- -
- 100%
- +
Пролог. Ваня
Ярко освещенный школьный коридор будто пульсировал от энергии. Ослепительные лучи солнца, пробивающиеся через высокие окна, рисовали на линолеуме золотистые дорожки, по которым носились стайки взъерошенных учеников.
Учителя, с лицами, покрасневшими от бессилия, в сотый раз за день взывали к порядку и просили не носиться, сломя голову, но их голоса тонули в этом бурлящем котле подростковой энергии.
Воздух был густ от смеха, споров и едва уловимого аромата школьных завтраков.
Я стоял, прислонившись к прохладной стене, чувствуя, как шероховатая поверхность цепляется за ткань рубашки и давит на лопатки. Уголки губ непроизвольно дрогнули, когда я поймал взгляд друга — этот знакомый блеск в его глазах, смесь упрямства и детской наивности, всегда вызывал у меня улыбку.
Он нервно переминался с ноги на ногу, пальцы то и дело тянулись поправить воротник.
— Что, опять будешь ей про сочинение затирать? — вырвалось у меня, и собственный голос прозвучал каким-то неестественно звонким в этой толчее.
— Да я же серьёзно его сдавать планирую.. — Он закатил глаза так выразительно, что мне на мгновение показалось — они вот-вот останутся смотреть в потолок. Когда он повернулся, солнечный луч скользнул по его лицу, высветив мелкие веснушки у переносицы.
— Да нахрена тебе это надо? — Я нарочно растянул слова, чувствуя, как в горле застревает комок чего-то горького. — Неужели попытаешься вырваться из-под крыла отца, который спит и видит тебя в полицейской форме?
— Вообще-то он меня не заставляет. — Его голос дрогнул, будто гитарная струна, которую задели неосторожно.
— Ага, — я кивнул, и смешок вырвался сам собой, резкий и невесёлый. — Что ещё расскажешь? Будь его воля, он бы и Оксанку в полицию определил, если б она так не упёрлась в плавание.
— Она сама решила здесь остаться, — он вздохнул, и в этом звуке было столько усталости, что мне на мгновение стало неловко.
— Девушка, которая мечтала о спортивной карьере, сама решила остаться в нашем задрипанном городишке, а не ехать в Москву или Питер? — Я сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. — Ты сам в это веришь?
— Она сама разберётся. И мы вообще не о ней говорим. — Он резко повернулся, и тень от его фигуры легла на меня холодным пятном. — Ты уже подал документы в какие-нибудь университеты?
— А зачем? — Я усмехнулся, наблюдая, как он закатывает глаза, и в этот момент почувствовал странную пустоту в груди. — Может быть, тут останусь, с Геной будем бизнес развивать.
— Вы с таким бизнесом быстрее меня в полиции окажетесь и не в качестве сотрудников.
— Но ты же поможешь своим друзьям? — Я наклонился ближе, уловив запах его одеколона — что-то древесное, слишком взрослое для нашего возраста.
— Вань... — в его голосе появились предупреждающие нотки, низкие и вибрирующие.
— Да остынь ты, я ж шучу.
— А я серьёзно, нас…
Но закончить фразу ему не дала взявшаяся словно из ниоткуда Ульяна. Её появление всегда сопровождалось лёгким шлейфом чего-то сладкого — то ли жвачки, то ли дешёвых духов.
— Ребят, — она ткнула локтём в мой бок, и боль резко пронзила рёбра, — вы знаете, кто это?
Мой взгляд скользнул по направлению её жеста, и воздух словно загустел. Среди пёстрой подростковой массы, как белая цапля среди воробьев, шла Она.
И не просто шла, а будто плыла сквозь толпу, которая невольно расступалась перед ней.
Солнечный свет, падающий из окна, играл в её светлых волосах, собранных заколкой, создавая эффект сияющего ореола. Каждый её шаг был плавен, но одновременно с тем в движениях не было неуверенности. Спина прямая, ни намёка на сутулость. В руках стопка книг.
— Новенькая? — мой голос прозвучал нарочито равнодушно, но горло внезапно стало сухим, а взгляд всё равно задержался на ней дольше, чем нужно.
— Смотри-ка, Ванечка заинтересовался, — захихикала Ульяна, и её смех прозвучал как-то слишком громко в внезапно наступившей тишине.
Её пальцы игриво сжали мой локоть, а глаза блестели с неподдельным азартом.
Даже Валя, обычно такой невозмутимый, замер, его глаза расширились, взгляд прилип к незнакомке. Незнакомка шла по коридору с такой естественной грацией, будто вокруг было не грязное школьное пространство, а подиум. Она была абсолютно невозмутима, будто не замечала ни шёпота за спиной, ни любопытных взглядов.
Слишком... взрослая для школы. Слишком уверенная для новенькой.
Её пиджак, слегка мешковатый, вдруг казался самым стильным предметом гардероба в мире.
— Кто это вообще? — прошептал я, чувствуя, как у меня предательски подрагивает уголок губы.
Книги в её руках выглядели потрёпанными, но аккуратными — явно перечитаны не раз. Мои пальцы непроизвольно сжались в кулаки, когда я заметил, как её собственные пальцы слегка сжимают корешок — нервно? Нет, скорее привычно, как музыкант сжимает медиатор во время игры.
— Может, это не школьница? — пробормотал Макеев. Его голос звучал приглушённо, будто через вату. — Слишком... взросло выглядит.
— Ага, особенно в этом пиджаке, — согласился я, но тут же поймал себя на мысли, что он ей идёт. Неброский, бежевый, слегка мешковатый — но почему-то казалось, что так и должно быть. Будто она нарочно прикрылась чем-то чужим, ненужным, чтобы не привлекать внимания.
Но не выходило.
Потому что, когда она повернула голову, и свет из окна упал на её лицо, время словно остановилось, и стало ясно — внимание она привлекала всегда.
— Бля... — вырвалось у меня, и слово повисло в воздухе, грубое и неуместное, но другого не нашлось.
Её глаза... Они были как два осколка льда, пронзительные и такие холодные, что от них по спине пробежали мурашки. Не голубые, не серые — а какие-то прозрачные, будто морозный узор на окне ранним утром.
И взгляд... Взгляд как удар тупым предметом — не больно, но после него в голове звенит.
Она заметила, что мы пялимся, и на секунду её брови чуть приподнялись — не удивлённо, а скорее с лёгким раздражением, будто она уже тысячу раз проходила этот квест под названием «привлечь внимание местных».
Потом её губы дрогнули — не улыбка, а скорее насёк на эту самую улыбку, и этого было достаточно, чтобы сердце бешено заколотилось.
— Всё, ребята, — тихо прошипел я сквозь зубы, чувствуя, как что-то горячее разливается по всему телу. — Я влюблён.
Макеев застонал так, будто ему вот-вот предстояло вытаскивать меня из очередной авантюры:
— Вань, она же…
— Совершеннолетняя? Да я и сам почти.
Ульяна фыркнула:
— Почти не считается.
Но я уже не слышал их. Потому что незнакомка улыбнулась — не нам, а чему-то своему — и прошла мимо, оставляя за собой лёгкий шлейф духов: не сладких, а каких-то древесных, с горьковатой ноткой, как осенний парк после дождя.
А потом повернула за угол — и исчезла.
В коридоре снова поднялся гвалт, но мне уже не до него.
— Ты… — Друг схватил меня за плечо, и его пальцы впились в кожу почти болезненно. — Ты же не серьёзно?
Я медленно ухмыльнулся:
— А ты как думаешь?
Макеев смотрел на меня так, будто я только что объявил, что собираюсь прыгнуть с крыши школы — без парашюта, но с бутылкой пива в руке для храбрости.
— Ты совсем еб… — начал он, но Ульяна резко ударила его локтем в бок.
— Валь, не порти момент, — прошептала она, прищурившись. — Это же Ваня. Он либо натворит дел, либо сделает что-то эпичное. В любом случае — будет весело.
Я уже собирался парировать, но в этот момент из учительской вышла директриса.
— Ребята, — она хлопнула в ладоши, и звук этот прозвучал как выстрел. — Сегодня у нас важный день. В школу пришёл новый педагог — Елена Николаевна. Она будет вести английский язык у старших классов. Ведите себя прилично. Киселёв, особенно ты. А теперь расходитесь, звонок через минуту.
— Ваня! — Валя дёрнул меня за рукав с такой силой, что швы затрещали, будто вот-вот разойдутся. Его пальцы впились в мою кожу сквозь ткань, горячие и влажные от нервного напряжения. — Ты вообще меня слышишь?
Я медленно перевёл на него взгляд, будто выныривая из глубокой воды. Голос Макеева звучал приглушённо, а в ушах всё ещё стоял тот самый лёгкий звон — тот, что появился, когда она улыбнулась.
— А? — моё слово вылетело рассеянно, будто я всё ещё там, в том моменте, где её глаза скользнули по мне, оставив на коже жгучий след.
Друг аж побледнел от ярости.
— Я сказал: забудь. Это учительница. — Он прошипел это так, будто боялся, что его услышат через стену. Его глаза, обычно спокойные, сейчас горели, как угли, а нижняя губа слегка подрагивала — верный признак, что он на грани.
Его слова ударили чётко, как молоток по гвоздю. Но вместо того чтобы протрезветь, я только почувствовал, как где-то под рёбрами загорается тот самый упрямый огонёк — тот, что всегда толкал меня на самые идиотские поступки.
По спине пробежали мурашки, а ухмылка сама собой растянула губы.
— Ну и что?
— Ну и то, что ты дебил! — Валя не выдержал. Он вцепился мне в плечи и тряхнул так, что зубы клацнули, а в висках резко стукнуло. Его дыхание было прерывистым, горячим, пахнущим мятной жвачкой. — Ты же не хочешь проблем?
Я задержал взгляд на его сжатых кулаках, на том, как напряглись сухожилия на его шее, и медленно, нарочито расслабленно ухмыльнулся.
— А разве не ради них мы всё и затеваем?
Ульяна, стоявшая рядом, закатила глаза так выразительно, что казалось, они вот-вот останутся в её лобной кости навсегда. Её губы сложились в кривую усмешку, а в глазах загорелся тот самый огонёк — предвкушение хаоса.
— Всё, я предупредила. — Она развела руками, и её браслеты звякнули, будто давая старт чему-то неизбежному. — Теперь наблюдаю.
Её голос звучал слишком радостно для человека, который явно предвидел катастрофу. Но в нём была и нота восхищения — чёрт возьми, она ждала этого.
В воздухе повисло напряжение, густое, как перед грозой. Макеев стиснул зубы так, что послышался скрежет, а я лишь лениво потянулся, чувствуя, как по телу разливается сладкий, запретный азарт.
Где-то за спиной, в конце коридора, скрипнула дверь кабинета английского. И сердце снова застучало чаще.
Глава 1. Ваня
Я сидел за последней партой, втиснутый в этот жёсткий пластиковый стул, который с каждым минутой всё глубже впивался в спину, оставляя на коже болезненные отметины. Мои ноги, небрежно закинутые на стол, предательски дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью, которую я тщетно пытался скрыть. В горле стоял комок, горячий и колючий, будто я проглотил раскаленный уголёк.
Учебник лежал под телефоном — чистая формальность, прикрытие. Его страницы были раскрыты на середине, но слова расплывались перед глазами в бессмысленную кашу. Взгляд, предательски непослушный, каждые пять секунд соскальзывал к двери — к этому тёмному прямоугольнику, где в любой момент мог появиться её силуэт. Я ловил себя на том, что задерживаю дыхание, когда в коридоре раздаются шаги, и выдыхаю, когда они проходят мимо.
Валя сидел рядом, выбивая нервную дробь пальцами по столу. Его ноготь, обкусанный до мяса, оставлял на пластике липкие следы — раз-два-три, этот навязчивый ритм сливался с тиканьем часов над доской, отмеряющих последние секунды перед бурей. Каждый удар отдавался у меня в висках, как молоточек невролога, проверяющего рефлексы.
— Если ты сейчас что-то выкинешь, я тебя сам прибью, — прошипел он так тихо, будто слова вырывались у него из горла против воли, что я едва разобрал их, но в его голосе была та самая опасная нота, которая всегда означала: «Это уже не шутки». Его горячее дыхание обожгло мою щёку.
Я видел, как его глаза, обычно спокойные, теперь потемнели, стали почти чёрными, зрачки расширились, поглощая радужку. В них плавала настоящая паника, та, что заставляет сердце биться чаще, а пальцы непроизвольно сжиматься. Его челюсть напряглась, резко очертив скулы, и я понял: он действительно готов броситься на меня, схватить за плечи, встряхнуть — лишь бы остановить. Спасать меня от меня же самого.
Я махнул рукой, но жест вышел резким, неестественным, будто мои суставы вдруг стали деревянными. Пальцы сами собой сжались в кулак, ногти впились в ладонь, оставляя на коже полумесяцы.
— Расслабься, — голос звучал хрипло, будто сквозь слои ваты, сквозь туман, затянувший мозг. Я сглотнул, чувствуя, как пересохшее горло сопротивляется. — Я просто… изучаю новый педагогический состав.
Ульяна фыркнула. Её смешок прозвучал резко, как хлопок пробки, и тут же рассыпался в тишине.
— Изучаешь. Ага. — Она прищурилась, и в её взгляде мелькнуло что-то между восхищением и ужасом. — У тебя глаза сейчас, как у маньяка из дешёвого триллера, который нашёл себе новую жертву.
Я закатил глаза, пытаясь скрыть дрожь в голосе:
— Уль, тебе бы поменьше тру-крайм смотреть... — протянул я, но голос вдруг стал хриплым, сдавленным, будто кто-то сжал мне горло.
Тишина повисла между нами, густая, как сигаретный дым. Я чувствовал, как она обволакивает меня, проникает в лёгкие, смешивается с кровью. Где-то за окном пролетела птица – одинокий ёемный силуэт на фоне бледного неба. Её тень мелькнула на стене, резкая и неожиданная, и я невольно вздрогнул, почувствовав, как по спине пробежали мурашки.
И тут дверь открылась. Скрип петлей прозвучал, как выстрел в этой гнетущей тишине.
Она вошла. Не спеша, будто время вокруг неё замедлилось, подчиняясь её ритму. Воздух в классе словно загустел, наполнившись электричеством, которое щекотало кожу и заставляло волосы на затылке шевелиться.
Она двигалась легко, с той же лёгкой небрежностью, будто ей всё равно, что здесь происходит. Каждый шаг был точным, будто она знала, что все взгляды прикованы к ней, и наслаждалась этим.
Волосы теперь теперь были собраны в строгий хвост, открывая шею — бледную, с едва заметным биением пульса у основания горла. Пиджак слегка расстёгнут — под ним белая блузка, чуть помятая.
Класс затих. Даже воздух будто перестал колебаться, застыв в почтительном молчании. Последний шёпот замер на губах у самых болтливых, словно лишь один её взгляд мог обжечь.
В воздухе повисло напряжение — тяжёлое, сладкое, как предвкушение. Оно обволакивало кожу, заставляя сердце биться чаще, а ладони — слегка потеть.
Я задержал дыхание.
—Доброе утро, — её голос тихий, но чёткий разрезал тишину.
Она подняла глаза от журнала – медленно, будто давая каждому время осознать её присутствие, почувствовать тяжесть её внимания. Ресницы приподнялись, открывая взгляд — холодный, оценивающий, безжалостно точный. Он скользнул по рядам, и даже самые дерзкие непроизвольно съёжились, будто под прицелом.
—Меня зовут Елена Николаевна, я буду вести у вас английский язык.
Пауза. Она позволила этим словам раствориться в воздухе, давая им осесть в сознании. Губы её были подкрашены нейтральным оттенком, но в свете люминесцентных ламп на мгновение показались мне почти кроваво-красными.
—Надеюсь, вы не из тех, кто думает, что английский — это только «Лондон — столица Великобритании». Мы пойдём дальше.
Кто-то сдавленно хихикнул, но тут же замолк, будто испугался нарушить эту хрупкую тишину.
Она положила журнал на стол — аккуратно, почти нежно, но в этом жесте читалась железная решимость. Пальцы её скользнули по обложке, оставляя на глянцевой поверхности едва заметные отпечатки.
Руки скрестились на груди, подчёркивая строгость линий её фигуры. Пиджак слегка натянулся на плечах, обрисовывая чёткий силуэт. Пальцы — длинные, тонкие, без колец — сцепились так, что костяшки побелели от напряжения.
Я не мог отвести взгляд.
Казалось, она излучала что-то —манящее, опасное. Как огонь, который обжигает, но к которому невольно тянет руку.
—Хорошо, давайте познакомимся.
Её голос, низкий и бархатистый, обволакивал класс. Её взгляд скользил по рядам — медленно, неспешно, будто она не просто пересчитывала учеников, а вскрывала каждого из нас, как консервную банку, добираясь до самого нутра.
И остановился на мне на долю секунды. Но мне показалось, что прошла вечность.
Её глаза — прозрачные, как лёд на рассвете, с едва уловимыми золотистыми вкраплениями вокруг зрачков — пронзили меня насквозь. В них не было ни любопытства, ни удивления — только холодная, хищная осведомлённость, будто она уже прочитала меня, как открытую книгу.
В уголке губ дрогнула тень усмешки — едва уловимая, но от этого ещё более обжигающая. Будто она уже знала, какие мысли роятся у меня в голове, какие сценарии я прокручиваю, сидя за этой партой.
Я почувствовал, как у меня подрагивает колено — предательски, неконтролируемо. Мышцы напряглись сами собой, пытаясь подавить эту дрожь, но тщетно.
Бля.
Слово пронеслось в голове глухим эхом, и я стиснул зубы, чувствуя, как горло пересыхает, а пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки, впиваясь ногтями в ладони.
Она уже отвела взгляд, переключившись на следующий ряд, но ощущение — будто меня только что раздели догола — не проходило.
Где-то за спиной зашуршали листы учебника, кто-то прочистил горло, но звуки казались приглушёнными, будто доносящимися из другого измерения.
Валя пнул меня под столом, и острая волна боли резко вонзилась в голень, разрывая тот странный транс, в который я погрузился.
— Вань, дыши, — прошипел он, и в его голосе прозвучала настоящая паника, словно он только что увидел, как я стою на краю пропасти.
Я содрогнулся и сделал вдох. Глубокий. Обжигающий.
Воздух врезался в лёгкие, наполняя их едким холодом. Но даже этот глоток кислорода не смог заглушить жжение в груди — то самое, что разгоралось с каждой секундой, пока её взгляд скользил по классу.
И что-то подсказывало — это только начало.
***
Она стояла у доски, слегка облокотившись на край стола, и солнечный свет, пробивавшийся сквозь пыльные школьные окна, золотистыми бликами скользил по её пальцам. Длинные, тонкие, с аккуратно подстриженными ногтями. На её руках были только старые часы с потёртым кожаным ремешком, будто снятые с чьей-то руки в последнюю минуту.
— Ты вообще жив? — Друг толкнул меня локтём, его касание резкое, но в голосе сквозила тревога. Я лишь машинально кивнул, не в силах оторвать взгляд от неё.
От того, как её губы слегка шевелятся, когда она читает список, будто пробуя каждое имя на вкус. От того, как одна упрямая прядь выбилась из строгого хвоста и теперь колышется в такт её дыханию.
Мои ладони стали влажными, пальцы непроизвольно сжались, оставляя на коленях мокрые отпечатки. А в груди колотилось что-то горячее и беспокойное — рой ос, запертый под рёбрами, жужжащий, жалящий изнутри, не дающий ни секунды покоя.
— Так, пацаны, — Ульяна прикрыла рот ладонью, но её шёпот разносился по всему ряду. Глаза её блестели неподдельным азартом, а губы растянулись в хищной ухмылке. — Ставлю пятьсот, что Ваня либо сейчас облажается, либо сделает что-то эпично-тупое.
— Идёт, — фыркнул Глеб с парты перед нами. — Потому что «либо» тут лишнее. Он сделает и то, и другое.
Я швырнул в них смятый листок, но жест вышел каким-то вялым, рассеянным — будто всё моё внимание было приковано к одному единственному человеку в этой комнате.
Потому что она повернулась.
—Итак…
Её голос – тихий, с едва уловимой хрипотцой, будто она только что проснулась или слишком долго курила на школьном крыльце — заставил класс затихнуть в одно мгновение.
—Давайте начнём с вступления. Имя, хобби и...
Её голос растекся по классу, густой и обволакивающий, как тёплый мёд. Он был низким, бархатистым, с лёгким акцентом, который я не мог определить — то ли едва уловимый британский оттенок, то ли что-то более экзотическое, восточное. Но именно эта неуловимость заставляла кожу покрываться мурашками, а дыхание — застревать где-то в верхней части груди.
Её пальцы слегка постучали по столу — лёгкий, нетерпеливый ритм, словно она уже знала, что кто-то попадётся на крючок. Кончики её ногтей, покрытые прозрачным лаком, отбрасывали бледные блики под люминесцентными лампами.
—Один секрет. Чтобы сделать это интереснее.
Класс взорвался смешками, перешёптываниями, но я едва их слышал. В ушах стучала кровь.
— Серьёзно? — Сева озирался по сторонам, его глаза — широкие, испуганные — искали поддержки среди одноклассников. — А если секрет позорный?
Она подняла бровь — медленно, так, что казалось, будто она наслаждается моментом. Её взгляд скользнул по нему, оценивающий, почти хищный, и губы приоткрылись в лёгкой улыбке.
— Тогда вдвойне интересно.
И вот уже первый доброволец — Паша с первой парты — бормотал что-то про кино и боязнь темноты. Его пухлые пальцы нервно перебирали край учебника, оставляя на страницах влажные отпечатки. Класс хихикал, но смешки звучали приглушённо — будто все боялись пропустить что-то важное.
Потом очередь дошла до Ули, которая, не моргнув глазом, заявила, что коллекционирует крышки от пива и однажды украла табличку с улицы Ленина. Она сидела, развалившись на стуле, одна нога перекинута через другую, и смотрела на Елену Николаевну с вызывающим блеском в глазах — словно проверяла, насколько далеко можно зайти.
— Смело, — Елена Николаевна кивнула, и в уголке её рта дрогнула тень улыбки. —Следующий?
И тут я понял — моя очередь.
Сердце резко рвануло вперёд, ударившись о рёбра, будто пытаясь вырваться наружу. Валя напряжённо сжал кулаки под партой, будто он готов был в любой момент схватить меня за шкирку и вытащить из класса. Но было уже поздно. Я встал.
— Иван, — сказал я, нарочито медленно, чувствуя, как где-то под рёбрами предательски ёкает. — Хобби… мм, нарушать правила.
В классе засмеялись, но смех этот прозвучал где-то далеко, будто сквозь толстое стекло.
Она не улыбалась, но её взгляд задержался на мне — не как учительницы на ученике, а как фехтовальщика, заметившего опасный выпад. Глаза её сузились, зрачки расширились, вбирая в себя свет, а губы слегка приоткрылись, будто она хотела что-то сказать, но передумала.
Потом она медленно наклонила голову, и прядь волос соскользнула на лоб, затеняя один глаз.
—Интересно, — произнесла она, и её голос звучал тихо, но так, что мурашки побежали по спине, как ледяные пальцы, прочерчивающие невидимые узоры на коже. — А секрет?
Голос её был спокойным, но в нём слышался лёгкий вызов — будто она уже знала, что я скажу, и ждала, осмелюсь ли я до конца.
Я наклонился чуть ближе, упираясь руками в парту, и почувствовал, как дерево холодит ладони, впитывая тепло моих пальцев.
— Обожаю, когда меня выгоняют с уроков.
На несколько секунд в классе повисла тяжёлая тишина, как перед грозой. Потом — взрыв хохота. Даже Глеб схватился за голову, его глаза широко раскрылись, а губы дернулись в непроизвольной улыбке, но взгляд говорил яснее слов: «Ну вот, началось…»
А она… Она не злилась. Она смотрела прямо, без укора, без раздражения. Будто видела не мою дурацкую ухмылку, а что-то за ней — что-то, чего я и сам ещё не понимал.
— Иван…
Её голос, низкий и чуть хрипловатый, обвёл моё имя бархатом, обжёг кончики слогов чем-то неуловимо тёплым — так, что мурашки побежали по спине. Мой язык никогда не сворачивался в такие мягкие, почти ласковые звуки.
—Если вы так сильно хотите, чтобы я выгнала вас…
Пауза. Её губы — чуть блестящие от бальзама — приоткрылись, будто она вдыхала воздух, чтобы досказать. А я застыл, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.
—Вам придётся постараться лучше.
БАМ. Класс взорвался.
Ульяна подпрыгнула на стуле, чуть не вскочив на ноги, как ошпаренная, её кудри дёрнулись в такт визгу, прикрытому ладонью. Валя закатил глаза, стукнувшись лбом о парту — его стон был одновременно восхищённым и страдальческим. А у меня… у меня внутри вдруг стало горячо.
Не просто тепло — остро, ярко, будто кто-то влил в грудь расплавленный сахар. Он разливался по венам, обжигал рёбра, заставлял пальцы непроизвольно сжиматься.
— О, БОЖЕ, ОНА ТЕБЯ ТОЛЬКО ЧТО…
Но я уже не слышал. Потому что она улыбалась. Настоящей, едва заметной улыбкой — будто знала, что я только что поджёг фитиль, и ей было любопытно, как долго он будет гореть.
— А теперь откройте учебники.
Резкий поворот. Её голос снова стал как сталь — чёткий, холодный, без намёка на ту секундную слабину.
Но я-то видел. Видел тень улыбки, которая ещё дрожит на её губах, видел искру в её взгляде, когда она бросила последний взгляд через плечо.
И чёрт возьми… Я добьюсь, чтобы она улыбнулась так снова.
***
После звонка воздух в классе сгустился, наполняясь электрическим напряжением.