Аутентичный комментарий к роману в стихах А. С. Пушкина «Евгений Онегин»

Пушкин как основоположник современной литературы и лидер революционных настроений

«Самое достоинство стиха (Пушкина), легко удерживаемого в памяти,

содействовало распространению кощунственных и революционных идей»

Д. И. Завалишин [А. С. Пушкин, 509]

Литература превратилась в рукописные пасквили на правительство.

Очищать русскую литературу есть чистить нужники и зависеть – от полиции

А. С. Пушкин

«Как это странно! Начатая самым светлым, самым жизнерадостным из новых гениев,

русская поэзия сделалась поэзией мрака, самоистязания, жалости, страха смерти…

Безнадежный мистицизм Лермонтова и Гоголя; бездонный, черный колодец

Достоевского – только ряд ступеней, по которым мы сходили

все ниже и ниже, в «страну тени смертной»

Д. С. Мережковский [Мережковский-1991, 157]

Согласно Толковому словарю Ушакова, филология – это «совокупность наук, изучающих культуру народа, выраженную в языке и литературном творчестве». Предположение о том, что литературные произведения не должны быть понимаемы однозначно, антинаучно. Оно сводит глубину авторского замысла, высоту эстетического восприятия и богатство эмоциональной рефлексии литературного шедевра к примитивному и пустому гедонистическому переживанию. Превращает его в средство развлечения и занятия досуга. И поэтому в данном исследовании мы придерживаемся подхода, который великолепно постулировал литературовед Александр Павлович Скафтымов: «Признать законность произвола в понимании художественных произведений значило бы уничтожить их фактичность перед наукой. Всякая наука, вместо знания о фактах, должна была бы превратиться в перечень мнений о фактах. Нужна ли такая наука?!» [Скафтымов, 175].

Творчество Александра Сергеевича Пушкина характеризуется исключительно высокой точностью и мелодичностью, которые вместе составляют уникальную гремучую смесь. Великий поэт потратил свою короткую жизнь на то, чтобы одарить человечество плодами своего гения [Летопись-II, 67]. Ведь «для того, чтобы обеспечить наружную лёгкость своих прелестных стихов он часами мучался над ними, и почти в каждом слове было бесчисленное множество помарок» [Пушкин-1974, 104]. Иному читателю следует осознать, что Александр Сергеевич Пушкин творил не для того, чтобы мы сейчас по примеру Тани «смотрели и не видели» [7, LIII], и пытались своё непонимание отдать на откуп субъективизму. Поэтому любые попытки произвольного толкования применительно к его творчеству должны быть решительно отвергнуты. И вместо того, чтобы убаюкивать себя бестолковыми утешениями в стиле «у каждого своя Татьяна», необходимо потратить усилия на то, чтобы выяснить, какой, собственно, она была задумана. А заодно извлечь максимальную пользу из литературного сокровища под названием роман в стихах «Евгений Онегин». Разумеется, после этого никто не волен ограничивать у читателя широту его субъективного восприятия.

Человечество как вид разумный по эволюционным меркам только что родилось. Наш мозг десятки миллионов лет формировался для решения биологических задач выживания, других до недавнего времени просто не было. В результате наш самый энергозатратный орган не способен полноценно функционировать более трёх часов в день, более получаса кряду. Люди по факту рождения имеют оригинальную конструкцию мозга, которая по нейрональной массе отдельных своих 309 структур отличается от окружающих количественно (как исследовано, до 50 раз), а иногда даже качественно. Всё это приводит к тому, что люди друг друга, как правило, не понимают. А литературные шедевры, вооружившись своим субъективным восприятием, превращают не в инструмент развития, а в яблоко раздора.

Поскольку индивидуальная изменчивость мозга кратно выше групповой, это ставит крест на любых националистических идеях и приводит нас к пониманию, что объединять и учить эффективному и плодотворному взаимодействию нужно не столько народы, сколько личности. Разделение общества людей на национальные государства произошло всего несколько веков назад и даже в этом смысле достаточно условно. Тем не менее, тщательно охраняя эту обособленность, необходимо на здоровых началах старательно консолидировать популяцию, рассматривать её как единый цельный организм. Пушкин предлагал сделать это на основе возвышенных поэтизированных чувств и глубоких мыслей. Запечатление социальных инстинктов происходит в раннем детстве, поэтому вести такую работу нужно с самого раннего возраста, уместного для этих целей. И с благодарностью вспоминая Скафтымова, мы просто обязаны превратить, наконец, литературу в эффективный рабочий инструмент консолидации нашей разрозненной популяции. Такую возможность предоставил нам наш великий литературный гений.

Учитель Пушкина Константин Николаевич Батюшков (1787—1855) писал: «В Москве, прелестнейшей, величайшей в мире столицы, построенной величайшим народом на приятнейшем месте, которая является вывеской нашего отечества (с которой некоторые иностранцы прощаются со слезами), все хотят прослыть иностранцами, картавят и кривляются» [Батюшков, 388—389]. Незадолго до своей смерти Белинский в открытом письме Гоголю утверждал: «Ей (России) нужны не проповеди, не молитвы, а пробуждение в народе чувства человеческого достоинства, права и законы, сообразные не с учением церкви, а со здравым смыслом и справедливостью, и строгое, по возможности, их выполнение. А вместо этого она представляет собою ужасное зрелище… страны, где нет не только никаких гарантий для личности, чести и собственности, но нет даже и полицейского порядка, а есть только огромные корпорации разных служебных воров и грабителей» [Белинский-1952]. Огромная страна, в которой 1,5% танцующего на балах населения паразитировала на 80% прозябающих в своих землянках полурабах и которая ничтоже сумняшися меняла стратегическое сырьё на косметические безделушки и прихотливые обеды для бездельников, неизбежно скатывалась в социальный, культурный и политический тупик. Возникший вакуум власти, образования, культуры и производства исторически стереотипно пытались занять те же силы, которые терзали страну начиная как минимум с эпохи Смутного времени начала XVII века.

Разумеется, способная к абстрактной мыслительной деятельности, знакомая с европейскими культурными веяниями, наслышанная о революциях в Европе (Греции, Испании, Франции) и при этом не обременённая избыточными обязанностями определённая часть российского общества сделала идею политического переустройства своей повесткой. Вот и исключительная творческая одарённость, прекрасная память, обострённое на фоне бытовой беспомощности чувство справедливости вольнодумца Пушкина изливались прекрасными и точными вольнолюбивыми рифмами, которые в условиях жёсткой цензуры приходилось, очевидно, зашифровывать. Об этом гениально сказано в его стихотворении «Поэт» 1827 года.

По свидетельству декабриста Д. И. Завалишина, «самое достоинство стиха (Пушкина), легко удерживаемого в памяти, содействовало распространению кощунственных и революционных идей» [А. С. Пушкин, 509] [ср. Летопись-II, 139]. Практически вся молодёжь начала 30—х годов XIX века за Музой Пушкина «буйно волочилась» [8, III]. Его произведения «многие твердят наизусть и бредят ими, и корни этой заразы нелегко уничтожить» [Литературный]. Оказывается, «в то время не было сколько—нибудь грамотного прапорщика в армии, который не знал бы их наизусть» [Пушкин-1974, 365], даже ненапечатанные. Его гениальные стихи «все тузы Московские читали с удовольствием» [Штрайх, 32]. Крестьяне в своих неумелых стихах воспевали поэта как борца за свободу и справедливость [см. например Сельский-1900-20]. Пушкин в сожжённой десятой главе упоминал о том, что «меланхолический» Якушкин [Пушкин-13, 183] знал наизусть [Пушкин-1974, 365] его «ноэли». Получается, Александр Сергеевич вопреки нарастающей антипушкинской истерии в 30—е годы XIX века много лет был лидером мнений [ср. Пушкин-13, 286]. И даже много позже, в начале крымской войны, Степан Шевырёв будет призывать: «Пушкин! встань, проснись из гробу! Зачинай победный клик!» [Московитянин]. Впрочем, Пушкина ни критика, ни дворянство, ни народ не поняли [Сельский-1899] [Сельский-1900:23]. И в итоге «развитие получили только его вольнолюбивые, преимущественно ранние мотивы» [Поварцов, 107] и взгляд на него как на неудавшегося декабриста, глашатая революционного движения. Александр Сергеевич справедливо полагал, что «Люди, которые умеют читать и писать, скоро будут нужны в России» [ср. письмо П. А. Вяземскому от 6 февраля 1823 г.]. Своим творчеством он «открыл тайну стихосложения» [Библиотека, 94] и фактически создал современный русский язык. Пушкин мог научить нас на нём разговаривать и даже писать поэмы, – красиво, высокохудожественно, выразительно, точно и содержательно. К нему должно было бы относиться как к гениальному собеседнику. Одновременно с Александром Сергеевичем и после него могли и даже обязаны были вырасти армии благодарных последователей со своими горами высоких литературных шедевров. Великий поэт создал основу для того, чтобы обогатился весь жизненный контекст. Учитывая, что полноценный акт художественного осмысления литературного произведения предусматривает активное участие читателя, от читательской аудитории можно было ожидать повышения уровня вовлечённости, культуры восприятия и понимания авторского замысла. Однако вместо этого появились лишь «тьмы и тьмы бессмысленных подражателей» [Гинзбург], полчища имитаторов и поверхностных титулованных критиканов, родивших только «обширное поле бездарности и пустозвучия» [Библиотека, 94]. Мережковский восклицал: «Как это странно! Начатая самым светлым, самым жизнерадостным из новых гениев, русская поэзия сделалась поэзией мрака, самоистязания, жалости, страха смерти… Безнадежный мистицизм Лермонтова и Гоголя; бездонный, черный колодец Достоевского – только ряд ступеней, по которым мы сходили все ниже и ниже, в «страну тени смертной» [Мережковский-1991, 157]. И в итоге, по его мнению, «трагизм русской литературы заключается в том, что, с каждым шагом все более и более удаляясь от Пушкина, она вместе с тем считает себя верною хранительницею пушкинских заветов» [Мережковский-1990, 151]. И со всеми этими возмутительными фактами давно пора разобраться.

Великий поэт, пока был жив, как мог, боролся с, по Батюшкову, «гладкой» [Библиотека, 93] поэзией. Пушкин считал, что «литература превратилась в рукописные пасквили на правительство и возмутительные песни», кроме двух—трёх литераторов «все прочие разучаются» и «очищать русскую литературу есть чистить нужники и зависеть – от полиции». Неслучайно он плотно занимался подробностями Пугачёвского бунта и собирал материалы для истории Петра I, занимался другими проектами, – всё пытался, что называется, капнуть и вширь, и вглубь. Однако на этой почве он радикально разошёлся во взглядах с лидерами будущих декабристов. Популярные революционно—патриотические «Думы» Рылеева называл «дрянью» [Московский] и считал, что «все они на один покрой: описание места действия, речь героя и – нравоучение. Национального, русского нет в них ничего, кроме имен (исключаю Ивана Сусанина)». Заметим, кстати, что в последней можно встретить совершенно неадекватный посыл: «Кто русский по сердцу, тот бодро и смело / И радостно гибнет за правое дело!». На допросе 24 апреля 1826 года Рылеев заявил, что убийство царя: «неминуемо породит междоусобие и все ужасы народной революции», а вот убийство всей царской семьи «объединит» общество. При этом постоянно и недвусмысленно требовал от Пушкина быть не только поэтом, но и «гражданином» [Русский], что было равносильно требованию писать стереотипно, как все. Разумеется, Пушкин не мог разделять таких странных взглядов. В итоге у него с Рылеевым, Бестужевым, Катениным и всеми остальными лидерами революционного движения на литературном и политическом поприщах возникла «пропасть» [Тынянов] сплошного непонимания [Маймина]. После завершения процесса против участников восстания он совершенно справедливо характеризует «преступные заблуждения заговорщиков ничтожными, кровавыми и безумными» [Пушкин XI, 43].

Существует расхожее мнение о том, что Пушкину будущие декабристы не доверяли из-за его ветрености и «многим глупостям» [Пущин, 71], он якобы «не стоил этой чести» [Летопись-III, 223]. Однако есть основания полагать, что это мнение ошибочно. На эти мысли наводит анализ рискованного приезда Ивана Пущина в январе 1825 года в ссылку в Михайловское к находящемуся под двойным надзором опальному поэту: утром друзья долго горячо обнимались, а в полночь (!) гость уехал не прощаясь [Пущин, 73]. И потом два месяца, в письмах от 18 февраля и 12 марта 1825 года, напоминал о том, что ждёт какого—то ответа, который, судя по посланию от 2 апреля, его в итоге не устроил. Можно обоснованно предположить, что Иван Пущин безрезультатно пытался уговорить автора строк «Не приведи Бог видеть русский бунт – бессмысленный и беспощадный» и «Те, которые замышляют у нас невозможные перевороты, или молоды и не знают нашего народа, или уж люди жестокосердые» присоединиться к тайному обществу действительно смелых, отчаянных, идейных [Муравьев-Апостол, 85] [Якушкин], но в целом, не способных к консолидации и эффективным и грамотным действиям заговорщиков. Кстати, в этом контексте глагол «бормотать» [Пушкин, 524] в сожжённой 10—й главе в отношении честного, высокообразованного, разностороннего, бесстрашного и героического офицера Михаила Сергеевича Лунина, который в отличие от большинства декабристов никого не сдал следствию, мог быть применён Пушкиным лишь в качестве указания на неадекватное восприятие пёстрым декабристским сообществом «решительных мер», предлагаемых этим восхитительным человеком. Позже Иван Пущин на допросе утверждал Николаю I, что «Пушкин называл тайные общества к р ы с о л о в к а м и, а заговоры – г у б и т е л ь н ы м и» [Летопись, 121]. А 7 марта 1826 г. в письме Жуковскому наш поэт уверял, что «не намерен безумно противоречить общепринятому порядку и необходимости» [Пушкин-13, 265—266]. Кроме того, Александр Сергеевич на удивление резко отрицательно высказывался о первом русском революционере: «Мы никогда не почитали Радищева великим человеком. Преступление его ничем нельзя извинить». Считал «Путешествие в Москву» весьма посредственной книгой» [Пушкин-12, 32], в «Памятнике» назвал сосланных декабристов «падшими», а в «Во глубине сибирских руд…» охарактеризовал «думы» декабристов «высокими», однако их «труд» – «скорбным».. Давайте, пожалуй, вчитаемся повнимательнее:

В переводе на язык прозы здесь написано буквально следующее: «Терпите, ваши высокие мысли и скорбная их реализация не пропадут».

Здесь важно не упустить первую строку: « (Напрасные) Надежды являются спутницами несчастья, (уделом и оплотом всех несчастных) они вас взбодрят и развеселят,».

А вот тут интересно. Пушкин не говорит про поддержку обитателей нор в любой форме или про то, что их дело будет подхвачено, продолжено, а самих узников попытаются освободить, – «До декабристов дойдут (?) любовь (?) и дружба (их сам Александр Сергеевич нещадно критиковал [4, XIX – XXI]), причём „так“, как доходит свободный (благодаря тому, что Пушкин в Михайловском не принял предложение Ивана Пущина) глас поэта, – т. е. тайно, через неизвестного купца [Пушкин-3, 1138]».

Для лучшего понимания вспомним как пришествие свободы описал в своём стихотворении «Ода с французского» (1815) Джорж Гордон Байрон (1788—1824). Для красоты выберем самый поэтичный перевод:

В таком контексте мысль «свобода воинов найдёт» высупает в качестве фигурального выражения как результат сплочения мыслей и чувств народных масс. Перепроверяем оригинальный текст:

Возвращаемся к пушкинскому гению и удивляемся: «Оковы [обитателей нор сами по себе когда-нибудь] падут, у входа вместо друзей и соратников встретит некая „свобода“, а загадочные „братья“ (вероятно, за ненадобностью) отдадут свой меч». При этом, в некоторых версиях стихотворения вместо глагола «отдадут» стоял «подадут», который имеет совершенно иной смысл. Кроме того, есть свидетельство хозяина дома, в котором этот стих был написан, Соболевского, который утверждает, что в последней строке вместо соединительного союза «и» стоял противительный «а», а вместо существительного «меч» было другое слово, «это он твердо помнит» [Пушкин-3, 1137].

Бытует мнение, что тут речь о «возвращении „меча“ чести, то есть дворянской шпаги» [Дьяконов, 92]. Однако шпаги декабристов не хранились у «братьев», следовательно, они не могли их ни «подать», ни «отдать», разве что подарить свои собственные. Теперь соединим и получим перевод известного стихотворения в следующем виде:

«Терпите, ваши высокие мысли и скорбная их реализация не пропадут напрасно.

(Напрасные) Надежды, удел и оплот всех несчастных, вас взбодрят и развеселят,

Окольными тропами, оказией дойдут до вас уверения в любви и дружбе.

А братья (за ненадобностью) отдадут вам (свой) меч [Пушкин-3, 1127]».

Продолжаем. В известном черновике он рисует виселицу с болтающимися трупами и дважды пишет характерное «И я бы мог как [шут на]» [Цявловский, 160]. Эфрос предлагает понимать причину упоминания «шута» в связи с «предсмертными конвульсиями в веревочной петле при позорной казни с вынужденным и унизительным кривлянием шута на канате перед базарной площадью» [Эфрос, 360]. Наша версия, – Пушкин считает декабристов с их распрями, массовым предательством и даже взаимными оговорами, неспособностью подготовить толковые или хотя бы консолидированные действия, а также убийством в спину героя Отечественной войны Милорадовича шутами и справедливо полагает, что если бы он в михайловской ссылке поддался на уговоры Ивана Пущина, сейчас мог бы болтаться в петле как один из них.

И поэтому история о том, что Александра Сергеевича Пушкина, который несмотря на прямой запрет, в одиночку поскакал на отряд турок, или, например, полгода методично готовился к дуэли с более метким стрелком и более опытным дуэлянтом Толстым Американцем, может отвратить от поездки в революционную столицу заяц, которых тот же Рылеев сравнивал с бегущими войсками Наполеона, выглядит неадекватной. Иван Пущин после смерти поэта задавался вопросом, «что было бы с Пушкиным, если бы я привлёк его в наш союз (Северное общество декабристов)». В качестве ответа предлагаем переформулировать вопрос таким образом: «Что стало бы с членами Союза если бы они присоединились к Пушкину?».

Эволюция замысла романа

Великие умы обсуждают идеи,

Средние умы обсуждают события,

Мелкие умы обсуждают людей

Элеонора Рузвельт

Европа, оглушенная, очарованная славою французских писателей, преклоняет к ним подобострастное внимание, европейская поэзия становится суха и ничтожна, как и во Франции

А. С. Пушкин. О ничтожестве литературы русской (1834) [Пушкин-11, 272]

В рамках данного исследования мы предполагаем, что первоначально Александр Сергеевич задумал масштабную поэму, вероятно, «классического» размера песен в 25, которая должна была стать программным документом революционного переустройства в России. Такое предположение объясняет причину, по которой он уже после первых двух глав в письмах к Дельвигу от 16 ноября 1823 г. и к А. И. Тургеневу от 1 декабря 1823 г. говорил об «Онегине» как о произведении, невозможном для цензуры («о печати нечего и думать», « [цензор] его не увидит»), в котором он «захлебывается желчью», – т. е., надо понимать, цинично и непредвзято исследует окружающую действительность. И именно поэтому он не раз называл его своим «лучшим» творением, а позже «чтоб напечатать Онегина, был готов хоть в петлю» [Пушкин-13, 92] и даже употреблял более крепкие по своей убедительности обороты. При этом нельзя забывать, что всё творчество «поэта действительности», в т. ч. даже его лирика, отличается необыкновенной точностью формулировок. И именно поэтому оно так интересно для пристального изучения.

Первоначальный план «Евгения Онегина» был утерян, либо даже уничтожен самим автором. Мы считаем, что в романе в стихах Пушкин предполагал закодировать от цензуры нечто вроде манифеста структурного политического и общественного переустройства, которым должна была проникнуться революционно настроенная часть общества.

Для сравнения, в 1803 году свой манифест подготовил вице-адмирал, литератор, учёный, будущий министр народного просвещения, активный борец с галлицизмами и галломанией Александр Семёнович Шишков (1754—1841). В трактате «Рассуждение о старом и новом слоге российского языка» он называл галломанию «русской русофобией», – тяжкой болезнью, поразившей русское общество: « [Французы] учат нас всему: как одеваться, как ходить, как стоять, как петь, как говорить, как кланяться и даже как сморкать и кашлять… Мы без знания языка их почитаем себя невеждами и дураками. Пишем друг к другу по-французски. Благородные девицы наши стыдятся спеть Русскую песню. Научили нас удивляться всему тому, что они делают, – презирать благочестивые нравы предков наших и насмехаться над всеми их мнениями и делами. Все то, что собственное наше, стало становится в глазах наших худо и презренно» [Собрание]. Отметим, кстати, что звук «ф» простой народ не выговаривал и поэтому, к примеру, вместо слова «француз» крестьяне произносили «хранцуз», вместо «фасоль», – «квасоль» и т. п. Так выговаривал звуки даже мой дедушка Кандауров Алексей Никитович 1913 года рождения из с. Калиновка Ставропольской губернии.