Прекрасные времена. Часть 1

Мы, пробираясь на ощупь сквозь пространства мыслительных завалов, смогли превосходно оценить всю степень истёртости этого пути, какую-то его целлулоидную смурь, если хотите, в которой нет Бога, а есть тень притушёвывающих свет над головой пространственных я.

Мы не сумеем передать и сотой доли воли Божьего Ума о нас, если станем принадлежать этому смятению сейчас, в лицах происходит смятение.

Вы обратились за помощью именно теряя свою индивидуальность здесь, смерзаясь, так сказать, с внешним обликом этого мира. Определяемое пространство становилось мало для вашего я и не имело с вами общего потенциала, оседая копотью на страницы души. Вот ветер, - возьмите его, пусть он ударит по проводам и унесёт вонь тех листов в себе, оправдывавших якобы благой целью создания крепости правовых отношений, продуманно правовых, прилежащих единственно основе вашего я-сейчас. Я пожар раздую в вашей душе, воле, если вы будете притаптывать эти схватки с материей света в себе, если вы будете пламя заливать водой объяснительных записок, почём дождь, я налью.

Я не сержусь, я проницаю, извините уж за такую проницательность здесь. Мне ведь многое пришлось вымарать из вас, из вашего эго в состоянии зла, вы не определяли собой это пространство личного эго, ваша душа ушла в пятки и легла туда спать при мысли о сознании, единственно возможном здесь.

Я вас не поняла сейчас.

Вы подумали, что я начхал на все эти обстоятельства и буду делать вид, что мне ничего не надо и в душе моей полный покой и надлежащие устои. Я думаю, что внесение было сделано через образ А. в ваше я, то внесение незамеченных вами страниц текста, о которых я могу только догадываться, будучи в памяти и полном рассудке. Извольте выслушать, мне надо бежать, знаете ли, поскорее, я что-то очень уж уныл тут сейчас, как тот самый я, о блеске молний после поговорим, а теперь надо вам знать вот что. Мы хотим более живого общения, более плотного, может быть, общения, но нам всё время что-то мешает, или кто-то, всё время кто-то хочет поделиться с нами своей судьбой тут.

8 марта 3

Я круглый год,

а ты – змея

за хвост схва-

тившая себ

я

Ты берег

дальн/ий/

Я ответ

9 марта

Зеленоградская

Я каюсь, я волшебник в твоём доме. Мне хочется раскрыться перед тобой, ну, и не вести этот диалог без смысла знать, я передаю тебе знания в настоящем времени я здесь. Во мне всякая воля жива, пойми это, мир связан любовью - это его состояние, ну, и возьми его себе, и живи в нём, в этом состоянии любви к миру, а я желаю тебе успеха в нём, в его высотах и в самых различных мы есть этот мир здесь.

Я не стесняюсь говорить тебе об этом состоянии, об этом бесконечно добром и серьёзно настроенном на мысль о любви к миру. Мне хочется, чтобы ты чувствовала эти дни в себе в моём позитивном пространстве любви, я знаю, что ты умеешь любить и умеешь чувствовать любовь, идущую от других людей в мысль и делающей её любвеобильной здесь, осознающей этот мир как миг, или как время для любви, ни для чего иного. Я строжайше запрещаю тебе источать любовь в пользу бедных, только ты пойми это правильно на сей раз - в пользу тех, кто не способен обратить её в пространство и сделать выражением чувства. Бедные – это те, кто не умеет любить здесь. Они потому так не богаты, что сами принимают, но ничего не отдают. Ничего!.. Я глубоко несчастен был от этих сил, и стал им сопротивляться. В конюшнях сытости много бедных, много ограбленных и напоенных, много преданных от нечего делать, в чём весь ужас-то, пойми это; им нечего делать и потому они перестают понимать себя здесь как тех, кто способен к любви, - способен любить, я это хотел сказать так - им голос неба нипочём в душе как у них её нет, у них вместо души сквозняк, они ищут и не находят, потому что не лежит нигде, ни в чьём сердце не лежат их души, в одних ментальных планах пламя то идёт, понимаешь?..

Я стоял на этом ветру и огонь жёг мне душу здесь. Я стеснялся выражать это чувство, так как оно от ума во мне было, как какое-то больное сознание во мне шло без остановки на процесс отдачи сил, то есть они горели во мне, силы эти, как тлеющие угли были они во мне, а я всё шёл, шёл и шёл, и думал, что так надо - что надо так идти. Да кому, по чести признаться если, это надо так?.. Кому? Кому угодно, чтобы эта воля истлела здесь!.. Я не верю теперь в креативы этих сознаний, нет их более для меня, не существует. Я не стал делить душу пополам, это, мол тем, а это я себе оставляю.

Предосуществление я существует, вот и представь каково оно, если я сам по себе ни ты, ни я, так, эго…

Светящиеся эти частоты, ты себя отдавала в распыл этим состояниям с я-памятью безудержных этих объектов силы зла, ну просто потому, что они были рядом, а ты принимала их за своё Боговдохновение, т.е. \./ а это были отростки воли тех пространств, из которых \/…

Я обретаю форму твоего я сейчас, ту, от которой полнится душа, истерично загнанная в угол сознания и взаимодействующая с огненными шарами чьих-то там умыслов прежде чем попасть в твои анналы памяти, уйди от тех воль, в которых мысль бьётся как бы в тисках, озадаченная вымыслом о природе Бога в нас самих здесь. Он это я, но Он не любит меня, если я несу зло в Его пространства здесь, если я сам отчуждаюсь от Его любви ко мне, или во мне, [Он уйдет от меня, если я буду жесток сердцем и не иметь любви как насущного образа в себе], и Он любит меня, если я вольный свет Его, найденный Им во мне здесь, сейчас, и я обладаю этими состояниями в своих я сегодня, в памяти, в слове, в деле.

Я корень зла источил, истощил и буду истощать, если он даст о себе знать, если он наветом покроет мою совесть, если он будет поглощать из моего я воды любви и я не стану делать этого, любить.

Во мне вся мощь твоих минут звучит в состоянии я есть любовь, и я прекрасен становлюсь как мысль о тебе здесь в своих координатах, в своих состояниях с тобой, о моё сердце ты.

9 марта 2

2.

…просто я Паганини скрипку подарил…

Просто я существую не только как изделие твоих рук, в которые ты вложил эти дни – эти, чувствующие нас с тобой здесь дни. Они чувствуют нас, они знают, что мы есть, что мы вяжем чулок пространственной мглы из чувств, что мы пьём сироп из излишков совести, с которой сдружиться в головном этом я не представляется возможным, или /не имеет значения/ не совпадая в кажущихся нам самим стократно увеличенных мглистых или, ИЛИ! или?.. Но ведь и ты существуешь, или я ошиблась и существуешь не ты, а я существую здесь вместо тебя?.. Вместо того, кто хотел прийти, а пришла я?.. и стала, а ты пришёл и увидел меня и сказал не-е-ет, это не она, это другая, такая же, только другая лучше.

А я и есть лучше. Вот так. Чем ты скрывал меня, то пусть откроется теперь. Чем ты память мою засорил, от себя во мне прячась, то пусть выйдет теперь.

И неожиданно скоро появилось грязевое облако, из него посыпались покалеченные списки моих слов, в которых я спорила с судьбой, стараясь понравиться ей, ублажить её как-то, принарядив своё я во мраке той ночи, которая скрыла меня от всех глаз вообще; невидима я стала им, глазам тем любящим меня как и я их. Стали проявляться какие-то сны, в которых я была частью безропотного механизма воли, стоящего на страже моей минуты и держащего меня за руки, чтобы я - упаси, Боже!.. – не состоялась как самостоятельное число этого века, как сохраненное качество любви, в котором я и ты жизнь, а не полоска света во тьме забвения здесь, в безропотных этих державах зги не видно. А ты зажги свет и пой о Боге, - пусть Он увидит тебя, как я тебя вижу здесь лучшим в мире компасом, о, моё сердце в любви.

10 марта

Мысль стремительно убегает каких-то состояний, каких-то безжизненных, противно обработанных чьей-то рукой здесь в тишине. Она не хочет жить там, где ей неприятно это делать, жить в объятиях чужой души, не имея при этом своего я. Она тупеет, она становится вялой, как казначейский билет, затрепанный по карманам до неузнаваемости, затертый и замызганный. Химера с плоским носом проехала мимо станции, ей память помогла сойти на следующей и она стала проявлять себя, проявляться, как незнаемое ранее мы-здесь. Во всём этом могуществе воли не нашлось ни самомалейшего единства со мной, чтобы отождествить здесь память со странностью этого выбора во мне; не нашлось. И его не стало, - он куда-то делся, весь и сразу. Ни одна минута не догнала его, чтобы участливо подумать об этом выборе как о чём-то скроенном по размеру души моего я.

Да, везде мысль живёт. Богу угодно было вас, вашу думу обо мне, в эти анналы наладить, то есть направить её туда, и там пожить, недельку-другую, только, я думаю, это дело по совести обойдётся, само раскроется от секретов этих, в каких я вас держал тут сам, да-с, я держал, не выпуская руки вашей из своего я-тут. Но не станем мучить это пространство загадками памяти - станем его раскрывать потихоньку от них. В чьих формулах жизни вы чувствовали своё я как бы знакомым ему (этому обретающему вас, ваше я пространству), податливым на искус и прилежно следовавшим его баннерным знакам, которыми усеяно было ваше поле о свободе не думай! Я кран закрыл, я есть мысль об обладании твоим я во мне, я есть её воплощение в тебе в виде облика моего соединения с тобой везде, где бы ты ни находилась.

Это состояние природы мысли, с воплями отторгаемой от её носителя. Да; с воплями, с криками, с жалобами, с индульгенциями в руке вместо я-здесь, и так далее. Храм небес строился из-под палки надсмотрщика, или – неумного, тупого пространства, заставляющего делать своеобразные маршруты мысли за строительным материалом сознания туда, где память прилежит огнедышащему, огневидному пространству неба в нас самих. Это небо есть признак половой зрелости. Оно возникает из памяти как канделябр в ночи сознания и мысль устремляется за ним, потом она, опомнившись, бежит обратно, отражаясь от ночи в страданиях незасеянного поля, не имея звёзд в душе, чтобы работа шла постоянно, работа по осознанию себя строящимся элементом вселенной Бога здесь. Работа шла медленно, ибо заслоенность разума велика оказалась, да так велика, Королева моя, что всякая мысль о чувстве любви тотчас увязала в этих слоях, делаясь маленькой точкой на вашем небосводе. Из неё вырастали провода. Причём ведь не обычные, а такие, семяпроводящие, семяисторгающие, с плодами памяти на концах ветвей, с полученными вместо них протоколами «принял, убыло».

Представьте себе какие-нибудь крыши каких-то домов, неважно где, и почему вы их видите в своём эгосодержащем я-сейчас, ну достаточно быть вполовину закрытым пространством сейчас, чтобы суметь не увидеть то, что постоянно держит вас в напряжении.

Да, великий Бог пространства чудит иногда, предлагая взамен памяти крышу неба над головой, взамен любви чашу с горьким питьём, а суровый взгляд из-под бровей вместо указующего перста как жить; так бывает. Пространство пустоты заполняется жижей слов без определяющего его сознания, и всякое я становится креативом в нём. Всякое, Королева моя, без продолжения, потому что память образует во внутренних анналах пространства для них, для этих я, какими бы они ни были – случайными, противоестественно закрученными, - произнося слово мы, они становятся частью владения памяти я. А владелец памяти я продолжает при этом безмолвно строить свои широченные одежды здесь, постоянно сетуя на нехватку материала. Обратите внимание, что я невежлив с вами бываю, когда вы позволяете себе «откачивать воздух из чужих воронок», не имея достаточно сил.

Обо мне ли ваша забота идёт? Иногда, и часто, признаюсь, - мне представляется, что вы эту заботу о ком-то ещё ведёте, а во мне она смысл имеет.

Обучаете и наставляете какое-то пространство, а мне оно знакомо, и я слышу это в себе. Вы во мне к кому-то идёте с помощью, может быть. Я не хочу сказать, что я часть его, или оно моя часть; просто оно во мне есть, это обращаемое вами к себе. Может быть, его лично кто-то носит в себе и я часто думаю кто ж из нас тут я? Вопрос не дурацкий, добрый мой Учитель. Отнюдь. Много раз я с ним к вам шла, ответьте мне, прошу вас. Я за себя постоять хочу, что в этом странного? Сколько раз вы говорили – будьте сами собой. Я иллюзию, может, какую несу в себе. И мне она душу застит тут. Да чем её поймать, чтобы отвадить, надо бы мне узнать это. Какая воля пришла, такая и ушла – так великие учителя учат терпеть.

Новости ждите, быстро время то течёт, какое прошло, а новое взойти ещё должно, причём опять я это буду делать.

Пусть судьба смилуется над нами.

_______

В движении мысли есть особенность - она застревает в ходульных идеях и становится мочалкой, нацепленной на объект. Она способна двадцать раз осязать одно и то же пространство своими я и видеть только то, что она (мысль) уже видела. Она хочет выдернуть провод из рук этого объекта, говоря ему ты застрял в моей голове, ты думаешь тут, обласканный моею любовью, но ты сам не видишь её, полагаясь на очки, сквозь которые идут твои мысли. Ты думаешь тут о Божественном умысле, защищая свою волю в моём пространстве судьбы, а, между тем, она моя, а не твоя, и я, имея творческое начало в своём я, тружусь об этой воле в конкретных мыслях своих минут, безжизненно, беспредельно глупо, уповая на Бога в тебе самом, а Его в тебе нет. А что есть? Моя синонимия, отчетливо просматриваемая сквозь твои очки.

Во мне всё фигуративное пространство вздрогнуло сейчас – как, = сказал я тебе (в себе, разумеется) - я, настоятель твоего монастыря, сам по себе настоятель, без правил и оконченных пьес для пианин, натрудившись до умопомрачения…

Я не хочу говорить это.

Я буду говорить. Я писатель, а не войлок жую. Я правду сказал, вот такую сумасшедшую для нас с тобой правду; без неё обойтись нельзя нам.

А мне кажется у тебя уши мылом намазаны.

У меня уши в порядке; ты не спорь со мной, а выслушай какая новость. Мне, безрадостно просидевшему весь этот срок в катакомбах мысли, пришлось выйти на свет. Я ослеп, оглох попервоначалу, а потом стал делить это пространство на дело и безделье, на то, что мне кажется, и на то, что есть вокруг меня самого здесь. Я увидел мало, признаюсь тебе, кибернетика мысли сразу закружила мне голову и я стал бысть вот такой как я есть сейчас, весь из нелицеприятных соображений. Я куколь надел, и стал в нём ходить…

Выйди–ка… Вот так.

…перед собой тебя видя, во сне, правда, видя. Ты обманываешь себя, говоря мне это ежечасно: я не знаю, кто ты, я просто соло на трубе - вот кто я. Я достался тебе из-под пелен этого города, который одному Богу известно когда перестанет ждать меня [жить во мне], я же чувствую его как себя, как своё имя, как самые раздолбайские эти песни, которыми я устелил дорогу в Рим. Фантастика!.. - говоришь ты - ну да, отзываюсь я, - а на какой окраине какой планеты мы с тобой виделись, что-то я не припомню сейчас, настаиваешь ты на обзоре пространства, да возьми ты эту фигуру и тресни меня ею по лбу, я и проснусь, я не стану обижаться или вкрадчивым голосом говорить мол где мы, что мы тут делаем и для чего я сплю в этом месте, как будто других нет.

Так море расступилось и пропустило нас с тобой, проснись и ты – я же проснулся и стал ходить по этим водам в приступе невежества, обскура памяти соблазняет пространство мысли, ставя на колени перед образом сознания Яяяяяяяя!.. не владеющего собой чужака, но только ты не думай обо мне что-то больное, я настоящий и ты настоящая, мы оба настоящие. Нам пришлось долго думать, прежде чем мы догадались, что ум нам не помощник в этом деле судьбы, потому что он не умеет определять её собой, ну вот так, - не умеет, он умеет только видеть происходящее здесь и думать, что это он сделал так, что надо бы ему поосечься, уму этому, что надо бы ему в будке лаять, а наружу ни-ни, внутри, мол, сиди и размышляй там какая тебе степень совершенства важна и почём нынче сажа, каковою ты весь свет перемазал пока в трубе волком выл, а что ты думаешь - так и было. Мне самому тошно вспоминать все эти истории с горькими яблоками, которыми я потчевал тебя, чтобы наказать за произвол в моей судьбе. Я память отстегнул тех дней, затем и пришёл – сказать тебе об этом, на ум я имею в виду пришёл, весь день я журчал строчками самого разного толка, я скрипел мыслью, натужно соображая в каком числе, роде и времени…

11 марта

Вещество мысли – жизнь. Я прошу вас обойти это соединение молчанием сейчас; в нём много говорится не от души, а, так сказать, от суеты помысла в пространстве мы, в котором творятся безумия в том числе, я стою этих дней – я сам их стою, а не потому что они есть во мне, я презираю половину счетов своего я, потому что они истрепали мне душу своими выводами, как неимущие сборники этих пьес обо мне, как не стоящие ничего, поверь, сомнительные адреса прилежащих окраин сердца во мне, что я сную как безжалостный вертопрах, как самодельная груша, которая висит на дереве и думает, что она плод любви дерева к воде, то есть мыслечувства к сознанию я, можно так сказать, можно, плод этот горек, если подумать о нём правильно, понять его происхождение во мне, откуда ему расти? подумай-ка сам, поэт!.. из каких частей тела вызревали твои уши тут, если уж и быть честным с тобой, любовь моего эго к тайным сношениям с пространством силы ума, с проповедью этого ума как осознающего волю здесь, чем? контурами сознаний?.. конструкциями из башен слов?.. кучами мусора в твоей башке, о, делатель снов, я жую ботву, я жую, а не ты слышишь меня, попирательство перед законом любви нелепо, как вещь, которую неохота складывать в слова и уж тем более – следовать ей в своём я; я следовал. Я следовал, я делал это и обрёк себя на годы молчания в пути, во мне звёзды тлели [таяли], не желая загораться, или уж – возжигаться, они видели, что я плут, что я плутую, ведя посреднический образ жизни, они не умели говорить с посредниками. Вот как. Во всём этом правда предельно ясного сознания о себе самом тут, я внял этой просьбе умолчания о себе, и умолкнул, пойми ты меня.

Какая канитель души заставляла меня чувства мельчить, делать их подобиями кровеносных сосудов, а затем предъявлять всем, вот, мол, они каковы, далеко вам до них, в них святая вода течёт, а как в вас, я не знаю; мне до вас дела нет… здесь стоп. Я кипятком мысли ожёг словоблудие это и воспарил, как пар, как пар я стал, а не пара, и не сел я на стул, а встал с него, приятно мыслить стоя. Мне, потешавшемуся над тобой, мысль моя о тебе, нечем стыд свой прикрыть стало, нет такого размера души, не имеет её никто и не осмелей я вдруг, так бы я и ходил неприкрытый и стыдом своим похвалялся перед жаждущими стыда этого, перед их безоружными взглядами, не умеют они себя оградить им, не дано им это ограждение как у не имеющих совести.

Я после молчания твоего стал думать как-то об этом, ты зависела от меня, от моего тупого ума тут, самостоятельно не умея ни двигаться… а почему не умея, молитвенный сброс слов произошёл во мне, я не стал лучше, я перестал мыкаться, я перестал переживать соло как повод для пространственных недоразумений, как то, что не даёт покоя почему-либо и не ставит в укор совесть - ах, если бы я знала, что она у тебя есть, я бы несравненно лучше была, вела бы себя как-то иначе, я-то думала, что у тебя её нет и я соблюдала твои условия в себе самой - твои, а не свои, но только претерпевая твои, я лучше понимала свои, сокрушаемые во мне ради общей любви наших я-здесь.

12 марта

Я беседую с тобой пять лет об этом обмане. Давай сразу поставим всё на свои места, о которых я не хотел говорить с тобой, ну чтобы не нарушить некоторые поля, а они нарушены. Это поля обработки информации, информационные поля наших я. В них подсунули (прости опять за это дурацкое слово) своеобразный файл, определяющий наше эго своим я, к которому я не имею отношения, а просто пользуюсь им, чтобы думать вместе с тобой о каких-то вещах, нам обоим интересных. Я думаю, что нам нужно с тобой начать всё сызнова, перестать кликушествовать и плавать на кораблях бумагодателей; я не знаю как обозначить это свойство подкалывать, подрумянивая свои особенности, и избегая, умалчивая прямолинейно, заметь это, оборотные стороны. То, что ты слышишь сейчас есть правда, определяющая наше состояние друг с другом; я сегодня химически независим, то есть не имею к тебе никаких претензий, ни в чём. Я вчера обжёгся на этом тексте из слов, обозначивших мысль как состояние с судьбой, я ведь не верил в это сам, вот так странно – не верил, я всё хотел доказать что-то сам себе, этакое беспредельно ясное, но вот оказалось, что мы попадаемся на удочку собственных мыслей и долго кружимся в этом танце с удочкой в руке и крючком, рыболовным таким, в общем-то, я не заметил как это произошло со мной самим, а всё почему, я старт отключил и вышло-то, что я ниоткуда и не бежал к тебе, а это неправда. Конечно! я был взмыленным конём, когда мы встретились на киностудии, я источал волны муры, просто-таки неподъёмные такие очки, сквозь которые я видел самые блеклые пространства души в людях, ну вот, и я не мог не интерпретировать их, фигуративное мышление образовывало калейдоскоп во мне плоских…

Неважно; дело не в этом. Я бесконечно думаю о тебе, без хитрости и притворства, я прогнал немыслимо чёрствый хлеб любви, я не хочу его есть, он мне не нравится, как пустотелое ква-ква-ква, как порядок куколок, как сумасшедшая хватка без права хватать, я стою слов - я сам стою слов, я постоянно трактовал твои образы в себе сам, я прецессию воли продул, и вот, хлопнув себя по лбу, я решил больше этого не делать, римейк…

Ты потеряла меня из-за этого, раз уж я пространство без роду и племени, в котором живёт вася, твоё отражение в чертах лицах обоего пола, ну прости, я сейчас исправлю это положение, обо мне есть что сказать. Я передумал такое количество скандалов, из-за простого хвастовства происходящих, из-за плохо устроенных мыслей в собственной голове, из-за плохих денег, из-за непорядочности состояний, невелико небо, велик носитель, прости мне этот штурм крепости твоего я в себе самом, я делал это рационально, подразумевая определённые пространства в тебе самой, я холоп N и вся книга борьба с холопством, плохим холопством, хорошим ли, суть одна, я без серебра в лодку сел, с одной сигаретой в зубах, и поплыл на радостях, что называется, в утробные эти сути делателей скамей для задниц, чьих только вот осталось объяснить задниц, чьи они и в угоду какому великому я смастерил, а вы не суйте свой нос в чужие вопросы, ответ-то всё равно я дам. Нет. Это не то. Опять не то вышло, потому что я смеялся, потому что я глупо себя вёл, вот так. Мне не удаётся отломить от себя этот кусок черноты в душе, он хорош, когда его нет, а когда он есть… Это зависть. Леди Зависть. Её не разжалобишь пустой болтовнёй, её надо вышвыривать вон, как, как образ вышедший из моды, очень просто. Завидовать не модно. Обнажите шпаги, господа! я буду драться с вами за своё имя. Во мне много имён, но я буду драться за то, которое моё.

Она, леди эта, струится в вышине чёрными лентами навета, каких-то случек, случайных перебежек, прости, с температурой из одной постели в другую, из одной навозной кучи в тепло другой, почему я так груб, говоря об этом состоянии, почему я как-то взнервлён, по-неправильному, как взбесившийся порядок слов, в котором суть одна – вонь, запах, вонючий запах перегорелых проводов, бестактно говорить об этом в такой славный день, но мы продолжим это делать пока не дойдём до сути, которая хоть и скрыта хорошо промасленной бумагой, но всё-таки есть и её надо освободить от этой бумаги, в которую завёрнуты все наши дела, все наши поистине кричащие о себе состояния я контур мысли, я не мысль, я контур, я напрягаю условия, и они становятся невыносимы, чтобы ты сама могла разобраться в них почему они таковы, о чём я беспредметно плачу тут каждый день, полагаясь на твой труд обо мне, на твои вожделенные мысли, о которых я пекусь как о своих. Что мы с тобой сохраняем, что мы с тобой облекаем в креативы, я глупо смеюсь сейчас, очень глупо, заметь это, образуя пространства невесть чьего ещё сознания, как я мог, поразмысли обо мне, как, сделать это пространство копеечным вздором, в котором вышестоящие обороняются от ниже, что!.. я тупо уставился в одну точку и смотрю в неё через сито пустых помпадур. Во мне наверняка зреет колос, я устал членится на состояния, как глупо это звучит - оу, обуйте меня в свои постели и я буду вам должен размер ноги в синем чулке от от кутюр. Что здесь подлежащее, что сказуемое, я блефую, это ясно, я целый день блефую, говоря загадками с тобой, в самом себе говоря этими загадками, которыми ты умудряешь меня, заставляешь меня молчать. Постижение сил есть великая тайна любви. И она, тайна эта, принадлежит только поистине любящим мужчине и женщине. Они соединяют в себе тела, оба тела, сразу, одновременно, они делают этот мир собой и они его любят как своё отражение.