- -
- 100%
- +
— Ты думаешь, твой голос что-то решает здесь?
Андреас молчал. В глазах горело, губы сжались, но он молчал.
— Сила в том, кто заставит тебя замолчать. — Родриго сжал сильнее, потом отпустил так же спокойно, как взял, и вернулся на своё место. — Завтрак — не место для пустых слов.
Братья уткнулись в тарелки. Сальваторе смотрел на отца ровно, держа взгляд. Внутри давно стоял выключатель, он научился им пользоваться рано. В этом доме тишина была условием существования, но она бывает и вынужденной. Той, что была у Афины.
В особняке Хрисанвидо пахло розмарином, старым камнем и морем, которое слышно было вечерами, когда стихали цикады. Афина вставала в пять. Тишина до завтрака принадлежала только ей, когда никто ничего от неё не требовал. Она выходила в сад, смотрела на воду и давала себе ровно столько минут, сколько могла позволить.
Потом были уроки мадемуазель Беар. Каблуки по плитке — ровный метроном, под который Афина научилась подстраивать дыхание. Три часа этикета: бокал в правой руке, пальцы расслаблены, подбородок поднят, слова взвешены.
Потом было стрельбище. Запах пороха и железа, тяжесть пистолета в руке. Первая гильза ударилась о камень и ушла в сторону. Афина сжала зубы и взяла снова. Инструктор ждал молча, редко комментируя, объяснял лишь один раз. Он, как и Родриго, не понимал, зачем учить девушку стрельбе. Однако для Георга это было важно. Он знал, что однажды наступит день, после которого он больше не сможет защищать Афину, а значит, она должна научиться этому сама.
После стрельбища фехтование, а дальше речь. Деметра сидела в первом ряду пустого зала и останавливала на середине фразы:
— Начни заново. В последнем слове была мольба.
После речи медицина. Старик с седыми волосами раскладывал травы и говорил: «Ромашка. Белладонна. Ошибёшься — убьёшь быстрее, чем поможешь». Горечь спирта, порядок инструментов, запах, который потом долго не уходил с рук.
Каждый день одинаково. Афина уже не считала недели, только галочки в тетради, по одной на вечер.
Когда учителя расходились и особняк наполнялся тишиной, она садилась за фортепиано. Пальцы сами находили клавиши — это было второе, что принадлежало ей. Деметра иногда заходила, ставила чай на столик и уходила молча.
Больше никого не было. Вот уже третий год она жила в отдельном крыле огромного особняка, но совершенно одна. Учителя, которые менялись в зависимости от целей дома. Георг, который приходил лишь с новостями. Дедушка, который был ей вовсе не родным, но который старался быть рядом при любой возможности. Он рассказывал ей истории и слушал её. Деметра, которая скорее была её надзирателем. Изредка к ней пробирались её двоюродные кузены, но Ник, старший, вот уже год как учился за пределами дома.
Афина привыкла к своей тишине, в отличие от Сальваторе, у которого было много братьев, рядом всегда люди, охрана. Его тишина была другой, но даже в ней был Доминик.
Чёрный внедорожник катился по докам, за окнами скользили склады и краны. Запах соли и железа держался даже через стекло. Сальваторе смотрел в планшет, пальцы двигались по экрану быстро. Доминик сидел сзади, сигарета в пальцах, дым в приоткрытое окно, и наблюдал за братом с тем выражением, с которым обычно ждал удобного момента.
— Саль. Так и будешь молчать?
— Работа.
— Работа у нас всегда найдётся, — Доминик выдохнул дым в окно. — Мы не виделись полгода. По телефону не то, я понимаю, но сейчас-то можно. Мы одни. — Он покосился вперёд. — Марко не считается.
Марко смотрел на дорогу и не реагировал. Он давно привык к этому, ещё с тех пор, как был подростком, приставленным к Сальваторе, и понял, что его роль здесь — быть рядом, но не слышать лишнего, возить, но не знать куда, видеть, но не запоминать. Он вырос тенью наследника, учился там, где учился Сальваторе, ходил туда, куда ходил Сальваторе, и со временем это перестало быть службой и стало просто жизнью. Официально — глава охраны. По-настоящему — правая рука, которая никогда не задаёт лишних вопросов.
— Марко, — сказал Доминик, — ты нас слышишь?
— Я вожу машину, — сказал Марко.
— Вот именно, — сказал Доминик и повернулся к брату. — Рассказывай.
Сальваторе поднял глаза, закрыв планшет, положил на колено.
— Она не создаст проблем, знает правила. Мне достаточно.
Доминик усмехнулся, было продолжил разговор, но машина въехала на склад — контейнеры стеной, рабочие, охрана, запах алкоголя и дерева из открытых ящиков.
Сальваторе принимал отчёты молча, кивал, подписывал. Доминик держался рядом, шёл чуть позади и читал всё вокруг: людей, жесты, паузы. Их дуэт был прост: Сальваторе — внешне, Доминик — изнутри.
У открытого контейнера он остановился рядом с братом и сказал тихо, но уже без фирменной усмешки на этот раз:
— Может, вас с ней свяжет больше, чем сделка.
— Если я начну относиться к ней иначе — отец это почувствует раньше, чем я успею что-то сказать, — Сальваторе посмотрел на него, сделав знак охране. Крышку подняли.
Доминик склонился над ящиком, осмотрел, выпрямился:
— Ты всегда тащишь всё сам. За дом, братьев, даже за отца. Может, стоит оставить что-то себе?
Сальваторе закрыл ящик, двинувшись дальше по складу. Он понимал, к чему брат клонит, но также он знал, что Доминик порой живёт в мире иллюзий, которые не созданы для их семьи. А может, они просто воспитывались по-разному? С самого детства Сальваторе готовили как наследника Родриго. Именно Родриго, не клана. Отец считал, что Сальваторе должен быть грубее, злее и холоднее, чем он. Доминик же воспитывался больше мамой и нянями. Пока Сальваторе слушал рассказы о «подвигах» отца, Доминику читали сказки. И чем младше был сын, тем меньше Родриго был в их жизни. Если спросите их, они скажут, что лучше бы Родриго вообще не был. Все братья давно познали лицемерие себя. Когда с отцом они были лишь мебелью, которую Родриго иногда пинал. Когда это было для профилактики, когда для обозначения своего превосходства. Когда отца не было, братья старались быть обычными детьми, насколько они могли себе это позволить.
Кабинет Родриго Медрано всегда был похож на храм. Тяжёлые стены из красного дерева, запах сигарного дыма, книги в кожаных переплётах, которые никто не открывал годами. На массивном столе лежали стопки бумаг, папки с печатями, карта побережья Жироны с красными и чёрными метками. Этот стол видел больше предательств, чем исповедальня любого священника.
Сальваторе стоял напротив, руки за спиной, будто сам был частью мебели. Он знал: отец терпеть не мог, когда он сутулится или двигается лишний раз.
Родриго сидел в кресле, откинувшись чуть назад, с сигарой между пальцами. Дым поднимался в полумрак потолка, и казалось, что именно он управлял воздухом в этой комнате.
— Контракт с португальцами подписан, — бросил Родриго, не глядя на сына. Его глаза скользили по документу, но голос звучал так, будто он разговаривал с самим пространством. — Но мне не нравится их процент. Вырежь посредника. Сделай так, чтобы они сами пришли просить.
Сальваторе кивнул:
— Я займусь этим.
— Уже занялся бы, — холодно отрезал отец. — У тебя привычка ждать правильного момента.
Внутри Сальваторе на секунду сжался, но лицо осталось каменным. Он привык: каждое слово Родриго — это или приказ, или удар. Иногда оба вместе. Родриго затянулся, пепел упал на хрустальную пепельницу. Потом он, будто меняя тему, произнёс:
— А теперь о твоей девочке.
Сальваторе поднял взгляд.
— Афина, — уточнил он.
Родриго усмехнулся. Он положил ладонь на стол, провёл пальцами по полировке, словно проверял её на гладкость.
— Сальваторе, если она не будет жить по нашим правилам — это твой провал. Она — твой главный экзамен наследника.
— Она учится, — спокойно сказал Сальваторе. — Её готовят. Я проверяю отчётность.
— Учат, — поправил Родриго, и в голосе скользнула тень презрения. — Но учёба и привычка — разные вещи. Девочка будет думать, что сможет играть, но мы здесь диктуем правила. — Он резко наклонился вперёд, и взгляд его стал острым, как нож. — Если она сорвётся, неважно где: за столом, на приёме, на переговорах, люди будут считать слабым тебя, потому что твоя жена — это твой язык. И если язык укусил не вовремя, то виноват рот.
Сальваторе почувствовал, как под кожей сжались мышцы. Хотелось сжать кулаки, но он держал руки за спиной.
— Я понял, — ответил он коротко.
Родриго хмыкнул.
— Понять мало. Ты должен заставить её быть тенью. Пока ты не глава, у тебя нет права на яркую женщину. У тебя есть право только на удобную.
Внутри всё зазвенело от злости. Удобную. Ни одна женщина Родриго не была удобной, кроме последней — Эдлиры.
— Я справлюсь.
Родриго откинулся назад, позволив себе редкую улыбку. Он затушил сигару, будто ставил точку в разговоре.
— Свободен.
Сальваторе развернулся и вышел. В коридоре он позволил себе коротко, но глубже вдохнуть. Он спустился на первый этаж и лишь одним взглядом позвал Доминика на выход.
Утро было хмурым. Тучи висели над Жироной низко, будто сами слушали приказы Родриго и решили стать частью его тяжести. Сальваторе сидел за рулём, пальцы крепко сжимали кожу руля. Машина неслась по трассе, и всё равно ему казалось, что он двигается слишком медленно.
Рядом, на пассажирском сиденье, лежала папка с документами. Внутри была будущая сделка, контроль маршрутов, проценты. Обычное утро, но в голове всё ещё звучали слова отца: «Девочка — твой язык. Если она заговорит — это твой провал».
На заднем сиденье развалился Доминик. Курил, приоткрыв окно, нога подрагивала в такт музыке, едва слышно игравшей из магнитолы. Он был из тех, кто умел делать вид, что всё просто, но Сальваторе знал: брат всегда замечает, когда атмосфера становится слишком тяжёлой.
— Он опять? — лениво спросил Доминик, стряхивая пепел.
Сальваторе сжал руль сильнее.
— Опять.
— И что теперь? Недостаточно жёсткий? — усмехнулся брат. — Недостаточно похож на великого и ужасного Родриго Медрано?
Сальваторе резко ударил ладонью по рулю. Машина дрогнула, но он выровнял.
— Доминик, не шути.
— Я и не шучу, — в голосе брата исчезла леность. — Ты никогда не будешь таким, как он. И слава Богу… Если он вообще существует.
Сальваторе перевёл дыхание, взгляд прикован к трассе.
— Он видит во мне слабость. Каждый раз напоминает, что Афина должна быть тенью, что любая её ошибка — это моя вина.
— Значит, в этот раз Афина. Его проблема, — отозвался Доминик, выдыхая дым. — Он боится, что ты окажешься человеком, потому что людям труднее подчиняться, а таким монстрам как он… проще, что ли.
— Но монстры правят дольше, — глухо заметил Сальваторе.
Доминик наклонился вперёд, положил руку на плечо брата. Его голос стал низким, серьёзным:
— Нет, брат. Монстры умирают в одиночестве, а люди находят тех, кто идёт рядом.
Сальваторе молчал, но в груди медленно опустился тяжёлый груз. Дорога уходила в серое небо, мотор гудел, и в этой тишине была настоящая братская сила, которую понимали только они.
Офис порта располагался прямо над водой. Стеклянная коробка с видом на кран-балку и серая корма судов. Внизу гремели цепи, пахло солью и машинным маслом. Внутри было тихо. Тишина дорогая, купленная охраной у дверей и выключенными камерами.
Сальваторе вошёл первым, а следом за ним Доминик. За столом сидели трое: посредник из Лиссабона, его юрист и местный координатор. На столе лежали папки, закрытые ноутбуки, кофе остывал в фарфоре.
— Господа, — сказал посредник, поднимаясь. — Вы вовремя.
Сальваторе не сел сразу. Он постоял у окна, посмотрев на карту рейда, прикреплённую к стене, и только потом занял центральное кресло. Доминик опустился справа, откинулся на спинку и молча потушил сигарету. Пепельницы здесь не было, так что пепел лёг в пустую чашку.
— Мы пересмотрели условия, — начал юрист. — Процент фиксирован, логистика на нас, риски пополам. Для вас будет выгодно.
— Для вас, — мягко поправил Сальваторе. — Для нас необходимо пересмотреть условия. С привычками пора расставаться. — Он раскрыл папку. На верхнем листе было распечатано расписание подходов судов, ниже сверенные номера контейнеров, ещё ниже фотографии. — Вот здесь, — Сальваторе коснулся кончиком пальца даты, — вы задержали груз на сорок восемь часов. Формально из-за непогоды. Фактически из-за очереди, которую создали сами. Вот здесь поменяли маршрут страховки. На бумаге всё чисто, кроме одной мелочи. На снимках ваш человек. Он выходит из зоны, где не должен был быть. С ключом от клетки выдачи.
Посредник попытался улыбнуться.
— Вы слишком внимательны, синьор Медрано.
— Я достаточно внимателен, чтобы платить только тем, кто не берёт дважды, — ответил Сальваторе. Он перевёл взгляд на окно. — Нам нужен прямой коридор. Лиссабон, наш берег, никакой прослойки. Вы уходите. Ваши люди остаются, если захотят работать на нас.
Юрист открыл рот, но Доминик коснулся костяшкой стола один раз.
— Не советую спорить цифрами, — сказал он лениво. — Я быстро устаю.
Посредник потёр ладони, взгляд метнулся к координатору. Тот уронил глаза в стол.
— Мы привели эту схему. Мы удерживали её, — сказал посредник. — Без нас рухнет всё.
Сальваторе закрыл папку.
— Значит, построим лучше. Если хотите выйти красиво, мы отдадим вам один контракт на отход. Одно судно, один заход, но без премии. Если не нравится, — пауза, — то поговаривают, что море близко к берегу.
Он не повышал голос, не давил словами. Давила геометрия комнаты. Трое напротив сидели по одну линию, он один по другую. Доминик был пунктиром между ними. Зеркало на стене показывало, как координатор сжимает пальцы. Ногти впивались в ладонь.
— Это шантаж, — выдохнул юрист.
— Это порядок, — ответил Доминик и улыбнулся так, что улыбка выглядела ножом. — Вчера вы брали наше время. Сегодня возвращаете с процентом. И радуйтесь, что процент не в костях.
Посредник сделал вдох, потом ещё один.
— Требования?
— Простые, — Сальваторе поднял два пальца. — Первое: ваши люди переходят под нас, зарплаты выше на десять процентов, штрафы за разговоры о схеме вдвое больше. Второе: вы подписываете отступные и письмо для своих, что уход по инициативе вашей стороны, так вы сохраните лицо. Лицо стоит дороже денег. Мы щадим дорогие вещи.
— И всё? — спросил посредник.
— И всё, — кивнул Сальваторе. — На берегу мы не любим кровь.
Юрист потянулся к ручке. Посредник стоял на краю. Он искал взгляд координатора, но тот уже выбрал. Ладонь координатора потянулась к лежащему на столе бейджу. Он снял его и положил ближе к Сальваторе.
— Я остаюсь, — сказал он тихо. — При ваших условиях.
Доминик щёлкнул языком.
— Умный. Умным платят раньше.
Подписали быстро. Печати хлопали по бумаге глухо, как удары по мокрому дереву. За стеклом поднимали контейнер, цепь звенела, море вздыхало под бортом. Когда всё было закончено, посредник задержался у двери.
— Её зовут Афина, верно? — спросил он вдруг, будто назвал ветер. — Говорят, у неё всегда под рукой будут быстрые ответы. Она как-никак Хрисанвидо.
Сальваторе посмотрел на него так, как смотрят в море. Не на человека, а дальше.
— Быстрые ответы хороши, когда вопрос правильный.
Они вышли. На лестнице пахло солью сильнее. Ветер бил в пальто, волны били в бетон ниже уровня перил. Охрана заняла привычные позиции. Доминик прикурил и, не глядя, протянул сигарету брату. Сальваторе не взял.
— Красиво, — сказал Доминик. — Отец скажет, что ты мягкий.
— Отец скажет то, что всегда говорит, — ответил Сальваторе. — Нам нужны люди, не только схема. Люди стоят дороже.
Доминик усмехнулся.
— И всё же. Когда он спросит, где твоё давление, покажем ему цифры — единственный язык, который он уважает.
На парковке машины блестели мокрым лаком. Сальваторе остановился у дверцы, задержал ладонь на холодном металле. В памяти вспыхнуло красное, но это была не кровь. Доминик сощурился в сторону моря.
— Думаешь о ней, да?
— Думаю о времени, — ответил Сальваторе, садясь в машину.
— Врёт, но как красиво, — сказал Доминик в пустоту и усмехнулся шире, садясь на пассажирское место. — Тебе, кстати, напоминалка, — продолжил он, доставая зажигалку. — Через несколько недель твоя невеста приезжает.
Сальваторе резко повернулся к брату.
— Афина?
— А у тебя есть ещё невеста? — Доминик щёлкнул зажигалкой, но тут же погасил, заметив строгий взгляд брата. — Платье, кольца, все эти милые семейные игры.
Сальваторе откинулся на спинку:
— Кольца, — повторил он медленно.
— Да. Ты, я, Эдлира. И, конечно, невеста с Деметрой. Круг вежливости, из которого тебе не вырваться, — Доминик скривил губы. — Впрочем, тебе идёт этот холодный вид. Никто не догадается, что внутри тебя рвёт в клочья.
— Внутри меня порядок, — коротко бросил Сальваторе.
Доминик усмехнулся, поднял руки.
— Ладно. Эдлира написала, что платье она выберет сама, а вот кольца… надо выбрать вместе. Они будут напоминать ей каждый день, чьё имя она носит. А тебе… здесь сам решишь.
Сальваторе опустил взгляд на свои ладони. Кольцо. Символ или оковы? Для него — ответственность, а для неё?
— Саль, — Доминик стал серьёзен, — ты же понимаешь, что ей будет тяжело с нами?
Сальваторе не ответил. Он знал: думать о её мыслях, значит допустить слабость, а слабость в этом доме — приговор.
— Через несколько недель, — повторил он, заводя машину. — Значит, скоро мы снова увидимся.
— Постарайся не потеряться в её взгляде, брат.
Сальваторе лишь с укором посмотрел на брата и прошептал что-то похожее на «идиот». Он понимал, что ему надо принять решение: впустить её только в их дом или же в свою жизнь тоже?
Комната утонула в мягком свете свечей. Тяжёлые портьеры закрывали окна, но сквозь них всё равно пробивался лунный свет. Афина сидела у трюмо, на ней всё ещё было тяжёлое платье. Деметра настаивала надеть его для сегодняшнего урока, чтобы она училась держать осанку даже тогда, когда плечи ноют от ткани, а пояс туго стягивает талию. «Ты должна привыкнуть, — повторяла она. — В доме, куда ты идёшь, никто не спросит, удобно ли тебе».
Афина сняла кольца и браслеты, положив на стол и долго смотрела на себя в зеркало. Все эти дни в её голове крутилась мысль: «Что бы сказали родители, увидев её сейчас?», но следом приходил ещё один вопрос, который касался лишь одного человека, которого она не знала.
Сальваторе.
Они почти не виделись за эти месяцы. Только пару ужинов на общих собраниях, взгляды через стол, но никогда глаза в глаза. Он молчал, лишь наблюдал, но в этих глазах она ловила странное: холод, обязанность, но и что-то, что не могла назвать. Не любовь, нет, но и не пустота. Может, это была надежда на то, что их брак может стать настоящим? Но она сразу убирала эту мысль. Это было бы слишком сказочно. Иногда казалось: он проверяет её. Смотрит и думает: выдержит ли она?
Она закрыла глаза и глубоко вдохнула. Перед ней встали картины дня: уроки этикета, поклоны, улыбки, шаги по залу. Танцы, где кружится, изображая лёгкость, хотя ноги ноют. Стрельба на полигоне, отдача, после которой руки горят, но говорят: «Снова». Лекции по ядам и противоядиям, списки правил, которые нельзя нарушать.
Иногда ей казалось, будто она стоит в доме без окон. Всё заложено кирпичом, но в одной щели пробивается свет, и она держалась за этот свет.
Деметра часто повторяет: «Жена мафиози должна быть тенью мужа», но она не умела быть тенью. Папа всегда говорил, что в ней огня столько, что хватит спалить весь лес. В детстве она не понимала эту фразу, но сейчас она имела вес. Как будто папа знал, что когда-нибудь она столкнётся с таким.
Глава 3. Платье, кольца, все эти милые семейные игры
Дорога казалась бесконечной: перелёт, аэропорт, теперь машина. Колёса мягко катились по асфальту, но сердце Афины билось так, будто каждая трещина под колёсами отзывалась внутри неё. На заднем сиденье она оказалась между Деметрой и её ассистенткой — девушкой с идеальной причёской и строгими папками на коленях. Та молчала, но взгляд её то и дело косился в сторону Афины: не помнётся ли платье, не опустятся ли плечи. Казалось, весь мир только и делает, что проверяет её.
— Ровнее, — тихо сказала Деметра, не отрывая глаз от бумаг. Голос её звучал так, будто исходил от стены, не допускающей трещин. — Сегодня на тебя будут смотреть все. Даже швеи. Даже если делают вид, что глядят лишь на ткань.
Афина выпрямилась, чувствуя, как грудь сжимается тесным корсетом тревоги. За окнами мелькала Каталония: виноградники, оливковые рощи, дома с красной черепицей. Красота, которая казалась чужой, хотя именно здесь ей предстояло жить. В Жироне, в особняке Медрано, в доме, где власть важнее воздуха.
Что она скажет ему, когда они останутся наедине? Скажет ли хоть что-то? Или снова будет молчать, чтобы не ошибиться?
Она посмотрела на Деметру. Та держалась прямо, как всегда. Она была словно каменная колонна. Афина знала: ради нее она будет спорить даже с Эдлирой, с самим Родриго, если понадобится, но всё же, она не могла отменить традиции. Ассистентка шуршала бумагами, время от времени поднимая глаза. В её взгляде читалось что-то вроде зависти. «Ты едешь выбирать платье невесты семьи Медрано, клана Валенте». Для неё это звучало как честь. Когда они подъехали к отелю, витражи фасада отражали свет так ярко, что казалось, будто здание смотрит на них сверху вниз. Афина заставила себя глубоко вдохнуть. Воздух пах виноградной кожурой, солью с моря и дорогими духами Деметры. Фасад отеля сиял, как витрина. Мраморные колонны, резные балконы с цветами, стеклянные двери, которые открывали люди в форме с идеальными улыбками. Всё выглядело безупречно и чуждо, будто этот блеск заранее отталкивал тех, кому в нём нечего искать.
Афина поднялась по ступеням рядом с Деметрой, ловя на себе десятки взглядов от портье до случайных гостей в холле. Их взгляды были не праздными: они считывали каждый изгиб её осанки, каждый миллиметр платья, будто уже знали, кто она.
— Не смотри вниз, — тихо напомнила Деметра, не поворачивая головы. — Даже если ступени скользкие. Особенно если скользкие.
Афина подняла подбородок. Её шаги звучали мягко, но внутри каждый удар каблука отдавался тревогой.
Люкс оказался на верхнем этаже. Дверь распахнули перед ними, и пространство встретило их шёлком и светом. Высокие окна, тяжелые портьеры, огромная кровать, накрытая покрывалом, гладким как зеркало. В вазах были свежие цветы, запах их был приторно-сладким, почти удушливым.
Ассистентка сразу заняла стол, разложила папки и блокноты. Деметра молча прошла к окну и резким движением отдёрнула шторы. Свет вломился в комнату, обнажая углы, зеркала, даже её саму.
— Сегодня отдыхаем, — сказала она ровно. — Завтра поедем выбирать финальное платье.
Афина опустилась на край кровати. Шёлковое покрывало под ладонью оказалось холодным. Она закрыла глаза и глубоко вдохнула. Казалось, даже воздух в этой комнате принадлежал не ей. Сон не приходил. Лишь чувство тяжести.
Салон в центре Жироны больше походил на храм, чем на магазин. Высокие арки, зеркала во всю стену, золотые светильники, отражающиеся в полированном мраморе. Воздух пах утюженной органзой и свежераспаренным шёлком. Когда Афина переступила порог, все головы склонились. Продавщицы в одинаковых чёрных платьях улыбались, но слишком одинаково. Деметра поправила на Афине платье и тихо сказала:
— Помни: платье не для тебя. Оно для дома, гостей и признака власти.
В этот момент в зал вошла Эдлира. Она выглядела иначе, чем Деметра.
— Я не согласна, — сказала она ровно, сдержанно. — Платье должно быть для неё. Это её свадьба.
Афина почувствовала, как оказалась посередине войны взглядов.
Первое платье было строгим: длинный закрытый верх, кружево, тяжёлая юбка. Белоснежность тканого панциря.
— Это правильный выбор, — сказала Деметра. — Оно говорит: «Она чиста. Она готова».