Феодора. Всевластная императрица Византии

Избегая зловонных улиц, она направилась к городскому каналу. В тени моста качался на воде привязанный плавучий дом, Феодора с трудом перелезла через борт и легла на мешки, пахнущие восточными пряностями.

Купец, ухаживавший за бредившей Феодорой и приносивший чищеные гранаты и козье молоко, казался ей мимолетным волшебным видением. Поблагодарив его за помощь и превозмогая боль, Феодора узнала, что купец решил увидеть весь мир. Она недоумевала, как можно это сделать, не имея багажа, слуг и денег. Купец объяснил, что хочет написать книгу обо всех известных странах. На своей лодке он плавал по Нилу, чтобы узнать, отчего река течет.

Этого купца звали просто Козьма-купец, но никто не слышал про его книгу, потому что она еще не была написана. Козьма не имел денег, так как на своем пути он останавливался в монастырях и на постоялых дворах. Люди помогали ему, ведь он так много мог рассказать и написать о чудесах света. Теперь купец направлялся на восток, чтобы увидеть место, где восходит солнце. По мнению Козьмы, солнце не встает каждый день из океана, как говорили Феодоре в Константинополе, и с наступлением тьмы не погружается вновь во всепоглощающие волны. Нет, на рассвете солнце появляется из-за высокой горы и там же исчезает к вечеру.

Видел ли эту гору сам Козьма?

Нет, признался загорелый странник, к сожалению, пока не видел. Но он уверен, что она существует. Разве не служит доказательством то, что зимой солнцу требуется больше времени, чтобы появиться из-за горы, ведь оно висит низко в небе? А летом, когда солнце поднимается высоко, ему нужно намного меньше времени, чтобы подняться к вершине.

Феодора не совсем понимала купца. Козьма оказался очень неумелой нянькой: он спотыкался о палубу и молился, когда Феодора что-нибудь выкрикивала в бреду. Она смеялась над его стремлением описать в книге всю землю, поскольку он не мог дать ей молока без того, чтобы не разлить его. Однако Козьма уверял, что знает, где находится рай. За самой последней большой рекой, за Индией и Страной шелка тянется огромный канал, намного шире каналов Александрии, ведущих к морям. У дальнего берега этого канала лежит остров, где находится райская гора.

И что же Козьма собирается делать, оказавшись в раю? – злорадно спросила Феодора.

На этот счет у Козьмы был готов ответ. Он не может войти в ту дверь, откуда ангел с пылающим мечом изгнал Адама и Еву, потому что грехи человечества еще не искуплены. Поэтому ни один смертный еще не узрел рая, небес, где среди звезд поют ангелы.

В неуклюжем Козьме было что-то притягательное, как и в отшельнице Цезарии: оба верили в силу более могущественную, чем их смертное тело и разум. Они словно искали за невидимым поворотом прекрасное жилище с садом. И вероятно, они собирались умереть, так и не увидев его, подобно прекрасной Гипатии.

Когда с берега слабо донеслись веселая мелодия флейт и гром труб, Феодора поняла, что в разгаре праздник, и решила сойти на берег в надежде, что ей улыбнется удача. В Константинополе в толпу по праздникам бросали деньги. Она поблагодарила Козьму за фрукты и молоко и ласково сказала:

– Уверена, ты найдешь гору, где восходит солнце.

Феодора нашла лодку, которая отвезла ее туда, где северный ветер разгонял зловоние и мух и где по берегу морской гавани выстроились стройные ряды белокаменных вилл чиновников и богачей с пришвартованными у портиков яхтами.

На яхтах подняты яркие паруса, и Феодора почти физически ощущала роскошную обстановку с нежащимися на прохладных палубах женщинами в красивых шелковых платьях, облегающих тело, звонкий смех и бормотание мужских голосов. Все были оживленны, торопясь на своих императорских галерах туда, откуда доносились звуки музыки. Босые ноги Феодоры в нетерпении постукивали по усыпанному песком днищу лодки, и она живо поинтересовалась, что за большой военачальник возвращается в город на такой роскошной яхте.

Подобно всем сирийским рыбакам, не знающим толком ответа, другие лодочники эхом повторили ее вопрос, на который отозвались солдаты с пограничного ялика. На корабле находился Порфирий, шестидесятилетний прославленный возница, возвращавшийся со скачек на императорском ипподроме в родную Александрию. Закрыв глаза, женщина увидела мраморные ярусы ипподрома, где на стороне и венетов и прасинов красовалась золотая статуя несравненного Порфирия.

Кто на этот раз устраивал скачки?

Великолепный Виталиан, прокричали солдаты, которого в этом году назначили консулом по указу божественного Юстина, императора.

После этого солдаты приказали рыбакам отойти назад, а изящная яхта развернулась и пошла по направлению к морю, сверкая веслами с алыми уключинами и шелестя на ветру флагами и лентами. Никто не бросил Феодоре денег. Вернувшись в город в поисках ночлега, она медленно брела между мусорных куч. Воспоминание об ипподроме с его развевающимися на ветру палатками преследовало ее, будто дразня. Феодора не пыталась просить милостыню. Силы оставили ее, и она шла, не разбирая дороги. Козьма дал ей немного еды но это была не помощь страждущей женщине, а, скорее, подачка голодному животному.

Когда огромная плита во дворе перед базиликой зазвенела от колокольного звона, созывающего к вечерне, бедняга растянулась в изнеможении на раскаленных камнях. Другие люди ждали со своими прошениями прихода александрийского патриарха, а Феодора без движения лежала перед входом в церковь. Одетый в рясу патриарх без промедления направился к алтарю, но, заметив лежащую без движения женщину, шепотом попросил своего помощника узнать, не больна ли она. Слабым голосом та призналась, что очень голодна.

После встречи с Цезарией она могла с легкостью справиться с этой ролью. А после долгих бесед с Козьмой легко убедила священников, что хочет лишь омыться от своих грехов у алтаря. Она так быстро оправилась в кухне и так мудро обратила на себя внимание святых отцов, что вскоре ее повели к патриарху Тимофею, чтобы он благословил ее. Памятуя о внимании, оказанном Гипатии, Феодора добилась, чтобы ей дали белые одежды, и она так яростно терла щеткой свое стройное тело, плескаясь в ванне в обиталище монахинь, и так тщательно мыла волосы, что стала похожа на очаровательного хрупкого ангела.

Итак, Феодора добилась пристального внимания Тимофея, который начал беседовать с ней о спасении души. Благодарная женщина, столкнувшись с могущественным и образованным человеком, назвала Тимофея своим духовным отцом. Она специально не стала одеваться так, чтобы подчеркнуть свою женственность, и не натерла благовониями свои прекрасные темные волосы. Ни разу не протянув руку за милостыней, Феодора смогла помыться, одеться и насытиться. И более того, она завоевала уважение группы мужчин, бывших всегда ее величайшими врагами.

Выйдя из церкви с опущенной головой и скрещенными на груди руками, она привлекала взоры аристократов в позолоченных повозках, которые глядели на эту прекрасную набожную женщину.

Всеобщее одобрение опьянило Феодору сильнее маленького кубка некрепкого вина на трапезном столе. Никто раньше не был столь внимателен к ней. Никогда еще не жила она в таком просторном доме. Во многом огромная церковь напоминала цирк. Для каждого верующего было заготовлено выступление в определенные часы с самого утра. Заметив, что это приятно ее новым благодетелям, загорелым, бородатым священникам, Феодора встала с другими женщинами у алтаря, когда начались песнопения. Ей нравилось звучание мелодичных голосов, отдающееся эхом под куполом храма. Стоя на коленях, расслабленная хорошим ужином, Феодора мечтала о таком же просторном дворце с толпами слуг, угадывающих каждое ее желание.

Постепенно, особенно когда она ждала встречи с Тимофеем, женщина узнала, что в церкви происходят удивительные вещи. Люди просили дать им разрешение на брак, приходили целые семьи, чтобы дать имя новорожденному, или привозили умирающих. Иногда в церковь заходил какой-нибудь богатый патриций и шепотом переговаривался с Тимофеем, спрашивая, сколько золота он должен пожертвовать, чтобы обеспечить спасение своей души. Патриарх разбирал каждый случай, не теряя присутствия духа и терпения. Перед тем как ответить на вопрос, он какое-то время прислушивался, словно улавливая эхо дальней музыки. Казалось, он черпал душевные силы из невидимого источника. Хотя его рьяные помощники не умели свободно читать вслух из массивных украшенных греческих и латинских книг, они зато могли быстро поддержать больную женщину, например Феодору. Ей было любопытно, какой платы они потребуют. По опыту она знала, что мужчины всегда ждут награды от женщины, которую кормят.

Поразмыслив над недостатками и преимуществами александрийской церкви, Феодора решила смириться со своей новой ролью. Следуя способу путешествия Козьмы, она скоро очутилась на своем родном сирийском побережье. Хотя при себе у нее не было рекомендательных писем от патриарха Тимофея, ее духовного отца, зато было кое-что другое, что могло легко предоставить доступ в залы для аудиенций у епископов. С собой Феодора привезла церковные новости.

В течение нескольких лет Феодора, по-видимому, жила счастливо, хотя и небогато. Мы говорим «по-видимому», потому что она не оставила после себя никаких записок. На дружественном солнечном берегу своего детства Феодора очутилась среди смутно знакомых красот: крошечных гаваней и прохладных гор Ливана. Люди внимали живой и остроумной римлянке сирийского происхождения: ткачи за работой, художники на лесах древних церквей. Ласковое солнце и томный дух Востока, неподвластный времени, окружали ее, посланницу церкви.

В стране царила атмосфера Греции. На рынках и в доках говорили на койне, говоре торговцев; вокруг увитых виноградом храмов бродили молодые художники, мечтающие достичь совершенства Праксителя и декламирующие полузабытые стихи Гомера. Лениво и мечтательно, подобно Козьме, только чуть более изощренно, так казалось Феодоре, искали они тайны, скрытые в природе. В заброшенном саду она обнаружила статую Пана в миртовом венке, омытую заботливыми руками.

Это был дух Малой Азии, где вольно жили греки до прихода Александра; они смешались с жителями деревень, сменив блестящие струи фонтанов на цветущие сады. Римские строители проложили каменные ленты мощеных дорог и возвели массивные булыжные арки акведуков, тянувшиеся от холмов через пустыни. У Феодоры были на этот счет свои суеверия. Например, ей казалось, что нельзя изменить облик земли безнаказанно. Однако там, где жили римляне, поднимались укрепленные стены, термы и ипподромы. Отомстят ли древние боги, например Пан, этим верующим зодчим?

В душе Феодоры происходили неосознанные перемены. Разочарованная и готовая защищаться, она не доверяла благим помыслам восточных священников. Она никогда прежде ни с кем не дружила, если не считать нескольких женщин в театре. И вот теперь эти священники в восточных приходах помогали ей исходя из своих убеждений, доверяли ее сообщениям. Ей казалось, что в один прекрасный день они потребуют платы. Но какой? Феодора научилась мстить тем, кто причинял ей зло. Но как ей отплатить друзьям?

Лишь постепенно женщина поняла, что святые отцы на этих берегах подвергались гонениям. Ей раньше не приходило в голову, что священнику в своем приходе может быть хуже, чем землевладельцу в имении. Тимофей был непокорным и в то же время испуганным. Северус из прекрасного Антиоха почти не рассказывал ей о своих бедах. Феодора поняла, что их церковь, самая древняя из всех, противостояла официальной доктрине Константинополя. У этих греков, коптов, сирийцев и армян были свои собственные простые верования, которые не совпадали с учением Нового Рима. Анастасий, блаженной памяти император, защищал их, однако новый властитель Юстин им не доверял и посылал проверяющих. Часто Феодоре встречались процессии монахов, оставляющих свои монастыри: со своей скромной утварью шли они на восток искать новые земли, свободные от контроля Юстина.

Феодоре было странно и обидно, что люди, которым она так доверилась, вынуждены покидать свои дома. Беседуя с жителями у ипподрома в Антиохе и проститутками, ждущими наступления вечера, с прекрасно уложенными волосами, Феодора пыталась выяснить, почему это произошло. Девушки рассказали ей, что старые праздники в их большом, любящем развлечения городе запретили. Юстин назвал их языческими! В Антиохе устраивались гонки колесниц, прежде чем Константинополь, город, построенный, чтобы навести порядок в государстве, перестал убивать гладиаторов и переключился на медведей.

Но что же случилось в Константинополе?

Девушки объяснили, что на играх в честь консула Виталиана старый ветеран Порфирий выиграл скачки, побив всех соперников. Порфирий привел толпу в исступление, а ночью улицы ярко осветились лампами, а венеты и прасины прошли по улицам в своих разноцветных одеждах. Наравне с великолепным Порфирием толпа объявила Виталиана истинным цезарем. Что уж говорить о номинальном правителе Юстине или его племяннике – книжном черве Юстиниане. Из всей этой троицы толпа потребовала лишь Виталиана. А Юстиниан и его стареющий дядюшка (эта достойная парочка) пригласили благородного Виталиана отужинать в дельфийском зале дворца, в коридорах же запрятали наемных убийц, которые вонзили в него полдюжины ножей. Естественно, впоследствии было заявлено, что Виталиан погиб в драке. Но все говорили, что тот пришел без охраны, лишь у дверей его ждали два секретаря. И поскольку их тоже убили, они не могли засвидетельствовать истину. Это позорное дело – обычное для наступивших суровых времен.

Найдя в Феодоре внимательного слушателя, девушки из рощи Дафны высказали ей свои горькие упреки. Они винили во всем хитрого Юстиниана больше, чем Юстина за его законы, изданные для венетов. По их мнению, ни один солдат никогда бы не додумался выставить войска в их роще – святилище любви и вина. Эти обряды могли считаться языческими много лет назад, но теперь запрещать их – значило отбирать хлеб и вино у девушек из рощи Дафны. Только бесчувственный римлянин мог издать такой вердикт. Разве не типично для римлян заставлять народ повиноваться своим законам? Философы называют это лицемерием. Старый Юстин написал Северусу, патриарху Антиоха, что его священный язык будет отрезан, если он продолжит читать свои проповеди. И это говорит охранитель Христовой веры, призванный сеять семена правды!

Феодора была вынуждена признать такое неслыханным.

Поистине так! И более того, лицемерный Юстиниан добился, чтобы его называли консулом, когда благородный Виталиан еще не успел остыть в могиле. Прекрасно! На играх в честь Юстиниана в новом году он устроил настоящий спектакль на ипподроме, отправив на бойню двадцать львов и тридцать пантер, бросая в толпу золотые и серебряные монеты. И он же за одну ночь платил женщине с площади Венеры всего несколько оболов. А несравненный Порфирий даже не сел в колесницу с Юстинианом, отговорившись болью в руках, – милый старичок! Хотя Юстиниан и потратил целое состояние на играх, они прошли натянуто, и толпа прокричала ему всего одно приветствие – святое возмездие неграмотному дурачку за запрет праздников в роще Дафны.

Феодора вынуждена была согласиться. То ли вести из родного города пробудили в ее душе новую надежду, то ли мечта о богатстве потянула ее туда, но вскоре она появилась в Константинополе, став любовницей в доме Юстиниана.

Совместное правление в течение пяти или шести лет не разрушило отношений Юстина и Юстиниана, а лишь сделало их более напряженными. Новый самодержец следовал политике твердой руки и не допускал к себе близко помощников, и даже продавец индульгенций считал, что это в порядке вещей. Юстин пошел еще дальше, наладив мир с папой римским, причем именно Юстиниан отправил папе письменное приглашение посетить патриарха Константинополя. Будучи опытным солдатом, Юстин избегал мятежей, на корню уничтожая все проявления недовольства (Юстиниан устранил одного чрезвычайно опасного командующего, с помощью наемных убийц венетов покончив с Виталианом).

В великолепных залах дворца старый Юстин принимал иностранных послов. Никогда еще дворцовая стража так не напоминала статуи в одеждах из белого шелка, опирающиеся на посеребренные боевые топоры, как в правление Юстина. Тем временем бывший Петр Саббатий стал умом, если не закулисной силой империи. Годами он изучал науку управления, не обременяя себя государственными делами. Он трудился без отдыха, никем не принуждаемый, – удивительное явление в Священном дворце, – и другие патриции изумлялись, поняв, как много он успел узнать об их должностях. У него был лишь один недостаток, обычный для варвара: он был убежден, что каждый должен выполнять то, что он задумал.

Этот высокий серьезный выходец с гор Македонии в любую вещь впивался взглядом своих серых пронзительных глаз. Внимательно слушая и про себя вынося свои заключения, Петр добился расположения старых сенаторов. Застукав Иоанна из Каппадокии за подделкой казенных бумаг, он обнаружил в том же Иоанне необыкновенные способности и повысил его в должности, чем завоевал небывалую признательность последнего. Бездумно растрачивая свои деньги, Петр вызвал восторг фракции венетов, которые стали называть его Юстиниан Патриций. Тщеславие позволяло Петру идти на расточительство, потому что ему нравилось, когда его называли «патрицием».

Если бы он начал плести интриги против старого Юстина, то всезнающие жители Константинополя тут же проведали бы об этом, и еще не начавшееся восхождение Петра к власти немедленно бы оборвалось. Если бы он снискал милость военачальников, то сразу бы возбудил подозрения. Старый Юстин, надеявшийся сделать своего приемного сына солдатом и ученым, не понимал этого.

– Петр, – возражал он, – ты не можешь обучать солдат. Они должны знать, что у командира твердая рука. Нельзя ожидать, что они начнут почитать тебя лишь потому, что хорошо вымуштрованы. Нет, они ждут от тебя действий. Однажды я сдержал наступление Дараса, приказав своим гуннам захватить персидский лагерь, но только после нескольких часов терпеливого ожидания. Эти гунны не стали бы защищать крепость, но принялись ждать обещанной добычи, потому что поняли, что она неизбежна. – Косматые брови дядюшки сдвинулись при воспоминании о былых временах. – Как там гласит пословица? Кто силен, тот и прав. Если армия не поддержит тебя, Петр, ты просто напрасно потратишь время, издавая законы. Разве в книгах об этом не сказано?

– Сказано, Август, – признал Юстиниан, который всегда обращался так к своему дядюшке, – однако мне кажется, что войска больше признают твое командование, и было бы самонадеянно с моей стороны обучать даже группку солдат.

Польщенный, но до конца не убежденный Юстин покачал головой:

– Петр, рана в ноге беспокоит меня. Я не могу сидеть на коне во время военного марша. Но я не слепой. Армия следует старым законам, но и в подметки не годится легионам Феодосия. Она может лишь прятаться за укрепленными стенами. Наша армия существует только на бумаге. – Он угрюмо уставился на круглое румяное лицо своего племянника. – Город без армии погибнет. Не знаю, как ты справишься с этой ситуацией. Не забудь: нельзя передавать бразды правления другому человеку.

Юстиниан имел на этот счет свои соображения. Ему казалось, что старый Юстин оплакивает забытые легионы великих завоевателей. Современные войны выигрывались уже другим оружием, а не мечами и латами. Поэтому он промолчал, ожидая своего часа. А ждать пришлось долго. Дядюшка умел притворяться невежественным в вопросах, которые на самом деле прекрасно понимал. Этому немало способствовала личина «простого старого солдата». Из-за того, что злые языки во дворце перешептывались о неумении Юстина написать свое имя, он приказал изготовить себе золотую печать с выбитыми на ней именем и титулом, которую стал всегда носить с собой. Ему хотелось, чтобы сообразительный племянник помогал, а не заменял его в делах.

Поразмыслив, Юстин возвел Юстиниана в высочайший ранг Благороднейшего и назначил его почетным начальником императорской охраны. Он решил, что это обеспечит юноше, как он в душе называл его, необходимый престиж, и не потребуется даже участия в военных действиях. Теперь Юстиниан проводил большую часть дня в стенах дворца. Бдительные силентиарии следили за каждым шагом императорского любимца. Это были высокородные прислужники самодержца, которые служили верно ему одному, хотя и могли переметнуться к тому, кто достаточно бы им заплатил. По их мнению, Юстиниан был ревностным любителем вмешиваться в чужие дела, согласным ждать смерти императора, чтобы дорваться до власти.

Однако теперь отношения Юстина и Юстиниана опять изменились. Человек без титула мог обзаводиться друзьями в высоких кругах, а император, по традиции изолированный от своего народа, мог лишь изредка появляться перед людьми в полумраке. Поутру Юстина ожидали сенаторы, а его в это время одевали и напоминали, что ему следует превратить своего сына в нового цезаря. И так постепенно Юстину намекали на этот почетный титул, что он скоро понял: величественный ранг цезаря означает истинную и полную власть над военными. Именно об этом мечтал Виталиан.

– Нет! – вскричал Юстин, прижимая к вышитой золотом тунике пурпурную мантию. – Сами правьте, но не давайте такой возможности юнцу.

Уязвленная гордость Юстина заставляла его гневаться. Его злило и то, что влиятельные сенаторы были на стороне Юстиниана. В тот миг он мог бы даже разжаловать и изгнать своего приемного сына. Однако у него не было больше близких родственников, а незаживающая рана в ноге причиняла ему ужасные страдания, и Юстин знал, что протянет всего пару лет. Поэтому он мечтал насладиться всей полнотой власти, которая ему досталась.

Когда слуга застегнул под подбородком Юстина украшенный драгоценными камнями воротник, тот уже более спокойно произнес:

– Народу сейчас не нужен цезарь.

Решив на время уступить, сенаторы договорились ждать более подходящего момента, когда можно переубедить старика. Юстиниан, положение которого в случае смерти Юстина стало бы шатким, объяснил сенаторам, что будет безопаснее, если именно сейчас армия и народ признают его соправителем.

Но вскоре после долгих скитаний в доме Юстиниана появилась Феодора.

Многие историки впоследствии недоумевали, как могли перекреститься пути бывшей цирковой артистки и человека, мечтающего захватить престол. Некоторые утверждают, что она привезла с собой письмо от какого-то общего друга из Азии. Но разве могли у них быть общие друзья? Другие считают, что Феодора пряла пряжу в бедном доме, а Юстиниан, проходя мимо, был очарован ее красотой.

Однако с Юстинианом не составляло большого труда встретиться. Не сопровождаемый аристократами из Священного дворца, он один бродил по улицам, разговаривая с народом – мясниками, матросами, уличными ораторами и им подобными. Возможно, девушки под аркадами Мезе знали, как встретились эти двое. Ведь среди них были две сестры Феодоры.

Однако именно дом соединил судьбы Юстиниана и Феодоры – это скромное жилище, почти скрытое стеной сада и связанное со Священным дворцом лишь при помощи задней лестницы. Дом притулился под боком у огромного ипподрома на склоне холма, ведущего к одной из закрытых гаваней города. Поскольку в доме когда-то жил беглый персидский принц, его так и стали называть – Дом Гормиста. За корабельными мачтами возвышалась его черепичная крыша и просматривалась прохладная терраса с видом на Мраморное море.

По той же причине, по которой дом, называвшийся в списке городской недвижимости дворцом, подходил опальному принцу, подошел он и более деятельному Юстиниану: там он нашел убежище от зорких наблюдателей из императорской резиденции, там он мог спокойно работать всю ночь напролет, там он мог беседовать с друзьями, не боясь чужих ушей, и оттуда он мог быстро скрыться по крутой лестнице к ждущему у причала кораблю.

Для Феодоры дверь этого маленького дворца была тем же, чем для купца Козьмы являлся вход в райскую обитель. Стены комнат сверкали не серебряными инкрустациями и золотой краской, а образовывали сложную мозаику из нефрита и цветного мрамора. Изумруд спартанского мрамора оттенялся кроваво-красными и белыми полосками камня из Фригии. Это было нечто необыкновенное – свой очаг и убежище.

Лежа на террасе в поздний час, Феодора закрывала глаза и воображала себя известной и богатой женщиной на собственной вилле на острове в Мраморном море, где в гавани покачивалась на волнах собственная яхта. Но женщина не позволяла мечтам зайти слишком далеко. Из-под ресниц она разглядывала своего противника, мужчину, знаменитого патриция. Здесь, в Константинополе, у нее не возникало иллюзий относительно таких, как он. Наблюдая за ним, она поняла, что Юстиниан отличался от других представителей знати: одежда плохо сидела на нем, он тяжело ступал по полу, двигаясь между лежащей Феодорой и длинными столами, заваленными бумагами. Хотя он предложил ей немного фруктов на ужин, но сам довольствовался лишь чечевицей, хлебом и молоком. Его массивные плечи повисли, а в серых глазах появилась усталость, которую, однако, нельзя было приписать неумеренному потреблению вина. Несмотря на свою занятость, Юстиниан казался внутренне беспомощным.