Аутентичный комментарий к роману в стихах А. С. Пушкина «Евгений Онегин»
- -
- 100%
- +
Вопреки всем обстоятельствам, итог многолетнего труда получился цельным и непротиворечивым [см. напр. Жирмунский, 13] [ср. Гуковский, 136]. А его структура «оригинальна, сложна и потрясающе гармонична» [Набоков, 42]. При этом «Евгений Онегин» оказался своеобразным, внежанровым. И оговорка в нём про наличие «противоречий» [1, LX] указывает на продуманное использование в тексте новых выразительных литературных инструментов, дополнительных степеней свободы [Бродский, 15], а не на существование неких нестыковок. Поэтому неудивительно, что сам Пушкин «их исправить не хотел». Нестыковки и противоречия нужно искать в пушкинистике, которая так и не разглядев до конца инструменты тонкой настройки поэзии великого поэта, ещё при жизни не раз пыталась заживо похоронить его лиру. Например тот же Белинский в своей первой крупной критической статье всерьёз утверждал, что «Пушкин в 1830 году кончился» [Белинский-1953, 87].
Уже после того, как мы пришли к этим выводам, при изучении третьего тома «Летопись жизни и творчества А. С. Пушкина» наткнулись на ещё одно прямое им подтверждение. Оказывается, в середине лета 1829 года Пушкин «подробно рассказывал» Н. Н. Раевскому, М. В. Юзефовичу и брату о том, что герой «Онегина» должен был «или погибнуть на Кавказе, или попасть в число декабристов» [Летопись-III, 67]. Однако в итоге «погиб» при других обстоятельствах и в совершенно ином контексте.
В итоге в рамках данного исследования мы предполагаем, что в печатной версии «романа и д е й» [Гуковский, 147] Пушкин попытался поставить и решить сверх актуальные для всей России глобальные мировоззренческие задачи оздоровления общественных отношений. При этом в качестве главного литературного приёма использовал уже опробованный им ранее мотив безумия главных персонажей. В результате поведение зависающей в моторных стереотипах, психически отсталой, никем не воспитанной, самообученной на «опасной для сердца дев» сентиментальной макулатуре девочки Тани как минимум по 6 из 7 пунктов удивительно точно удовлетворяет описанию депрессивного личностного расстройства в соответствие с Классификации психических расстройств DSM-IV [Diagnostic, 789]. В таком виде персонаж Татьяна Ларина среди окружающего дворянского общества на фоне великолепных природных и бытовых зарисовок предстоит перед нами незрелой страной «полурабов, полугоспод» Россией рубежа XVIII—XIX веков. В «равнодушном госте» [4, X], франк-масоне [2, V], «модном тиране» [3, XV], «пасмурном чудаке, убийце юного поэта» [6, XLII] Евгении Онегине автор зашифровал образ коллективной Европы, в первую очередь, её гегемона той эпохи Франции, а так же «проклятой зловещей и мрачной тюремщицы наций» [Донъ-Жуанъ, LXVI — LXVIII] Англии, с которыми у нашей страны был неравноценный экономический [1, XXIII], политический [10, II] и культурный [5, XLII] [3, XXII] обмен. Разумеется, ничем хорошим для государства он окончиться не мог, наоборот, — пали ростки исконного, нативного, светлого творческого начала (ср. [3, II]). Офранцуженный русский бездельник, наплевав на исконную природу Отечества, уничтожил здоровые зёрна творчества и свободомыслия. И потом обставил это как «несчастную жертву» [8, Письмо Онегина к Татьяне].
К великому сожалению, во многом из-за того, что общество праздных иезуитских воспитанников роман в стихах «порядочно не расчухало», через несколько лет пятая и шестая главы произведения материализовались, — от руки французского подданного в «модном» французском ритуале погиб исключительный литературный гений — наше самое светлое и единственное в своём роде творческое начало. При этом необходимо понимать, что при известном исполнителе преступнике д’Антесе, настоящий, подлинный убийца — это д’Антес коллективный. И если первого следовало наказать, — второму следовало бы поумнеть. Получается, Пушкин, который «старую французскую поэзию до XVII в. не знал и не любил» [Томашевский-1923], рассказывает читателям о дурном, скорбном и бездумном поглощении Россией «модного недуга» европейского менталитета [5, XLII; ср. 4, XXX][7, XXXV]. Не зря он нам всемдал совет «отстать от моды обветшалой» [8, VIII]. Услышать, понять и отреагировать на него — буквально, вопрос нашего выживания.
Эпиграфы
Проникнутый тщеславием, он обладал сверх того еще особенной гордостью,
которая побуждает признаваться с одинаковым равнодушием в своих как добрых,
так и дурных поступках, — следствие чувства превосходства, быть может мнимого.
Из частного письма. (Франц.)
Буквальный перевод: «Страдая тщеславием, он, возомнив своё превосходство, равнодушно признавался одинаково как в добрых, так и дурных поступках». Речь идёт о некоем горделивом человеке, который демонстрирует презрительное отношение к обществу.
Не мысля гордый свет забавить,
Вниманье дружбы возлюбя,
Хотел бы я тебе представить
Залог достойнее тебя,
Достойнее души прекрасной,
Святой исполненной мечты,
Поэзии живой и ясной,
Высоких дум и простоты;
Но так и быть — рукой пристрастной
Прими собранье пестрых глав,
Полусмешных, полупечальных,
Простонародных, идеальных,
Небрежный плод моих забав,
Бессониц, легких вдохновений,
Незрелых и увядших лет,
Ума холодных наблюдений
И сердца горестных замет.
В данном эпиграфе автор вычурно, склоняясь в реверансах, просит всех нас в лице Петра Александровича Плетнёва (1791—1865) принять выстраданный и просчитанный им сложный по составу текст произведения критически, вдумчиво, — «рукой пристрастной». Как думаете, — сдюжим?
ГЛАВА ПЕРВАЯ
И жить торопится и чувствовать спешит.
К. Вяземский.
Данный стих взят из стихотворения К. Вяземского «Первый снег». По мнению Пушкина, на 105 строках «роскошного» [5, III] александрийского слога Вяземский подчёркивает молодой задор, здоровую горячность и восторженное приятие жизни, которые он ощущает в природных картинах окружающей русской природы. Читатель сможет отметить настоящую созидающую, творческую, поэтическую любовь к своему отечеству, неотъемлемую составляющую национального самосознания народов, населяющих великую Россию, — ту самую «русскость». И сравнить её с той мнимой, которой сама себя наградит [5, IV] главная женская героиня романа.
«I
Мой дядя самых честных правил, Когда не в шутку занемог, Он уважать себя заставил И лучше выдумать не мог. Его пример другим наука;»Первые строки великого романа в стихах отсылают нас к известной басне Ивана Крылова «Осёл и мужик», написанной за пять лет до начала работы над «Онегиным». По мнению Владимира Набокова, «первые пять строк главы Первой мучительно темны, и это было сделано сознательно» [Набоков, 34]. На наш взгляд, эту «тьму» легко прояснить если обоснованно предположить, что прямой аллюзии дяди к ослу из басни нет. На самом деле Пушкин в самом начале задаёт ритм произведения: мужик (недальновидная Россия) нанял Осла (бездумно пустила в свой огород чуждую ей ограниченную исключительно своими интересами европейскую культуру, моду, литературу, политику и экономику). Результат оказался предсказуемо плачевен: при всех известных успехах и достижениях, от неконтролируемого влияния не заинтересованного в процветании нашей великой страны чуждого менталитета погибли ростки нового урожая, — результат творческих достижений и побед предыдущих поколений. Это основной лейтмотив произведения в его окончательной редакции.
Теперь вчитаемся в сам текст. Третий стих можно понимать двояко:
— «дядя умер сразу после того, как тяжело заболел; [за ним не пришлось ухаживать, а] это было честно с его стороны и является примером (!) для остальных»,
— «дядя заставил за ним ухаживать».
Однако в последнем случае последующие стихи соотносятся с первыми довольно коряво, особенно пятый. И поэтому останавливаемся на первом варианте. Единственная проблема которого состоит в том, что в следующей строчке союз «но» необходимо понимать в значении «ведь», «потому что».
«Но, боже мой, какая скука С больным сидеть и день и ночь, Не отходя ни шагу прочь! Какое низкое коварство Полуживого забавлять, Ему подушки поправлять, Печально подносить лекарство, Вздыхать и думать про себя: Когда же черт возьмет тебя!»В итоге наш перевод первой строфы следующий: «Дядя поступил честно тем, что когда сильно заболел, — взял и умер, и это пример всем для подражания. Ведь это так скучно — днём и ночью чертыхаться, играя заботливого родственника, при этом коварно желая скорой смерти больного».
«II
Так думал молодой повеса, Летя в пыли на почтовых, Всевышней волею Зевеса»Православная экзегеза не предусматривает «Всевышнюю Волю», отличную от Воли Отца Небесного. Невозможно себе представить, чтобы верующий православный христианин мог написать такую строчку, — в шутку или всерьез. Ибо первые же две Заповеди гласят:
«2 Я Господь, Бог твой, Который вывел тебя из земли Египетской, из дома рабства;
3 да не будет у тебя других богов пред лицем Моим.
4 Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в воде ниже земли;
5 не поклоняйся им и не служи им, ибо Я Господь, Бог твой, Бог ревнитель, наказывающий детей за вину отцов до третьего и четвертого рода, ненавидящих Меня» (Исх.20:2—5; ср. Ин.1:1—4, 15, 26; 1Ин.5:7; Евр.1:1—10; Исх.34:7; Втор.5:6—10; Чис.14:18; Втор.6:4; Пс.80:11; Пс.96:7; Лев.26:1). Даже сам Иисус Христос, по крайней мере, в Новом Завете, прямо говорил об этом: «Я ничего не делаю от Себя, но как научил Меня Отец Мой, так и говорю. Пославший Меня есть со Мною; Отец не оставил Меня одного, ибо Я всегда делаю то, что Ему угодно» (Ин.8:28—29). Каждый православный в буквальном смысле как «Отче наш» в единственной новозаветной молитве твердит: «Ибо Твоё есть Царствие Небесное, И Сила, И Слава, И ныне, и присно, и вовеки веков. Аминь» [Учебная]. В народе говорят, — «На всё воля Божья!». Кораническая поэзия Александра Сергеевича подразумевает, что он прекрасно знал позицию ислама: «На всё Воля Аллаха!». Поэтому употребление такого оборота позволяет сделать довольно определённое заключение об отношении Александра Сергеевича к религии [ср. Пушкин-2, 54, 167]. Тем более, Пушкин, который называл Евангелие «историей одной статуи» [Летопись-I, 269], «уже использовал такое ироикомическое выражение («всевышней благостью Зевеса») в 1815 г. — в мадригале баронессе Марии Дельвиг» [Набоков, 38].
Напоминаем, что «проникнутый тщеславием, Онегин, возомнив своё превосходство, равнодушно признавался одинаково как в добрых, так и дурных поступках» (читай — ему было наплевать на мнение окружающих). Вот и во второй половине первой строфы романа Евгений Онегин отрыто признаётся в том, что его отношение к родному дяде — это низость («низкое коварство»). Он это понимает, осознаёт, но не видит в этом проблемы, просто констатирует.
Лично мне, автору настоящего комментария, уже «стало страшно» [5, X]. А вам?
«Наследник всех своих родных».Набоков в отличие от Лотмана [Лотман, 121] сравнивает данные строки с началом «Мельмота Скитальца» (1820) Ч. Р. Метьюрина [Набоков, 38]. Однако мы полагаем, что такое сравнение формально и данный отрывок несёт самостоятельную смысловую нагрузку, важную в контексте нашего рассмотрения. В нём прослеживается определённый паттерн меркантильного (если не сказать прямо — хамского) отношения Онегина к своему близкому родственнику, наследство которого, к тому же, вскоре должно стать единственным источником благосостояния главного героя романа. Для него родной дядя, которому по-человечески нужна искренняя забота, по какой-то причине просто некий «больной», с которым нужно «сидеть», а это, оказывается, невозможная «скука». Если родственник безумен или буйный, это в известном смысле выводит его из человеческого контекста. Однако в противном случае отношение племянника действительно — верх низости.
Отметим, что повеса явно не спешит «поправлять подушки» умирающему, однако при этом не жалеет денег на кучеров и станционных смотрителей [Набоков, 34]. И это говорит о его привычке к бездумной расточительности, которая разорила его отца и привела к потере родового имения Онегиных.
«Друзья Людмилы и Руслана!»Апеллируя к читателям своей сказочной поэмы, Александр Сергеевич Пушкин декларирует надежду на торжество нравственных качеств, жажды свободы и любви, а также смелости и доблести, над злом [ср. Летопись-I, 289]. Кроме того, по причинам, которые будут указаны далее, данную строку можно было бы написать так: «Друзья Бориса Годунова!».
«С героем моего романа Без предисловий, сей же час Позвольте познакомить вас: Онегин, добрый мой приятель, Родился на брегах Невы,»Забегая вперёд, выросшая в деревне Татьяна, не имея о двух столицах ни малейшего представления, почему-то назовёт питерца Евгения «москвичом» [7, XXIV].
«Где, может быть, родились вы Или блистали, мой читатель; Там некогда гулял и я: Но вреден север для меня»Человек на рудниках действительно подрывает своё здоровье. Но Пушкина благодаря протекции почитателей его таланта сослали на Юг. Иной читатель справедливо заметит, что лучше бы друзья за него не хлопотали, тогда бы он не встретился с д’Антесом. Мы в свою очередь проговорим очевидное, — лучше бы не ссылали вовсе. А о том, чтобы всем миром, всем народом, всей Землёй встать под знамёна его гениальной поэзии, приходится только мечтать. Собственно, именно эту мечту мы здесь попытаемся воплотить.
«III
Служив отлично-благородно, Долгами жил его отец, Давал три бала ежегодно И промотался наконец»Судя по черновикам, по первоначальной задумке отец Евгения был «богатый вдовец, который не жалел денег на воспитание сына» [Пушкин, 215]. Однако в печатной версии дворянского отпрыска Женю «выгуливал» единственный «убогий француз», а служивший «отлично и благородно» дворянин оказался разорённым. Не спас даже доход от залога земель [1, VII].
«Судьба Евгения хранила: Сперва Madame за ним ходила,»Иностранных учителей было не принято называть по имени, — скорее по фамилии нанявших их дворян. Итак, мадам Онегиных «ходила» за Женей приблизительно до 7 лет.
«Потом Monsieur ее сменил. Ребенок был резов, но мил. Monsieur l’Abbé, француз убогой,»Чацкий в комедии «Горе от ума» Грибоедова утверждал, что дворяне нанимали своим детям учителей «числом поболее, ценою подешевле». Тот факт, что француз у Евгения был один, да и то — «убогой», может говорить о низком уровне достатка семьи Онегиных, о совершенном невежестве, либо о полном безразличии отца к своему сыну, — даже если тут речь лишь о физическом недостатке наставника-иезуита. Вообще говоря, в этом есть элемент безумия, — в православной русской среде нанимать ребёнку в учителя беглых иностранцев протестантского толку и потом ожидать от него подвижничества в православной вере, высокой нравственности и крепких знаний, а также любви к Отечеству.
Для сведения, иностранные «учителя» хлынули в Россию после указа императрицы Анны Иоановны об образовании дворянских детей. В 1749 году появились первые иностранные частные пансионы. Екатерина II (София Августа Фредерика Ангальт-Цербстская) пригрела изгнанных ото всюду иезуитов. А уже спустя полвека министр народного просвещения граф А. К. Разумовский докладывал: «Все почти пансионы в империи содержатся иностранцами [, которые] юным россиянам внушают презрение к языку нашему и… в недрах России из россиянина образуют иностранца. И чем более образованным был человек, тем больше он проникался чужеземной культурой» [Володина, 148]. Вице-адмирал, будущий министр народного просвещения А. С. Шишков в 1803 году в своём уже упомянутом нами трактате писал: «Начало крайнего ослепления и грубого заблуждения нашего происходит от образа воспитания: ибо какое знание можем мы иметь в природном языке своём, когда дети знатнейших бояр и дворян наших от самых юных ногтей своих находятся на руках у французов, прилепляются к их нравам, научаются презирать свои обычаи, нечувствительно получают весь образ мыслей их и понятий, говорят языком их свободнее, нежели своим, и даже до того заражаются к ним пристрастием, что не токмо в языке своем никогда не упражняются, не токмо не стыдятся не знать оного, но еще многие из них сим постыднейшим из всех невежеством, как бы некоторым украшающим их достоинством, хвастают и величаются?» [Собрание]. «Аристократия, и старая, и новая, давно махнула рукой на все русское и единственным местом, достойным благородного человека, почитала международные странствия» [Тынянов-1981, 128].
При этом в самом отечественном «образовании» акцент делался на социализацию во франкоязычной среде. «Иезуиты учили в петербургском пансионе молодых Гагариных, Голицыных, Ростопчиных, Шуваловых, Строгановых латынским молитвам и французской божественной философии. Барыни принимали спешно католицизм» [Тынянов-1981, 129]. Как вспоминала Екатерина Ивановна Раевская (Бибикова) (1817—1899), — «девушек в высшем кругу обучали только танцам, бряцанию на рояли и французской болтовне» [Раевская, 947]. Не известно по какой причине ни Александр I, ни Николай I не отреагировали на такую вопиющую и опасную информацию. Возможно дело в том, что они сами имели иностранные корни [ср. Толстой, 563—568].
«Чтоб не измучилось дитя, Учил его всему шутя, Не докучал моралью строгой, Слегка за шалости бранил И в Летний сад гулять водил».В сад Онегин ходил, надо полагать, с 7 до 12 лет.
Для сравнения, в черновых рукописях образованием главного героя занимался «очень строгий и благородный швейцарец» [Пушкин, 215], который хорошо относился к своему воспитаннику. По крайней мере, «не докучал бранью <шумной>». В беловых редакциях всё ещё «очень умный швейцарец не докучал шумной моралью», а вот в финальной версии Евгения Онегина «выгуливал в саду убогий иезуит». При этом сам Александр Сергеевич упоминал: «Езуиты… считали русский народ невежественным» [Пушкин-12, 203]!
Пушкин считал, что «в России домашнее воспитание есть самое недостаточное, самое безнравственное; ребенок окружен одними холопями, видит одни гнусные примеры, своевольничает или рабствует, не получает никаких понятий о справедливости, о взаимных отношениях людей, о истинной чести» [Пушкин-11, 43—44]. И это позволяет заключить, что «надежда нации» дворянство воспитывалось в условиях, которые не предусматривали формирование нравственности, надёжных и обширных знаний и многих толковых навыков.
Любопытно, что все цари династии Романовых росли на домашнем воспитании. Александра I в обстановке жёсткого противостояния его бабушки Екатерины II с семьёй сына Павла I обучали под руководством швейцарца Лагарпа. Николая I и его брата раз в неделю пороли розгами, линейкой и даже шомполом. Второго царя династии Романовых Алексея Михайловича в детстве смешили «дураки и карлы».
«IV
Когда же юности мятежной Пришла Евгению пора, Пора надежд и грусти нежной,»Можно предположить, что тут речь идёт о какой-то знаковой, важной поре (этапе взросления), скорее всего, — о начале полового созревания. Итак, аббата прогонят, когда Жене исполнится 12 лет — максимум.
«Monsieur прогнали со двора Вот мой Онегин на свободе; Острижен по последней моде; Как dandy лондонский одет — И наконец увидел свет»Обычно дворянские отпрыски окунались в светскую жизнь с 16 лет, возраст совершеннолетия. Если наши расчёты верны, Онегин с 12 до 16 лет был предоставлен сам себе.
«Он по-французски совершенно Мог изъясняться и писал;»Онегин в романе указанные навыки толком не применял. Максимум — писал «небрежные сердечные письма» [1, X] дамам. А поскольку любой не подкреплённый практикой навык утрачивается, к определению «совершенно» в этих строках нужно отнестись критически. Вспомним, что даже предложения адюльтера замужней княгине он написал по-русски. И это невзирая на то, что ей, вероятно, будет трудно понять его однозначно.
«Легко мазурку танцовал И кланялся непринужденно;»По первоначальному замыслу перед тем, как «увидеть свет», «вокруг Евгения старались учителя во всяком роде» [Пушкин, 216]. Пушкин в черновиках предыдущих трёх строк старательно подбирал Онегину вполне определённые полезные навыки: «любил клавикорды [Пушкин, 220], был ловок, воспитан манерам в обществе, имел хороший вкус». Но в печатной версии романа в стихах места им не нашлось.
«Чего ж вам больше? Свет решил, Что он умен и очень мил»Если в черновой версии социальное одобрение героя оправдано его талантами, то в итоговой версии оно выглядит как сатира. И косвенно характеризует уровень развития самого общества в негативном свете.
«V
Мы все учились понемногу Чему-нибудь и как-нибудь, Так воспитаньем, слава богу, У нас немудрено блеснуть»Для сравнения Александр Сергеевич считал и открыто в том признавался, что у него «нет классического образования, есть мысли, но не на чем их поставить» [Вересаев, 213].
«Онегин был, по мненью многих (Судей решительных и строгих), Ученый малый, но педант,»Частица «но», очевидно, выражает противопоставление. Если буквально, получается, общество считало его плохим учёным, зато «педантом». Проблема в том, что слово «педант» имеет отрицательно окрашенную коннотацию. В томе 23 энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона 1898 года издания указано: «Педант — человек, из-за формы упускающий содержание, ревниво соблюдающий привычный порядок в мелочах и совершенно замкнувшийся от умственного развития и движения вперёд». В таком случае, последние три строки негативно характеризуют не только Онегина, но и этих самых «судей решительных и строгих».
Тем временем, в черновой рукописи содержится полностью противоположная по смыслу характеристика Евгения:
«На зло суду Зоилов строгих — Конечно не был он педант — В Онегине по мненью многих — Скрывался [не один] талант»!Получается, в черновой версии заглавный герой уже в молодости чем-то привлёк внимание «Зоилов», т. е., согласно словарю Брокгауза и Ефрона, — несправедливых критиков, а говоря современным языком, — критиканов. Причём, написанием с заглавной буквы, на наш взгляд, Пушкин старался это обстоятельство выделить особо. Итак, в черновых рукописях первой главы мы неожиданно для себя обнаруживаем в Онегине образ талантливого, неплохо образованного молодого человека с активной жизненной позицией. В печатной версии этот образ сменился своей полной противоположностью. Впрочем, уже даже в черновиках местами начала прорисовываться совершенно иная, — сатирическая характеристика Евгения. Согласно ей, талант в заглавном герое видели «дамы», с которыми он мог вести «мужественный спор» [Пушкин, 217].