Босс, это (не) интервью

Глава 8. Валерия

Из цеха я выхожу в полной уверенности, что все под контролем. Подрагивание пальцев, пересохшее горло, горячая волна под ребрами — не считается. Я этого просто не замечаю..

Это был не страх и не шок. Хуже.

Я до сих пор помню его руку у меня на спине, рубашку под пальцами, слишком горячее дыхание. И тот момент, когда все вокруг вдруг исчезло. Осталась только черная ткань, горьковатый запах одеколона и бешеный пульс.

Черт.

Виктор Аркадьевич провожаем меня до столовой и уходит. Я быстро прохожу мимо столиков, сворачиваю в туалет, захлопываю за собой дверь и только тогда позволяю себе нормально выдохнуть.

Точнее, пытаюсь. Воздух все равно как будто застревает в груди. Я подхожу к раковине, открываю воду и подставляю ладони под холодную струю. Потом запястья. Из зеркала на меня смотрит женщина, которая очень старается выглядеть собранной. Пока выходит так себе. Щеки горят, глаза какие-то слишком яркие.

— Ну и что это было? — спрашиваю я у себя вполголоса.

Отражение, как всегда, предательски молчит. Я упираюсь ладонями в край раковины и закрываю глаза.

Да что со мной не так? Это был не поцелуй, не признание и не конец света. Меня просто выдернули из-под канистр. Тогда почему внутри до сих пор так коротит?

— Соберись, — говорю я себе уже жестче. — Просто соберись.

Открываю глаза, беру бумажное полотенце, промокаю руки. В три идти к нему в кабинет нельзя. Нельзя ни в коем случае. Нельзя, чтобы он заметил все это. То, что меня выбило из колеи. То, что меня шатает, что я до сих пор слишком остро помню, как он меня держал.

Нет уж. Этого удовольствия я ему не доставлю.

Я достаю телефон и несколько секунд просто смотрю в экран. Потом быстро набираю сообщение, пока не передумала.

«Андрей Анатольевич, меня не ждите. Планы изменились. Буду у вас завтра в 9.00». Смотрю на текст.

Сухо. Нормально. По делу.

Без объяснений и без шанса почувствовать себя победителем.

Отправляю.

Теперь можно выдохнуть и поехать готовиться к завтрашнему дню.

В редакцию я приезжаю через сорок минут, и к этому моменту злость внутри уже не кипит, а оседает тяжелым слоем по краям.

У нас, как всегда, аврал. Шумно, тесно, кто-то орет, кто-то бежит, кто-то уже ненавидит мир и дедлайн.

На входе Мишка из новостей чуть не врезается в меня с кофе.

— О, Савельева. Ты чего такая?

— Какая?

Он смотрит внимательнее.

— Как будто тебе сначала повысили зарплату, а потом сказали, что это была шутка.

— Примерно так и было.

— Жутко. Сочувствую.

— Очень своевременно.

Я прохожу дальше, бросаю сумку на стул и понимаю, что нужную папку вообще не взяла. Хватаю флешку и понимаю, что не моя. Открываю ноутбук и секунд десять просто смотрю в экран, не понимая, зачем села.

Очень профессионально, Лера. Просто блеск.

В дальнем углу орет монтажер:

— Я не волшебник! Если звук умер, я его не воскрешу!

Катя-корректор шипит кому-то за перегородкой:

— Еще раз напишешь “в течении” — и я тебя придушу.

Женька из фото отдела машет мне рукой. Я машу в ответ, потом дважды открываю не тот файл, потом наливаю себе кофе и делаю слишком большой глоток. Горячо.

Все просто замечательно. Нужно работать. Нужно перестать вспоминать, как у Барского дернулась мышца у виска, когда он на меня смотрел сверху вниз.

Хватит. Работа прежде всего.

Я открываю заметки и пишу:

Проект Барского.

Цели.

Завод.

Маршрут.

Что скрывают.

Что хочет спрятать.

Что делает сам.

На последней строчке замираю.

— Ну что, — раздается рядом знакомый голос. — Живая?

Я поднимаю глаза.

Вадим Лысенков.

Ну, конечно. Куда ж без тебя.

Он стоит с кофе, в идеально сидящей рубашке, свежий, гладкий, собранный и до отвращения уместный.

— Смотря для кого, — отвечаю я.

— Для начала для нового отдела.

Я откидываюсь на спинку стула.

— Ты сейчас хочешь поговорить об этом или просто мимо проходил?

Он вежливо улыбается. Почти по-дружески.

— Я вообще-то хотел по-человечески спросить, как у тебя дела с твоим новым проектом.

— Замечательно. Великолепно. Выбирай любое.

— То есть сложно.

— То есть не твое дело.

Он делает глоток кофе и,конечно, не уходит. Такие, как Вадим, никогда не уходят вовремя. Они чувствуют, где у человека болит, и считают это приглашением к беседе.

— Семеныч сегодня на взводе, — говорит он. — Видимо, инвесторы опять хотят все и сразу.

— Какой неожиданный вывод.

— Я серьезно. Под такие истории им нужен человек с холодной головой.

Я медленно перевожу на него взгляд.

Вот. На-ча-лось.

— Спасибо, Вадим. Всегда приятно, когда коллега готов поддержать.

Он ставит кружку на край моего стола. И уже за одно это хочется ткнуть его этой кружкой в лоб.

— Лер, ты во многом сильна, спору нет. Но с большими заказчиками иногда надо не давить, а держать дистанцию. Не реагировать на каждый выпад. Не принимать все так близко.

Я смотрю на него секунды три.

Потом очень спокойно спрашиваю:

— Ты сейчас откуда это все знаешь? Из личного опыта или из методички “как звучать умно, когда тебя не спрашивали”?

У него дергается щека. Совсем чуть-чуть.

Попала.

— Я к тому, что в таких проектах важна управляемость.

— А. Вот оно что.

— Что?

— Ты уже мысленно себя назначил.

— Я мысленно себя не назначаю, — говорит он и снова улыбается той самой мягкой улыбкой, от которой хочется отмыться. — Я просто понимаю, как устроены такие решения.

— Да? А я вот понимаю, как устроены такие разговоры. Обычно их заводят люди, которым очень хочется заранее занять место повыше.

Он наклоняет голову.

— Ты сегодня нервная.

И вот именно это хуже всего.

Не “злая”, “резкая”, “уставшая”. Нервная.

Как будто он видит. Как будто Барский тоже видел.

У меня под кожей мгновенно вспыхивает злость: на Вадима, на себя, на этот чертов день, на проклятый цех, на канистры, на Барского, на его руки, на собственное дурацкое тело, которое решило запомнить все слишком подробно.

— А ты сегодня сохранился с утра, — говорю я. — Я бы на твоем месте уже давно этот разговор закончила.

Он чуть прищуривается.

— Ладно. Не кипятись.

— Исчезни.

— Только не обижайся потом, если инвесторы выберут не талант, а стабильность.

— Только не перепутай стабильность с унынием, Вадим.

Он берет свою кружку и наконец уходит.

Я смотрю ему вслед и с таким усилием сдерживаюсь, что начинает болеть челюсть.

— Мразь, — говорю себе под нос.

— Кто? — высовывается из-за монитора Катя.

— Все, — отвечаю я.

Она кивает.

— Аргументированно. Люблю, когда позиция четкая.

Я беру телефон и проверяю, не ответил ли Барский. Ничего.

И почему-то это раздражает отдельно.

То есть сообщение он прочитал и просто решил промолчать. Великолепный, взрослый, чрезвычайно воспитанный человек.

Я бросаю телефон на стол чуть сильнее, чем надо.

Работать. Надо работать.

Я открываю чистый документ и начинаю писать вопросы к завтрашнему интервью.

Почему вам так важно контролировать все лично?

Нет, это пока рано.

Удалить.

Почему вы выбрали именно формат фильма, а не стандартную презентацию?

Нормально.

Что вы хотите скрыть за идеальной картинкой завода?

Нет, это уже не вопрос, а попытка воткнуть вилку в розетку.

Удалить.

Что для вас в этом проекте важнее — правда или управляемость?

Я замираю над этой строчкой.

Вот это уже ближе.

Потом открываю вкладку с заметками по новому отделу, с требованиями, с идеями, с тем, чего мне не хватает в портфолио, и впервые за день начинаю дышать чуть ровнее.

Потому что вот оно. Вот зачем все это.

Не Барский, не его кабинет, не эта дурацкая физика, которая случается со мной рядом с ним. А проект. Фильм. Шанс. Мой шанс.

К вечеру редакция чуть выдыхается. Не успокаивается, но хотя бы перестает орать на полной громкости. Я понимаю, что здесь уже не соберусь, забираю ноутбук и еду домой.

Дома я первым делом скидываю туфли, распускаю волосы и снова зависаю перед зеркалом.

Ничего не видно. И слава богу.

Я умываюсь, переодеваюсь в футболку и домашние штаны, сажусь за стол, открываю ноутбук и раскладываю перед собой блокнот, телефон, ручку.

Вопросы постепенно собираются во внятную структуру. Не идеальную, но уже рабочую. Я пишу, вычеркиваю, переставляю местами, снова возвращаю.

Завод.

Фильм.

Социальные проекты.

Реальные цели.

Что он хочет показать.

Что он боится показать.

На слове “боится” я снова останавливаюсь. Потом медленно выдыхаю и исправляю на:

Что предпочитает не афишировать.

Так лучше, точнее.

За окном темнеет. На кухне тихо щелкает чайник. Телефон молчит. Барский тоже молчит. И это, наверное, к лучшему.

Я закрываю ноутбук, подхожу к зеркалу еще раз и распускаю волосы.

Смотрю на себя еще раз. Уже гораздо спокойнее. Уже без этого дурацкого жара под кожей.

Почти.

— Завтра, — говорю я своему отражению. — Я разорву тебя, Барский.

Глава 9. Валерия

Сегодня я собралась на удивление быстро.

День будет понятный и пройдет по моим правилам. Я задаю вопросы — он отвечает. Никаких неожиданностей. Я в своем мире, где все управляемо, предсказуемо и подчинено одной цели: взять интервью и получить крутой материал.

Я надеваю платье, в котором мужчины обычно делают одну и ту же ошибку: расслабляются раньше времени. На ноги босоножки на высоком каблуке. Я люблю так делать перед острыми интервью. Это сбивает собеседника: он видит девушку в платьице и на шпильках, расслабляется, перестает ждать подвоха. А потом я начинаю задавать вопросы. И вот тут обычно начинается самое интересное.

Перед зеркалом я задерживаюсь на пару секунд дольше, чем нужно. Платье сидит идеально. Волосы распущены. Сережки маленькие, но заметные. Я не стараюсь ему понравиться, я просто работаю. И выгляжу так, чтобы это помогало работе.

На завод я приезжаю вовремя. В 9.00 уже стою в приемной Барского.

Настрой боевой. В сумке блокнот, ручка, диктофон и список вопросов. Хороших, выверенных вопросов. Я перечитывала их сегодня утром три раза и каждый раз улыбалась. Посмотрим на его реакцию. Посмотрим, как он будет выкручиваться.

У меня даже дыхание перехватывает от предвкушения. Собеседник, блокнот и диктофон — это моя стихия. Здесь я не теряюсь, не краснею, не вспоминаю школьные обиды. Здесь я профи. Сегодня у Барского шансов нет.

Секретарь поднимает на меня глаза.

— Валерия? Проходите, Андрей Анатольевич вас ждет.

Я поправляю сумку на плече, киваю и захожу.

Кабинет встречает меня запахом кофе и бумаги. Андрей стоит у окна. На подоконнике, боком ко мне, сидит Крош и смотрит в стекло с видом уставшего начальника отдела кадров.

Рядом с диваном стоят две пары резиновых сапог. Черные, высокие, блестящие, видимо, совсем новые.

Я смотрю на сапоги. Потом на Барского. Потом снова на сапоги. Внутри закрадывается смутное сомнение. Зачем здесь резиновые сапоги? В каком-то цехе прорвала трубу, и он мне хочет показать потоп?

— Доброе утро, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Начнем интервью?

Он оборачивается.

— Доброе. Обязательно начнем. Но не здесь.

Медленно поправляю сумку на плече.

— В смысле, не здесь? А где?

Моя уверенность в сегодняшнем дне рассыпается на молекулы. Я не люблю сюрпризы. Не люблю, когда планы меняются в последнюю секунду. Я готовилась к кабинету, к столу, к диктофону между нами.

— Мы едем в Ворсму, — говорит он спокойно, как будто я и сама должна была об этом догадаться.

— Куда, простите?

— В Ворсму.

Я смотрю на него. Он смотрит на меня. Крош на подоконнике коротко каркает, с явным злорадством.

— Барский, вы издеваетесь? Мы так не договаривались. Зачем мне Ворсма?

Он отходит от окна и останавливается напротив. Руки в карманах брюк. Уверенное и чуть насмешливое выражение лица, как у человека, который уже все решил.

— Моя компания — это не только завод и моторные масла.

— Да, еще спонсорство детского клуба самбо, фестиваль народных промыслов и… — я замолкаю, потому что до меня доходит. — Вы что, хотите отвезти меня туда? Сейчас?

— А почему нет?

— Потому что у нас сегодня интервью. Потому что я готовилась. Потому что я, черт возьми, не в той обуви!

Он опускает взгляд на мои босоножки, потом поднимает обратно. Лицо у него при этом такое, будто он только что услышал очень смешную шутку, но смеяться не будет из принципа.

— Это поправимо. Примерьте сапоги.

— Эти? Категорически нет.

— Там грязно. И, скорее всего, будет дождь.

— Я не поеду.

Он молчит и смотрит прямо на меня. Я понимаю, что он совершенно спокоен, потому что знает: я поеду.

Вот же гад.

Крош спрыгивает с подоконника, перелетает на спинку кресла и садится там, как маленький черный директор на оперативке.

— Вы хорошо осведомлены о наших проектах, — говорит Барский.

— Это моя работа.

— Тем лучше. Значит, ты справишься.

Я замираю на секунду. Ты. Мы перешли на «ты»? С какого перепугу?

— Мы перешли на «ты»? — переспрашиваю я вслух.

— Да брось, — он пожимает плечами, как будто это вообще не тема для разговора. — Зачем все эти условности? Будь проще, Лер. Тем более на природе. Переобувайся.

Я смотрю на резиновые сапоги. Потом на свои босоножки. Потом на Барского.

— В это? Ну уж нет. Обойдусь как-нибудь.

— Хорошо. Возьмем с собой.

Он поднимает сапоги одной рукой и направляется к выходу.

— Даже не думай! Они сорок пятого размера, а у меня тридцать восьмой.

— Не преувеличивай, они сорок первого. Не на много больше.

Я хочу топать ногами. Хочу орать, что так не честно, что у меня был план, что я не для того готовилась, чтобы сейчас ехать черт знает куда в резиновых сапогах на босую ногу.

Вместо этого я просто набираю воздух в легкие и медленно выдыхаю.

— То есть интервью отменяется?

— Ни в коем случае, — он говорит это так спокойно и так уверенно, что я почти ему верю. — У нас будет больше часа в машине и на месте. Просто не за столом, а во время прогулки.

Крош каркает. Я готова поклясться, что он смеется.

Машина у Барского большая, черная и пахнет кожей. Я сажусь на заднее сиденье. Пусть будет дистанция.

Крош сидит в переноске, которая пристегнута ремнем к заднему креслу. Переноска открыта, он может вылезти, но почему-то сидит и сверлит меня взглядом.

— И зачем он с нами? — спрашиваю я.

— Мы едем на природу, это его стихия, — отвечает Барский, не оборачиваясь.

— На деловые встречи тоже с собой берешь?

— Не беру. Но здесь он может быть полезен.

Я решаю не спрашивать, в чем именно заключается полезность ворона на фестивале народных промыслов. Боюсь, что ответ мне не понравится.

Первые десять минут я злюсь. Сижу, сложив руки на груди, и смотрю в окно. За стеклом проплывают дома, светофоры, какие-то машины. Я перебираю в голове список вопросов, которые готовила, и понимаю, что половина из них в машине не сработает. Вопросы про завод, про управление, про контроль будут звучать глупо, когда мы едем за город с вороном в переноске.

Я закрываю глаза. Надо собраться. Надо взять себя в руки.

— Лер, — говорит он через несколько минут. — Хватит дуться. Тебе же самой интересно, чем я еще занимаюсь.

— Мне интересна моя работа.

— Вот и работай.

Я открываю глаза. Смотрю на его затылок, на плечи, на руку, лежащую на рычаге коробки передач. Потом достаю диктофон и включаю его.

— Андрей Барский, вы часто берете журналистов в заложники?

Он смеется. Я вижу это в зеркале заднего вида.

— В первый раз.

— И как вам?

— Посмотрим.

Крош в переноске каркает. Я поворачиваюсь к нему.

— Тебя не спрашивали.

Он каркает снова и вылезает из переноски. Перебирается на спинку переднего сиденья, садится там и смотрит на меня сверху вниз.

— Он будет так делать всю дорогу? — спрашиваю я.

— Скорее всего.

— Прекрасно.

Я откидываюсь на спинку сиденья. Платье задирается чуть выше колена, я одергиваю его и думаю о том, что через час буду ходить по грязи на десятисантиметровых каблуках. Или надену эти дурацкие сапоги. И буду выглядеть как в анекдоте: платье от кутюр, ноги в резиновых сапогах.

Город остается позади. За окном проносятся поля, деревья, небольшие деревеньки.

— Во сколько мы вернемся? — спрашиваю я.

— Все в твоих руках. Может, тебе так понравится, что решишь остаться до утра. — улыбается Барский.

— Не дождешься.

Крош каркает.

— Смейся-смейся, — говорю я ворону. — Я тебе припомню.

Мы въезжаем в лес. Дорога становится уже, асфальт сменяется грунтовкой. Машину начинает потряхивать. Я вцепляюсь в сиденье, потому что на этих каблуках даже сидеть на кочках — отдельное удовольствие.

— Мы скоро приедем? — спрашиваю я.

— Через пять минут.

— Слава богу.

Крош перелетает с переднего сиденья на подголовник моего кресла. Я чувствую, как его когти скребут кожзам прямо у моего уха.

— Сядь нормально! — говорю я.

Он не садится. Он наклоняет голову и заглядывает мне в лицо. В упор.

— Он оценивает, — спокойно говорит Андрей.

— Кого?

— Тебя. Он так делает, когда решает, хороший человек или нет.

— И как, хороший?

Крош каркает. Коротко, как будто говорит «посмотрим».

— Так я и думала, — вздыхаю я.

Машина останавливается. Я выглядываю в окно. Вокруг лес, поляна, несколько деревянных домиков. Вдалеке что-то строят — стучат молотки, перекликаются люди.

— Приехали, — говорит Андрей и выключает двигатель.

Я сижу еще секунду, собираясь с духом. Потом открываю дверь. Выхожу и сразу по щиколотку проваливаюсь в мягкую, но абсолютно реальную грязь.

— Черт! — говорю я, балансируя на одной ноге.

Крош вылетает из машины следом, делает круг и садится на крышу. Я готова поклясться, что он злорадствует.

Андрей подходит ко мне, достает из багажника сапоги и молча ставит их передо мной.

— Я их не надену, — говорю я.

— Дело твое, — он пожимает плечами и идет вперед, даже не оборачиваясь.

Я смотрю на его спину, на свою правую туфлю, которая теперь напоминает шоколадный эклер. Потом перевожу взгляд на сапоги. Черные, резиновые, совершенно уродские.

Крош каркает. Кажется, он говорит: «Я же предупреждал».

Я медленно выдыхаю.

— Ну все, — говорю я себе. — Приехали.

Сапоги велики. Пальцы внутри болтаются, пятка ерзает, но это лучше, чем убивать туфли в первый же час.

Я забираю из машины сумку, вздыхаю и иду за Барским.

Крош сидит на капоте и ждет.

— Проводишь? — спрашиваю я его.

Он каркает и взлетает в сторону леса.

— Барский! — кричу я. — Твой ворон сбежал!

— Он знает дорогу, — доносится из-за деревьев.

Я смотрю на свои резиновые ноги, на лес, на небо и иду вперед.

Потому что работа есть работа.

И потому что этот чертов фестиваль, этот чертов Барский и эта чертова птица еще узнают, с кем связались

Глава 10. Валерия

Я с трудом догоняю Барского. Сапоги слетают и это раздражает. Но еще больше меня раздражает Барский.

Он идет впереди по деревянному настилу между павильонами, кивает людям, бросает короткие фразы, что-то спрашивает на ходу, где-то тормозит на секунду, где-то тут же принимает решение. И мне постепенно становится очень неудобно от одной простой мысли: его здесь реально уважают.

Не боятся, не делают вид и даже не изображают деятельную любовь к начальству. Они его уважают. Это видно по мелочам. По тому, как к нему подходят без суеты. По тому, как слушают. По тому, что он никого не строит ради красивого эффекта, а говорит по делу и сразу в точку.

Я иду следом, стараясь не смотреть на него слишком внимательно. Получается плохо.

У дальнего навеса двое мужиков спорят из-за разгрузки досок. Андрей подходит, смотрит секунд пять, задает два вопроса и решает все за полминуты, не повышая голоса. Один уходит звонить, второй уже тащит рулетку.

— Слушай, а это сюда не встанет, — говорит ему кто-то из рабочих.

— Встанет, если ты посмотришь с другой стороны. Попробуй повертеть, переверни, наконец, — отвечает Андрей.

И самое противное, тот не обижается. Усмехается и идет делать.

Я замедляю шаг. Что-то у меня не сходится.

В кабинете он выглядит человеком, который всегда прав, всегда главный и слушает других только из вежливости. Если вообще слушает. А здесь у него даже глаза другие. Жесткие, да. Но живые. И когда он смотрит на всю эту стройку, настилы, столбы, озеро, людей с ящиками и мотками проводов, у него взгляд человека, которому это все по-настоящему нравится.

Упс. А это уже неприятное открытие. Не такой уж он самодовольный самодур, как мне хотелось думать.

Я тут же одергиваю себя. Стоп, Лера, соберись. Сейчас еще начни его уважать, потом искать оправдания и подсвечивать его поступки с лучшей стороны. В этом случае можно сразу увольняться в связи с профнепригодностью.

— Андрей Анатольевич, — говорю я ровно, когда он наконец останавливается у длинного резного стола под навесом. — Если экскурсионная часть окончена, я бы хотела приступить к интервью.

Он переводит на меня взгляд.

— Тебе не нравится прогулка на свежем воздухе? Странно. В школе, насколько я помню, ты любила походы.

— Это не имеет значения. Я на работе и предпочла бы приступить к своим непосредственным обязанностям.

Уголок его рта дергается.

— Ох, как все серьезно. Ну тогда садись. У тебя есть целый час, чтобы спросить меня обо всем, что тебя интересует. И я не женат, если что.

— Вот это меня абсолютно не интересует. Ты не в моем вкусе, Барский.