Фиктивный брак. Труден только первый шаг

Глава 1. РАЗГОВОР В ОФИСЕ

Петербург стоял как в стекле. Серый. Летний. Сдержанный. Не жаркий, но и не приветливый. Просто безчувственный к чужой беде.

С высоты сорок второго этажа город казался аккуратным макетом. Машины ползли ровными нитями. Вода внизу тускло блестела. Мосты лежали спокойно. Небо низко висело, тоже ждало решения.

В кабинете Владимира Мироновича Елисеева было тихо.

Климат-система работала почти неслышно. Часы на стене не тикали. Дорогие часы не тикают. Они просто отсчитывают жизнь.

Елисеев стоял у окна. Высокий. Подтянутый. В дорогом темно-синем костюме. Плечи прямые. Шея жесткая. Только левая ладонь иногда ложилась на ребра. Ненадолго, больше по привычке. Сам себе запрещал задерживать руку. Там теперь жило то, о чем никто не смел говорить легко.

На низком столике у мягкой зоны остывал кофе. К чашке он не притронулся.

На рабочем столе лежала папка из швейцарской клиники. Белая. Тонкая. Такие папки всегда выглядели слишком аккуратно для плохих новостей.

Дверь открылась бесшумно.

Андрей Николаевич Корсаков вошел без спешки. Как входил в этот кабинет последние двенадцать лет. Без лишних движений. С планшетом и документами. И лицом человека, который не имеет права на растерянность.

Он остановился на почтительном расстоянии.

— Владимир Миронович.

Елисеев не повернулся.

— Садись.

Корсаков сел. Не сразу. Сначала положил документы на край стола. Взглянул на хозяина кабинета. И только потом опустился в кресло.

Молчание осталось между ними. Не служебное. Тяжелое.

Елисеев смотрел на воду.

— Бруннер выходил на связь утром, — глухо проговорил он. — Подтвердил окно на пятницу.

— Я помню.

— Подтвердил и другое.

Корсаков кивнул. Он уже знал. Но хотел, чтобы это было сказано самим Владимиром Мироновичем. Иногда человек верил в собственную реальность только после того, как обозначал ее вслух.

Елисеев наконец обернулся. Лицо у него было неподвижным. Только под глазами легли глубокие тени.

— Он сказал, что прогноз хороший. А потом посмотрел так, будто мы оба взрослые люди и можем не притворяться.

Корсаков не ответил.

— Терпеть не могу эту вечную врачебную вежливость. Она всегда звучит как аккуратно сложенное вранье.

Елисеев подошел к столу. Открыл папку. Закрыл. Подвинул на край. Руки крепкие, уверенные. Но сегодня в них появилась осторожность, которая приходит не от старости, а от страха.

— Пять дней, — бросил он. — Через пять дней я вылетаю. Через шесть буду на столе. Через семь либо начнется восстановление. Либо начнется другой разговор. Без меня.

Корсаков сцепил пальцы.

— Я бы не советовал вам строить разговор вокруг худшего варианта.

— А я не советую тебе успокаивать меня формулировками для Совета директоров.

Это прозвучало жестче, чем нужно. Елисеев тут же выдохнул. Отвел глаза.

— Извини.

— Не за что.

Снова стало тихо. За стеклом проплыла чайка. Совсем близко. Белая. Нелепо свободная. Корсаков проводил ее взглядом. И подумал, что сейчас лучше не трогать отчеты, активы, план замещения, что уже лежал у него в портфеле. Сейчас в кабинете сидел не владелец группы компаний. А отец, который должен был принять жесткое решение.

Елисеев провел ладонью по лицу.

— С активами все понятно. Со структурой тоже. Ты удержишь. Лев Аркадьевич впряжется. Совет пошумит и успокоится. Не в первый раз.

— Да.

— А вот с Алисой не понятно ничего.

Имя дочери изменило голос. Совсем немного, но достаточно.

Корсаков опустил глаза в стол. Это было единственное проявление деликатности, которое он себе позволил.

— Она справится, — искренне ответил он.

Елисеев коротко усмехнулся.

— Именно это и страшно.

Корсаков поднял взгляд.

— Поясните.

— Она справится. Конечно. Она вообще умеет справляться так, что всем вокруг становится стыдно за собственную слабость. Улыбнется. Пошутит. Развернет свою машину на месте так, будто выиграла у мира очередной раунд. Закажет лекарства для чужой собаки. Соберет деньги для чужого приюта. Убедит всех, что все в порядке. Потом останется одна.

Последние три слова прозвучали очень тихо. И горько. Елисеев откинулся на спинку кресла. Ненадолго закрыл глаза.

— Я все эти годы думал, что главное — дать ей все. Дом, образование, свободу. Лучшие технологии. Надежных людей рядом. Я строил вокруг нее такую систему, чтобы у судьбы не осталось лазеек. А теперь выяснилось, что лазейка была одна. Моя собственная жизнь.

Корсаков молчал. С сочувствием он работал плохо. С точностью — безупречно. Потому и сидел в этом кабинете столько лет.

— Вы хотите обсудить варианты защиты? — с готовностью спросил он.

Елисеев посмотрел на него пристально. Зло. Почти с надеждой.

— Я хочу обсудить то, о чем сам думаю уже неделю и каждый раз испытываю отвращение.

— Значит, обсудить надо.

— Удобный у тебя характер.

— Рабочий.

Это была шутка. Только оба не улыбнулись.

Елисеев встал. Прошел к окну. Вернулся. Видно было, что усидеть ему трудно. Боль он скрывал профессионально. И все же прятать приходилось слишком часто.

— Если меня не станет, — прорычал он, — Алиса останется наследницей такого объема, на который слетится все, что умеет улыбаться с расчетом.

— Я понимаю.

— Нет. Ты понимаешь головой. А я знаю, как это будет выглядеть. Сначала осторожно. Потом красиво. Следом заботливо. Один скажет, что восхищен ее мужеством. Второй — что давно искал женщину не пустую. Третий заведет разговор о совместном фонде. Четвертый окажется из старой фамилии и с хорошими манерами. Все придут не к ней. Ко мне. К моему имени. Моим деньгам. Активам. А она...

Он оборвал фразу. Корсаков ждал.

— А она поверит в хорошее, — договорил Елисеев. — Потому что не умеет жить иначе.

В кабинете будто стало еще тише. Корсаков открыл папку. Не ту, что была из клиники. Свою. В ней лежали подготовленные на разные случаи документы. Он не торопился доставать нужные. Пока только коснулся бумаги пальцами.

— Есть несколько решений, — бесцветно сказал он.

— Назови.

— Ужесточение наследственного контура. Передача части активов в закрытые фонды. Дополнительная опека через доверительный совет. Расширенные ограничения на сделки.

Елисеев поморщился.

— Это защищает деньги. Не ее.

— Да.

— Дальше.

— Перевод части собственности до операции. Формально на нее. С реальным управлением через структуру.

— Это сделает ее мишенью еще быстрее.

— Да.

— Дальше.

Корсаков замолчал.

Елисеев это заметил сразу.

— Говори.

— Вариант есть.

— Я поэтому и позвал тебя.

— Он вам не понравится.

— Смотря насколько он плох.

Корсаков положил ладони на папку. Выпрямился.

— Его лучше назвать не хорошим. Рабочим.

Елисеев усмехнулся уже без всякого тепла.

— Ты никогда не разочаровываешь.

— Спасибо.

— Не за что. Говори.

Корсаков чуть медленнее обычного произнес:

— Алису нужно выдать замуж.

Слова легли между ними как предмет, который никто не хотел брать в руки.

Елисеев не двинулся. Только лицо его стало совершенно неподвижным.

— Повтори.

— Ей нужен муж.

— Ты в своем уме?

— Да.

— Фиктивный?

— Да.

Елисеев встал так резко, что кресло чуть отъехало назад. Он уперся ладонями в стол. Посмотрел на Корсакова, как когда-то смотрел на людей, подписывающих себе увольнение одной не той фразой.

— Ты сейчас предлагаешь мне продать дочь на время, чтобы защитить активы?

— Нет.

— А звучит именно так.

— Я предлагаю вам дать ей юридический щит. На тот период, когда вы не сможете держать ситуацию лично.

— Через брак.

— Через статус.

Елисеев обошел стол. Медленно. В нем не было суеты. Зато было бешенство, которое он много лет назад научился не показывать никому.

— Ты предлагаешь сделать мою дочь участницей грязной схемы?

— Я предлагаю использовать единственный социальный инструмент, который по-прежнему считывается быстро и почти всеми одинаково.

— Я не хочу, чтобы рядом с ней появился кто угодно с печатью в паспорте.

— И не надо кто угодно.

Они смотрели друг на друга в упор. Корсаков выдержал. Это тоже было одной из причин, почему он сидел в этом кабинете столько лет.

— Объясни, — сказал Елисеев.

— После вашей операции будет окно неопределенности. Даже если все пройдет хорошо, рынку, прессе, партнерам и дальним родственникам понадобится время, чтобы оценить реальность. За это время на Алису начнут смотреть иначе. Не как на дочь живого владельца. А как на потенциальную точку доступа. Если в этот момент она будет официально замужем, интерес сменит форму. Часть охотников отвалится сразу. Часть начнет ждать. Испугается конфликта с мужем. У нас появится время.

— Время для чего?

— Для вашего возвращения. Или для нового решения.

Елисеев отошел к окну. Несколько секунд он просто дышал. Осторожно.

— Ей двадцать четыре года, — подвел итог он, не оборачиваясь. — Я не для того учил ее жить без скидок, чтобы теперь самому подсовывать фальшивую жизнь.

— Вы не подсовываете. Предлагаете форму защиты.

— Какая удобная у тебя лексика.

— Я здесь именно для этого.

— Для чего? Чтобы упаковать унижение в правильные слова?

Корсаков выдержал и это.

— Для того, чтобы в плохой ситуации искать решение, а не приличные выражения.

Елисеев закрыл глаза. Фраза попала точно. Он стоял к Корсакову спиной. В стекле отражалось его лицо. Усталое. Жесткое. Чужое самому себе.

— Она меня возненавидит, — пробормотал он.

— Нет.

— Откуда такая уверенность?

— Потому что она любит вас больше, чем свою обиду.

Елисеев усмехнулся.

— А ты, я смотрю, успел изучить мою дочь.

— Я давно работаю рядом с вами. Это неизбежно.

— И что еще ты про нее понял?

Корсаков ответил не сразу.

— Что она не сломается. Но это не значит, что ей не нужна защита.

Слова повисли в воздухе. Елисеев медленно сел. Теперь уже не за стол. В кресло у окна. Будто разговор стал не рабочим, а слишком личным для полированной поверхности дерева и строгих папок.

— Допустим, — сказал он. — Предположим, я вообще допускаю подобную мерзость. Кто на это согласится?

— Человек со стороны.

— Это не ответ.

— Человек достойный. Не бедный до истерики. Не амбициозный до безумия. Не связанный с нашими кругами. Не зависящий от ваших денег. Достаточно взрослый. Закрытый. Желательно такой, который сам не заинтересован в близости.

Елисеев поднял брови.

— Последнее прозвучало особенно отвратительно.

— Зато честно.

— И где ты возьмешь святого с юридическим образованием и справкой о полном равнодушии к женщинам?

— Юридическое образование не нужно.

— Я утрировал.

— Я понял.

Корсаков открыл папку. Достал один лист.

— Я начал думать об этом еще три дня назад.

Елисеев посмотрел на него долго. Очень долго.

— Значит, ты решил, что имеешь право думать о моей дочери в таком ключе без моего приказа.

— Я решил, что обязан просчитать все, пока вы заняты клиникой.

— Самонадеянно.

— Да.

— Полезно.

— Тоже да.

Лист лег на стеклянный столик между креслами.

Елисеев не взял его сразу.

— Ты слишком уверен в своей идее.

— Нет. Я слишком хорошо понимаю масштаб риска.

— И кто там у тебя?

— Пока только гипотеза.

— Фамилия.

— Осколков.

Елисеев нахмурился.

— Не помню.

— И не должны. Он не из нынешней повестки. Пятнадцать лет назад был заметной фигурой. Потом исчез.

— Откуда?

— Север. Потом Москва. Бизнес. Несколько очень удачных сделок. Потом личная трагедия. Автокатастрофа. Погибли жена и маленький сын. После этого он фактически ушел из публичной жизни.

Елисеев взял лист. Пробежал глазами.

— И теперь?

— Биологическая станция на северном острове. Работа по популяции краснозобых казарок.

Елисеев медленно поднял глаза.

— Ты издеваешься?

— Нет.

— Бывший бизнесмен. Биолог. На острове. С казарками.

— Да.

— И ты всерьез принес мне это.

— Да.

Елисеев снова посмотрел в лист. Там было немного. Фото. Краткая справка. Сухие факты. Человек с прямым взглядом. Без улыбки. Ветровка. Северный свет за спиной. Ни одной детали, которая просила бы доверия. И все же в лице была одна странная вещь. Не мягкость. Нет. Скорее отсутствие жадности.

— Почему он?

— Он далеко. Вне круга. Не нуждается в ваших деньгах. По косвенным признакам собственные средства у него остались. Он не строит карьеру и не ищет связей. Не появляется в обществе. Не даст повода для сплетен. И главное — у него был собственный удар такой силы, после которого люди обычно перестают лезть в чужую боль с корыстью.

Елисеев положил лист на колени.

— Или становятся чудовищами.

— Такое тоже бывает.

— Ты проверял?

— Настолько, насколько это возможно без прямого контакта. Никаких скандалов. Никаких исков. Никаких женщин вокруг имени за последние годы. Он живет на станции почти один. Сезонные поставки. Спутниковая связь. Отчеты по работе. Больше ничего.

Елисеев смотрел на фотографию.

— Почти один, — повторил он. — Звучит как приговор, а не рекомендация.

— Для обычной жизни — да. Для нашего случая — скорее преимущество.

— Ты хочешь, чтобы моя дочь заключила брак с человеком, который забыл, как жить среди людей.

— Я хочу, чтобы ваша дочь пережила опасный период без стаи желающих помочь ей распорядиться состоянием.

Снова тишина. Она уже не казалась пустой. Теперь в ней шла работа. Тяжелая. Грубая. Почти постыдная. Елисеев провел большим пальцем по краю бумаги.

— А если он откажется?

— Скорее всего, откажется.

— Прекрасно.

— Но ему можно объяснить ситуацию.

— С какой стати он должен в нее входить?

— С той, что он поймет. Не головой. Личным опытом.

Елисеев медленно кивнул. Раз. Еще раз.

— А если согласится? Что дальше?

Корсаков уже ждал этот вопрос.

— Контракт. Жесткий. С четкими сроками. Раздельное проживание. Ежедневная видеосвязь для правдоподобия. Публично — уважительный союз. Юридически — защита интересов Алисы. Финансово — никаких прямых прав на активы. Все прописывается, ограничивается и контролируется.

— И ты думаешь, это не будет выглядеть унизительно?

— Будет. В первый момент.

— А потом?

— Потом все зависит от того, как это подать. И кто окажется второй стороной.

Елисеев встал. Подошел к встроенному шкафу. Открыл. Достал оттуда маленькую фоторамку. Не ту, что стояла на столе. Другую. Старая привычка. Личные вещи он держал убранными.

На фото Алисе было лет десять. Она сидела на пони в смешном шлеме. Волосы выбились из-под ремешка. Улыбка была такая, будто мир принадлежал ей без остатка.

Он смотрел на снимок долго.

— Я говорил ей, — произнес он тихо, — что труден только первый шаг. Даже после аварии говорил. Как идиот. Не понимал, что для нее это может звучать как издевка.

Корсаков не шевельнулся.

— А она кивала. И потом еще меня утешала. Представляешь?

— Представляю.

— Нет. Не представляешь. Она всегда так. Сначала вытащит за шиворот тебя. Потом себя. И только потом, может быть, ночью позволит себе поплакать. Если никто не видит.

Он поставил рамку обратно.

— Я не хочу ломать ей жизнь своей операцией.

— Вы и не ломаете. Вы пытаетесь ее обезопасить.

— Через ложь.

— Через временную форму.

— Ты сегодня особенно невыносим.

— Это взаимно.

Елисеев неожиданно усмехнулся. Коротко. Почти беззвучно.

— Значит, еще живой.

— Безусловно.

Молчание снова стало иным. Чуть легче. Не добрым, но человеческим.

Корсаков понял, что сопротивление дало трещину. Не согласие. Пока только трещину.

— Я не приму решение сейчас, — отмахнулся Елисеев.

— Я и не прошу.

— Врешь. Именно этого ты и добиваешься.

— Я добиваюсь, чтобы вы не оттолкнули вариант просто потому, что он неприятный.

Елисеев вернулся к креслу. Сел. Взял лист снова. Теперь читал внимательнее. Каждую строку. Человек по имени Павел Осколков смотрел с фотографии почти равнодушно. Но Елисеев слишком хорошо знал лица людей, переживших удар. Такое спокойствие было не покоем. Заморозкой.

— Пять лет на острове, — сказал он. — Без попыток вернуться.

— Да.

— Значит, либо сломан. Либо сознательно ушел.

— Скорее второе.

— И ты считаешь это достоинством?

— Я считаю это знаком, что он не склонен лезть туда, куда не надо.

Елисеев положил лист на стол.

— А Алиса? Ты вообще представляешь, как она отреагирует?

— Сначала плохо.

— Замечательный прогноз.

— Потом сядет, подумает и спросит, почему именно он.

— И что я ей отвечу?

— Правду. Насколько возможно.

— Ты удивительно много требуешь от правды в истории про фиктивный брак.

— Именно потому, что брак фиктивный, в остальном лучше не врать.

Елисеев посмотрел на него. Потом очень устало потер переносицу.

— Знаешь, что хуже всего?

— Что?

— Что я уже мысленно примеряю эту дрянь на свою жизнь.

— Это не дрянь. Это инструмент.

— Для тебя все инструмент.

— Для меня — да. Для вас — нет. Поэтому решение будете принимать вы.

Елисеев перевел взгляд на окно. На воду, серое небо, собственное отражение.

Он вдруг ясно увидел, как все это будет. Разговор с дочерью. Ее прямая спина, молчание. Потом вопрос. Не крик и слезы. Вопрос, после которого ему станет стыдно так, как не было стыдно ни на одних переговорах за всю жизнь.

И все же другой картины он тоже не мог не видеть. Алиса одна. После его смерти. Вежливые лица. Бережные интонации. Чужие руки на спинке ее коляски. Чужие советы. Чужое желание “помочь”. И под этим — расчет.

Нет.

Так было хуже. Гораздо хуже.

— Допустим, — ответил он глухо. — Я готов рассмотреть. Не согласиться. Рассмотреть. Что потом?

Корсаков ответил сразу. Он ждал именно этой формулировки.

— Сначала я доберу информацию. Потом организую защищенную видеосвязь. Без посредников. Вы поговорите с ним сами.

— Я? Не юрист?

— Сначала вы. Это разговор не про бумагу. О человеке.

— А если он решит, что я сошел с ума?

— Значит, решит. Это его право.

— А если пошлет меня к черту?

— Тогда будем искать другого.

Елисеев медленно кивнул. Он смотрел уже не на Корсакова. На лист и имя. Северный остров. На человека, который жил среди ветра и птиц. Не подозревал, что в петербургском кабинете его жизнь тихо подтягивали к чужой судьбе.

— Боже, до чего мы дошли, — бурно выдохнул Елисеев.

— До плохой ситуации.

— Нет. До того, что я всерьез думаю, не женить ли собственную дочь ради ее безопасности.

— Ради ее будущего.

— Это одно и то же только для таких, как ты.

— Возможно.

Елисеев поднял голову. Лицо снова стало жестким. Рабочим. Почти прежним. Только глаза остались отцовскими.

— Допустим. А что потом?

Корсаков чуть наклонил голову.

— Это брак по договору. Все договоры могут быть заключены. И могут быть расторгнуты. Будем работать.

Елисеев кивнул. Нахмурился. На секунду стал похож на человека, который принял не решение, а удар.

Потом произнес:

— И подыскивать кандидатуру. Мало ли. На всякий случай. О, Господи!

ГЛАВА 2. ДОЧЬ, РАДИ КОТОРОЙ ОН БОИТСЯ

У Алисы утро начиналось как обычно. Стихийно. Без нытья и жалости к себе.

С жалостью вообще было плохо. Она не приживалась. Слишком тесно ей было рядом с Алисой Елисеевой. Там и без нее все было занято. Дела. Люди. письма. Звонки. Беды, в основном чужие. Планы. Таблицы. Собаки. Книги. Смешные носки. Дурацкие песни, которые намертво липли к тебе, потом звучали в голове в самый неподходящий момент.

Вот и сейчас она въехала в кабинет под собственное тихое напевание. Что-то летнее. Легкое. Совершенно не к месту для серьезного офисного утра.

Коляска мягко шла по гладкому полу. Почти бесшумно. Алиса любила этот звук. Вернее, его отсутствие. Никакого скрипа. Жалкого дребезжания. Ее машина была умной, быстрой и красивой. Матово-графитовая рама. Узкий контур. Точная электроника. Подъем сиденья. Память положений. Легкий наклон корпуса. Управление, на которое она давно перестала обращать внимание. Так здоровый человек не думает о собственных ногах.

Она иногда так и говорила: — Ноги у меня теперь швейцарские. Дорогие. Молчаливые. Характерные.

Маргарита Сергеевна от этих шуток каждый раз вздыхала. Но уже не так тяжело, как раньше. Раньше она сразу плакала. Потом научилась сдерживаться. Вот это – молодец!.

Кабинет Алисы всегда был светлым. Живым. Без музейной стерильности, которой грешили дорогие офисы. На подоконнике теснились горшки с зеленью. На стене висели две графические работы. Стеллаж украшали альбомы по искусству, каталоги выставок, папки фонда, коробки с образцами бумаги для благотворительного аукциона. У окна небрежно лежал яркий плед. Диван захватил плюшевый пес с одним ухом. Его привезли из приюта на детскую ярмарку. Потом забыли. Алиса объявила, что пес остается у нее на должности специалиста по моральной поддержке. Не дай бог что, без поддержки-то.

На большом экране уже горела таблица с заявками.

Алиса подъехала ближе. Одним движением подняла сиденье. Дотянулась до верхней полки. Достала папку. Бросила на стол. Тут же скосила глаза на время.

— Отлично. Я опоздала всего на три минуты. Почти пунктуальность. Для творческого человека просто подвиг.

Сдула волосы со лба. Открыла планшет. Проверила почту. Список расходов по трем приютам. Потом письмо от девушки из Выборга, которая просила помочь с операцией старой овчарке. Следом фотографии щенков. Один был косоглазый. Совсем нелепый. Алиса смотрела на него секунд десять, потом сдалась и улыбнулась.

— Все. Этот меня купил. Маргоша, если вы опять скажете, что у меня дома не филиал ковчега, я не поверю.

— Я еще ничего не сказала, — отозвались от двери.

Маргарита Сергеевна вошла с подносом. Чай. Тосты. Йогурт. И тот особенный строгий вид, с которым она сражалась за Алисины завтраки уже много лет.

— Но уже подумали, — невинно закончила Алиса. И вздернула курносый нос.

— Разумеется. Я женщина дисциплинированная. Сначала думаю. Потом ужасаюсь.

— Люблю в вас эту последовательность.

Маргарита поставила поднос на край стола. Окинула Алису внимательным взглядом. Проверила, не бледная ли. Не делала ли опять вид, будто может жить на одном чае и вдохновении.

— Тост съешьте.

— Маргарита Сергеевна, я взрослая.

— Это я уже слышала. Обычно после этой фразы начинается мелкое хулиганство.

Алиса рассмеялась. Улыбка у нее была не кукольная. Веселая. Из-за нее лицо сразу становилось нежнее. Почти озорным.

— Вы несправедливы. Сегодня я собиралась быть образцом благоразумия.

— Тогда начните с йогурта.

— Как суров путь к святости!

Она взяла ложку. Послушно съела целых две. Маргарита Сергеевна кивнула с таким видом, будто выиграла маленькую, но принципиальную войну.

С Алисы нельзя было спускать глаз. Не потому, что та была беспомощной. Наоборот. Потому, что слишком привыкла жить через силу. Легко говорила: «потом». Потом отдых. Потом обед. Потом боль. Потом врач. Все потом. Сначала кто-то. Тому, кому хуже.

Маргарита Сергеевна села на диван.

— Владимир Миронович уже у себя?

— С восьми, — ответила Алиса. — Значит, либо в мире снова конец света, либо он решил победить его до обеда.

— Не шутите так.

— Я иначе не умею.

Это прозвучало легко. Но Маргарита Сергеевна знала цену этой легкости.

Алиса наклонилась к экрану. Быстро пробежала глазами сводку. Потом открыла видеосвязь с приютом. На экране появилась Нина Валерьевна Соколова. Уставшая. В фартуке. Со следом кошачьих суровых когтей на руке.

— Алиса Владимировна, доброе утро.

— Нина Валерьевна, вы прекрасны. Но, судя по рукаву, вас уже пытались убить.

— Это Матильда. Она против обработки ушей.

— Уважаю принципиальных женщин. Показывайте фронт бедствия.

Камера дернулась. На экране мелькнул коридор приюта. Клетки. Переноски. Миски. Одеяла. Появился рыжий пес с забинтованной лапой. Потом две кошки. Следом тот самый косоглазый щенок.

Алиса вздохнула.

— Ну все. Я пропала.

— Я так и поняла, — сдержанно высказалась Нина Валерьевна. — Поэтому и показала его последним.

— Очень нечестная манипуляция.