.

Барский стоит в нескольких шагах, уже без пиджака, в черной рубашке с закатанными рукавами. Выражение лица у него не то раздраженное, не то насмешливое, но взгляд сразу цепляет меня и уже не отпускает.

Вот, значит, как. Ну уж нет, я еще тут не закончила.

— Я бы хотела пройти цех до конца, пообщаться с рабочими, — сухо отвечаю. — Или общение тоже под запретом?

В глазах Барского мелькает то ли напряжение, то ли раздражение, но он держится вежливо.

— Сегодня в этом нет необходимости. Сегодня обзорная экскурсия для понимания масштабов и выстраивания концепции будущего фильма.

— Но мне показывают только верхушку айсберга.— пытаюсь возмутиться.

— И этого достаточно для первого дня.

— Для рекламного ролика, возможно.

Виктор Аркадьевич делает шаг к нам, явно собираясь вернуть разговор в унылое деловое русло.

— Андрей Анатолич, я как раз…

— Я сам, — рычит Барский.

И в этот момент рядом с нами что-то резко меняется. Сначала короткий крик, потом визг погрузчика, потом очень мерзкий звук металла.

Я поворачиваю голову и вижу, что большой стеллаж с канистрами качается.

На секунду все вокруг будто замедляется. Кто-то орет. Кто-то машет руками. Первая канистра падает вниз, за ней вторая, третья, и весь верхний ряд начинает ехать в сторону.

Я стою слишком близко. Это я понимаю сразу и слишком отчетливо.

Но сдвинуться не успеваю.

Меня дергают так резко, что из груди вырывается воздух. Чья-то рука жестко хватает меня за локоть, разворачивает, и в следующую секунду я уже врезаюсь лицом в чью-то грудь. Твердую, горячую, живую.

Барский.

Сверху грохочет пластик. Что-то валится на пол, катится, бьется. Шум стоит такой, что уши закладывает. А я стою, вжатая в него, и почему-то именно это чувствую отчетливее всего.

Его ладонь у меня между лопаток.

Вторая на локте. Ткань рубашки под пальцами.

Я чувствую запах чего-то чистого, теплого, мужского, с еле заметной горечью. И то, как меня вдруг, совершенно без предупреждения, бросает в жар.

С ног до головы. Так резко, будто меня окунули в чан с горячей водой.

Я поднимаю голову.

Он смотрит на меня сверху вниз. Настолько близко, что я вижу, как у него дергается мышца у виска и как быстро он дышит.

Не могу вымолвить ни слова. Пытаюсь сообразить, что происходит и как действовать дальше. Но Барский отпускает меня также резко, как схватил.

Отходит на полшага, разворачивается к Виктору и рявкает так, что даже я вздрагиваю:

— Какого хрена вы без касок?

Виктор Аркадьевич, кажется, в жизни не вздрагивает, но сейчас у него лицо чуть жестче обычного.

— Это первый проход, Андрей Анатолич. Мы не заходили в…

— Меня не интересует, куда вы “не заходили”, — обрывает Барский. — На производстве люди должны быть в касках. Все. Без исключений.

— Я понял.

— Отлично. Тогда сделайте так, чтобы техника безопасности впредь соблюдалась без «но».

В цехе еще гулко перекатываются по полу канистры, рабочие уже поднимают стеллаж, кто-то ругается на водителя погрузчика. А у меня в ушах все еще стучит кровь, и я до смешного остро чувствую, как горят щеки.

Горячее начало, ничего не скажешь.

Барский поворачивается ко мне. И уже в следующую секунду на лице у него совсем не та эмоция, которая была несколько секунд назад, а холодная вежливость.

Вот прямо нарочито.

— Вы не пострадали?

О, ну конечно. Давайте сделаем вид, что ничего не было. Или мне действительно показалось?

— Нет, — отвечаю я слишком быстро. — И я очень постараюсь не рассматривать этот инцидент, как покушение.

Уголок его рта дергается.

— Вы, как я вижу, в порядке.

— А вы, как я вижу, не очень этому рады.

Он прищуривается.

— У вас странная манера благодарить.

— У вас странная манера спасать.

— Зато эффективная.

— С этим не поспоришь. Хотя подача у вас, как всегда, хромает.

— А что не так с моей подачей?

Виктор Аркадьевич появляется из ниоткуда и протягивает мне каску. Белую. Чистую. Как издевательство.

Я беру ее и смотрю на Барского.

— Идеальная картинка не складывается, да?

— Это обычный рабочий момент. Это производство, Лера, а не прогулка по оранжерее.

Он смотрит еще секунду, потом отворачивается и кидает Виктору:

— Продолжим в лаборатории через десять минут. Пусть сначала здесь разберутся.

И уже делает шаг в сторону, когда я говорю:

— Зачем в лаборатории?

Он оборачивается.

— Что?

— Если вы все равно здесь, давайте сразу закроем все организационные моменты. Нам нужно обсудить проект, задачи, цели. То, что вам на самом деле нужно. А потом уже можно в лабораторию и куда прикажете.

Виктор Аркадьевич переводит взгляд с меня на Барского и обратно. Очень аккуратно, но я это замечаю.

Барский тоже.

— На завтра у нас запланировано интервью с директором завода, — говорит Виктор Аркадьевич.

— Отлично. Тогда давайте все обсудим сегодня. Например, после обеда. Или вы все еще не уверены, что мне можно доверять?

Тишина становится очень короткой и очень плотной.

У Андрея на скулах снова проступает то самое напряжение, которое я уже видела вчера. Похоже, он не любит, когда его планы кто-то меняет.

— Вы слишком торопитесь, — говорит он.

— А вы хотите растянуть радость общения на месяцы?

У Виктора Аркадьевича даже палец на папке замирает.

Барский смотрит на меня долго. И от его взгляда мне вдруг снова становится жарко, совершенно не к месту.

Потом он кивает.

Коротко.

— После обеда, — говорит он. — В три. У меня в кабинете.

Я сжимаю каску под мышкой чуть сильнее.

— Хорошо.

— И Савельева?

— Что?

— Постарайтесь больше не подвергать свою жизнь опасности.

Я улыбаюсь.

Очень мило. Очень спокойно.

— Вы волнуетесь за меня, Андрей Анатольевич? Я тронута.

У него в глазах на секунду вспыхивает что-то опасное. И именно в этот момент сверху, с балки, раздается знакомое карканье.

Я поднимаю голову.

Крош сидит там, и создается четкое ощущение, что он надо мой смеется. Но моей ручки в клюве уже нет.

— Вот же гад, — вырывается у меня.

— Осторожнее, — сухо говорит Барский. — Он обидчивый.

— Да? Видимо, берет пример с хозяина.

Виктор Аркадьевич кашляет в сторону. Не уверена, но, кажется, он только что едва не усмехнулся.

Барский смотрит наверх, потом снова на меня.

— В три, — повторяет он.

И уходит к мастерам, даже не дожидаясь ответа.

Я стою посреди цеха с каской, с бешеным пульсом, с жаром под кожей и с абсолютным пониманием, что после обеда все станет только хуже.

Глава 7. Андрей

Я возвращаюсь в кабинет со жгучим желанием уволить полцеха. Несколько секунд стою посреди кабинета, сжимая и разжимая кулаки, потом беру себя в руки и выбираю альтернативный вариант: просто смотрю в стену и считаю до десяти.

Внутри все ходит ходуном. Раздражение, злость, бессилие смешиваются в один вязкий ком под ребрами. Ну надо же было этому криворукому водителю погрузчика так накосячить. И выбрать для этого самый подходящий момент, когда по цеху ходит журналистка, которую я сам же и нанял.

Я очень вовремя оказался рядом. Успел выдернуть ее из-под удара. При одной только мысли об этом живот сжимается короткой судорогой, но я сразу отбрасываю эти мысли в сторону. Она тут ни при чем. Любого бы выдернул. А вот прижал бы не любого. Так, все. Проехали.

Я прохожу к столу и упираюсь ладонями в край столешницы. И Виктор Аркадьевич удружил. Как можно было водить по заводу человека без каски? Я стискиваю зубы, под рубашкой между лопаток снова натягивается тугая, горячая злость.

Без каски, мать вашу.

Какого черта вообще кто-то в цехе без каски? Мне теперь по каждому цеху лично ходить и проверять, кто во что одет? Или повесить над входом табличку: «Если вы не в каске, значит, вы уволены»?

Я выпрямляюсь, беру со стола телефон и уже собираюсь вызывать начальника участка, когда экран загорается входящим.

Мама.

Черт. Ну совсем не вовремя. Я смотрю на экран несколько секунд, чувствуя, как раздражение пульсирует в кончиках пальцев, но к ней это не относится. Выдыхаю и принимаю вызов.

— Да, мам.

Голос у меня выходит суше, чем хотелось бы. Я слышу это сам и сразу ощущаю короткий укол раздражения на себя.

— Андрюша, ты занят? — спрашивает мама.

И все. Одной этой интонации хватает, чтобы внутри немного отпустило. Я откидываюсь в кресле, закрываю глаза на секунду и чувствую, как плечи опускаются.

— Уже нет. Что случилось?

— Ничего не случилось, не пугайся. Я просто хотела спросить, ты когда к нам приедешь? Мы с папой уже соскучились.

Я невольно выдыхаю чуть тише, чем обычно.

— В воскресенье не смогу, мам. Давай в пятницу?

— Хорошо, — она делает короткую паузу, и я уже понимаю, куда сейчас свернет разговор. — Ты с Олечкой приедешь? Мы с папой будем рады.

Я закрываю глаза и медленно провожу пальцами по переносице, растирая напряжение, которое разлилось под кожей. Олечка. Мы расстались два месяца назад, а маме я так и не сказал. Не хочу я все это объяснять. Не хочу слушать ее вздохи, осторожные вопросы и это обязательное материнское «А я сразу чувствовала, что что-то не так».

— Мам, у нее проект, — говорю я ровно, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Она занята.

— Опять проект? — в голосе мамы появляется легкая грусть. — Вы оба все время занятые. Когда уже…

— Мам, — перебиваю я мягко, но сразу, пока она не разогналась. — Я приеду один. Хорошо?

На том конце короткая тишина. Она у меня лучшая. Давить не будет.

— Хорошо, сынок. В пятницу тогда?

— Да.

— Ладно, ждем. И береги себя.

Я усмехаюсь уголком рта, хотя она этого не видит.

— Берегу.

— Вот и молодец.

Она отключается, а я еще несколько секунд держу телефон в руке, глядя на потухший экран. С Ольгой мы расстались не потому, что «не сошлись характерами» и не потому, что кто-то из нас «остыл». Я такие формулировки терпеть не могу. Они для людей, которые любят красиво прятать дерьмо под мягкие слова.

Оля меня предала. Точка.

И больше я об этом думать не хочу. Особенно сейчас, когда у меня и без этого в голове слишком много лишнего.

Я кладу телефон на стол и в этот момент слышу знакомое хлопанье крыльев.

Крош.

Он влетает через приоткрытое окно, делает круг под потолком, садится на шкаф, потом спрыгивает на стол и с победным видом кладет передо мной ручку.

Тонкую, синюю, с серебристой вставкой и логотипом редакции.

Я смотрю на нее, а потом на Кроша. Он тоже смотрит на меня своим блестящим черным глазом, наклонив голову набок, и у меня абсолютно четкое ощущение, что эта пернатая шпана сейчас ухмыляется.

— Ты издеваешься? — спрашиваю я.

Крош переступает лапами и важно каркает. Коротко, гортанно, с явным удовольствием.

— Нет. Даже не начинай.

Я беру ручку двумя пальцами и швыряю ее в мусорную корзину. Крош провожает ее взглядом, потом молча спрыгивает вниз, ковыряется в корзине секунды три, выуживает ручку обратно и с торжественным видом снова кладет ее на стол. Рядом с ноутбуком. Очень аккуратно.

Я медленно выдыхаю сквозь зубы.

— Ты сейчас серьезно? Зачем она мне?

Крош каркает.

— Я не собираюсь хранить у себя ее ручку.

Кар.

— Это вообще ничего не значит.

Кар.

— И нет, я не буду ей лично ее возвращать.

На слове «лично» я осекаюсь сам, потому что это прозвучало как-то подозрительно адресно. Крош наклоняет голову и смотрит на меня с видом заговорщика.

Я беру ручку и на этот раз убираю в верхний ящик стола.

— Все. Доволен?

Крош издает короткий гортанный звук, который можно трактовать как угодно. Я предпочитаю трактовать его как согласие.

— Отстань.

В дверь стучат.

— Да.

Входит Виктор Аркадьевич. И по его виду сразу понятно, что хороших новостей можно не ждать. Ну давай, расскажи мне, как все сложно.

— Андрей Анатолич, — начинает он.

— Говорите.

Он делает шаг вперед, но не садится.

— Савельеву я проводил до столовой. Но у меня…

Он замолкает, подбирая слова. Я молчу тоже. Пусть соберется.

— Я хотел еще раз вернуться к вопросу о выборе журналиста для этого проекта, — говорит он наконец.

— Зря. Но раз уж вернулись, продолжайте.

Он не реагирует на сарказм. Никогда не реагирует.

— Она неудобная, — говорит он тихо, почти доверительно.

— Наблюдательное замечание.

— Она смотрит не туда, куда ее ведут. Слушает не то, что ей говорят, а то, что между слов. И задает вопросы так, будто уже заранее уверена, что где-то ее пытаются обмануть.

Он снова делает паузу, и я чувствую, куда он клонит.

— И фильм у нее получится совсем не тот, который мы закладывали изначально.

Я откидываюсь на спинку кресла и смотрю на него в упор.

— А какой вы закладывали, Виктор Аркадьевич?

— Управляемый.

Он говорит это без тени сомнения.

— Андрей Анатольевич, я сейчас не спорю ради спора. Я говорю о рисках. Она сует нос туда, куда не нужно. Если дать ей слишком много свободы, она снимет не витрину, а то, что обычно в нее не включают. И никто не знает, как это потом аукнется. Для переговоров, для партнеров, для имиджа.

Я медленно сцепляю пальцы на животе. Да. Именно это она и сделает. И именно поэтому мне, черт возьми, интересно. Потому что все остальные снимут красивую дохлую открытку. Чистую, безопасную, стерильную. А она может сделать по-настоящему. Живой фильм. Опасно живой, но настоящий.