- -
- 100%
- +
Максимо присвистнул:
— Значит, она добрая?
Федерико покачал головой, его губы тронула скептическая полуулыбка:
— Добрая — это слишком просто, такие только в твоих дурацких фильмах, но определенно кажется хорошей.
Эммануэль подпрыгнул, возбуждённый:
— Тогда она точно будет играть с нами!
Смех прокатился по комнате, голоса перебивали друг друга. Андреас пытался перекричать Федерико, который во всю ширь изображал, как Афина «сама подошла», Максимо с Эммануэлем спорили, кто первым заговорит с ней на свадьбе. Даже Гораций слушал внимательно всё, что говорили братья. И только Рикардо остался серьёзен. Он тихо произнёс:
— Я не знаю, выдержит ли она отца, но у меня появилось чувство, что она может выдержать Саля.
Андреас хлопнул в ладоши:
— Всё, решено. Как только Саль и Доминик вернутся, мы сразу расскажем. Пусть знают, что невеста не фарфоровая.
— У вас у всех девушки делятся на фарфоровых и нет? — съязвил Андреас, — идиоты.
Закат полыхал за крышами особняка. Оранжевое небо отражалось в бассейне, делало воду похожей на жидкий металл. Ветер приносил запах жасмина из сада. Здесь было тише. Сальваторе уже хотел закурить, когда заметил силуэт у фонтана.
Афина.
Она сидела на каменной скамье, опустив пальцы на перила, будто черпала силу из холодного камня. Солнце красными бликами играло в её волосах, и казалось, будто пламя коснулось плеч. Она ждала кого-то. Он остановился, задержал шаг, но она подняла голову и встретила его взгляд.
— Помеха? — спросил он коротко.
— Нет, — ответила она так же просто. — Свежий воздух на всех один.
Он сделал пару шагов ближе, но остановился на расстоянии.
— Тишина тебе не мешает? — спросил он.
— Почему должна? — Афина чуть приподняла бровь. — В тишине слышно себя.
— Большинство этого боятся, — произнёс он.
— Я нет, — спокойно ответила она. — Себя я слушать умею.
Сальваторе задержал взгляд на ней. Она не выглядела испуганной. Скорее наоборот, теперь будто она проверяла его.
— Этот дом изменит тебя, — сказал он после паузы.
— Или я изменю его, — парировала она мгновенно.
Он сделал шаг ближе. Солнце падало на его плечо, отбрасывая длинную тень на гравий.
— Афина, — он произнёс её имя медленно, будто пробуя на вкус, — это не игра. Этот брак — война. И в ней доверять нельзя никому.
Она не отвела взгляда:
— Тогда я начну с вас.
Тонкая дрожь пробежала по его пальцам. Эти слова задели сильнее, чем он ожидал. Молчание повисло между ними. Закат касался воды в фонтане, делая её огненной. И именно в этот момент послышались шаги.
— Афина, — голос Эдлиры был ровным, но твёрдым. Она вышла из-за аллеи, в руках папка с документами. — Пора. Завтра рано утром у нас прогулка по городу и сборы в центр. Тебе нужно отдохнуть.
Афина медленно перевела взгляд с Сальваторе на Эдлиру. Встала, поправила платье, снова держась так, словно каждая её линия — это щит.
— Конечно, — тихо ответила она. — Хорошего вечера Вам, Сальваторе.
Эдлира кивнула Сальваторе, её глаза задержались на нём чуть дольше. В её взгляде была тень вопроса, но она промолчала. Афина пошла к ней. На полпути она ещё раз обернулась и встретила взгляд Сальваторе. Он не двинулся с места, только смотрел. Словно хотел запомнить её силуэт в этом закате.
И в груди у него мелькнула мысль, которую он не допустил бы раньше.
Солнце вставало мягко, золотыми бликами касаясь стен. Афина впервые за долгое время проснулась не от голоса наставников, а от того, что за окном пели птицы. Несколько секунд она просто лежала, глядя в потолок, и позволяла себе поверить, что всё это обычная поездка, что впереди у неё каникулы, прогулки и свобода, но потом её взгляд упал на кольцо на пальце. Символ, который каждый день напоминал: её жизнь больше не принадлежит только ей.
Эдлира ждала её внизу, в холле. В простом бежевом платье, с собранными волосами, она выглядела как старшая сестра, которая решила показать город младшей.
— Сегодня я обещала тебе Жирону, — сказала она, когда Афина подошла. — Ты должна увидеть этот город.
Машина привезла их ближе к центру города. Они вышли на узкие улицы. Каменные дома, балконы, увитые цветами, маленькие кафе с запахом кофе и ванили. Афина шла рядом с Эдлирой. Здесь было по-другому. Люди улыбались искренне, смеялись громко, жили так, будто им не нужно прятаться за стенами.
— Город дышит свободой, — сказала Афина, не удержавшись.
Эдлира посмотрела на неё долгим взглядом.
— В этом и опасность. Свобода — иллюзия, если ты принадлежишь дому. Нам не часто дают выходить так свободно на улицу. В основном я выхожу на приёмы. Тебе стоит тоже к этому привыкнуть.
Афина опустила глаза, но сердце всё равно билось быстрее. Она знала: даже несколько часов здесь могут стать памятью, которая согреет, когда снова придётся носить маску.
Они прошли через старый квартал, мимо собора, мимо мостов, откуда открывался вид на реку. Эдлира рассказывала истории, но в каждой слышалось, как давно она сама полюбила этот город.
— Когда я приехала сюда впервые, — призналась она, — я тоже думала, что могу остаться свободной, но потом поняла: в доме Медрано даже воздух считают.
Афина молчала, но её пальцы сжали перила моста чуть крепче. Телефон Эдлиры зазвонил. Она отошла на шаг, коротко поговорив.
— Деметра напоминает, что у нас три дня подготовки в спа-комплексе. Как будто я не помню об этом, — сказала она немного раздраженно. — Ну да ладно. У нас медицинский осмотр, чекап полный, косметологи, массажисты и остальные бьюти дела. Всё, чтобы ты вошла в дом в идеальном виде.
Афина усмехнулась, но в её улыбке было больше усталости, чем веселья:
— Значит, они хотят идеальную картинку.
— Они всегда хотят, — мягко ответила Эдлира. — Но, Афина… картинка — это не всё. Главное, что ты сама внутри. Никто не должен забрать это у тебя, — Эдлира на секунду замолчала, что-то в её взгляде изменилось, что-то сильно напоминающее тоску, затем продолжила. — Сейчас нам надо ехать домой и собирать вещи. Поедем рано утром.
В кабинете пахло кожей и бумагой. На массивном столе лежали аккуратно сложенные папки, и только одна была раскрыта — графики поставок. За окном сад уже темнел, и линии кипарисов отражались в стекле, как тени солдат.
Сальваторе сидел в кресле, пальцы постукивали по столу. Привычка, которую он ненавидел, но никак не мог отучиться. Дверь распахнулась без стука. Вошёл Доминик, как всегда, с лёгкой усмешкой и сигаретой в пальцах.
— Ты опять тут один? — спросил он, садясь прямо на край стола. — Саль, клянусь, ты иногда напоминаешь мне наш мраморный пол, красивый и дорогой, но твердый, что ничем не пробить. Ты вообще в курсе, что так много работать портит зрение?
— Уйди с бумаг, — коротко сказал Сальваторе, не поднимая глаз.
Доминик ухмыльнулся, стряхнул пепел в пустую чашку для кофе.
— Бумаги не обидятся. В отличие от людей.
Саль наконец поднял взгляд. Его глаза были спокойные, но в глубине скрывалось напряжение.
— Люди обижаются, потому что слишком много ждут.
— И это говорит человек, который женится через неделю, — Доминик вытянулся на столе, закинув руки за голову. — Брат, ты хотя бы раз думал, что она ждёт от тебя? Думаю, она не будет играть в твои игры.
— В этом доме никто не играет, — отрезал Сальваторе.
— В этом доме все играют, — поправил его Доминик. — Просто не все понимают правила. Ты её досье для чего запрашивал? Ты же прекрасно знаешь, что у неё будет в голове? Рано или поздно она захочет настоящий брак, она не знает как устроен наш мир. Да, да, да, ты сейчас скажешь, что она уже три года в клане Хрисанвидо, но сам же прекрасно понимаешь, что всё закладывается гораздо раньше. Ты должен сделать этот брак настоящим. Не хочешь ради неё, без проблем, брат, я понимаю. Сделай это ради себя. Разве ты не хочешь, чтобы в нашем доме появилось что-то настоящее? Не хочешь ради себя, понимаю. Осуждаю! Но понимаю. Тогда сделай ради братьев, им нужен такой человек как она, а то превратятся в тебя, такого же безэмоционального вечно работающего робота.
Сальваторе так и продолжил читать бумагу, как будто совершенно не слышал, что говорил брат. На миг повисла тишина. Доминик затушил сигарету, спрыгнул со стола и хлопнул брата по плечу.
— Ладно. Хватит сидеть тут, как вдовец на похоронах. Пошли. Братья уже собираются.
Сальваторе задержался на секунду. Его взгляд снова упал на графики поставок, на ровные линии, которые он выстраивал как стены вокруг себя. Потом он медленно закрыл папку и поднялся.
— Хорошо, но только потому, что я устал от твоего голоса.
— А я устал смотреть на твоё лицо, — рассмеялся Доминик, — но я же терплю.
Огромный экран был тёмным, в полумраке горели только настенные лампы. На диванах и креслах устроились почти все братья. Рикардо и Федерико вместе, как всегда; Габриэль развалился, держа пульт и щёлкая кнопками без цели; Андреас размахивал руками, будто уже спорил; Лоренцо держал бутылку колы и пакет чипсов; Максимо и Эммануэль затеяли подушечную войну; а Гораций, как обычно, сидел в углу один.
— Я всё равно говорю: ставим боевик, — заявил Андреас, откидываясь назад. — Мы всегда ставим боевик, это традиция.
— Традиция, — хмыкнул Рикардо, — это когда у нас ещё пицца, а не чипсы. Ты, Андре, сожрал половину прежде, чем фильм включили.
— Справедливо! — вскинул руки Федерико. — Но только не документалку! В прошлый раз я чуть не умер от скуки.
— А ты вообще помнишь, о чём она была? — подколол его Лоренцо.
— Конечно! — Федерико сделал пафосный жест. — О том, как скучно может быть у Рика в голове.
Рикардо закатил глаза.
— Я голосую за комедию, — вмешался Габриэль, отбирая у брата пакет чипсов. — Хочу посмеяться. Саль всё равно на середине фильма уйдёт, вот и разрядим обстановку.
— Его улыбка, — протянул Лоренцо, откупоривая колу, — это как солнечное затмение. Раз в десять лет, и никто не успевает сфотографировать.
Комната взорвалась смехом.
— Тише вы, — Габриэль приподнял руку с пультом, но глаза у него блестели. — Решаем быстро. У нас три варианта: боевик, комедия или хоррор.
— Хоррор для Эма, — заметил Андреас, кивнув на младшего. — Он потом спит только с включённым светом.
— Неправда! — возмутился Эммануэль, подскочив. — Это просто… я проверяю, как работает электричество!
Максимо прыснул от смеха и хлопнул брата по плечу.
— Ага. Каждый вечер.
Подушки полетели в сторону, Федерико ловко увернулся, рухнув на диван рядом с Рикардо. Габриэль лениво растянулся в кресле, покачивая ногой. Шум, смех, перебранка, всё это было привычно, как дыхание. И именно в такие вечера каждый из них чувствовал: несмотря на всё, что творилось в этом доме, здесь они оставались братьями. И только после всех подколов тема вдруг сама собой всплыла.
— Слушайте, — вдруг сказал Лоренцо, устроившись поперёк кресла и держа в руках бутылку колы. — А вот вопрос: теперь, когда у Саля будет жена… она что, тоже станет ходить на киносубботу?
Федерико хлопнул ладонью по колену:
— А что? Почему бы и нет. Представляю: сидим мы тут, а она приносит нам закуски и делает вид, что не слышит наши комментарии.
— Тупость, — резко бросил Рикардо. — Это мужская традиция. Она не для чужих.
— Но она же станет не чужой, — спокойно возразил Андреас. — Жена брата — это семья.
— Семья — это одно, — покачал головой Габриэль. — А наше место — другое. Есть вещи, которые лучше оставить как есть.
Максимо, жуя попкорн, вмешался с детской прямотой:
— Если она будет с нами, будет веселее! Больше людей, больше смеха.
Эммануэль поддержал, запрыгнув с ногами на диван:
— Да! Я ей сразу покажу наш любимый фильм про зомби. Если не испугается, значит, крутая!
— Господи, — простонал Федерико, закатывая глаза. — Вот она, проверка века. «Выдержала зомби, значит достойна».
Федерико хмыкнул, но глаза у него блеснули азартом:
— Ставлю на то, что она придёт. И не только придёт, а ещё и влезет в спор о фильме.
Лоренцо довольно ухмыльнулся и подытожил:
— Тогда это будет лучшая киносуббота в истории.
Подушки снова полетели в воздух, младшие завизжали, старшие отшучивались. Комната ожила ещё громче, чем прежде, но где-то под всей этой лёгкостью уже зрело новое ощущение: впервые они допустили мысль, что чужая девушка может войти в их «святую» традицию.
Дверь открылась. На пороге стояли Сальваторе и Доминик. Смех, подушки, шелест попкорна, всё мгновенно стихло. Будто кто-то выключил звук. Федерико, как всегда, попытался первым разрядить обстановку, но в его улыбке было чуть слишком много дерзости:
— Мы тут… обсуждали фильм. И… твою невесту. Главная повестка недели.
Сальваторе резко перевёл на него взгляд:
— Последнее было лишним.
Доминик громко рассмеялся и хлопнул брата по плечу:
— Ты тоже когда-то был таким, Саль.
— Я никогда не был таким, — отрезал Сальваторе и прошёл к дивану. Его шаги были тяжёлыми, размеренными, и никто не осмелился заговорить.
Доминик сел рядом с братом, закинул ноги на столик, обвёл всех взглядом и сказал громко, словно объявлял закон:
— Ладно, мальчики. Фильм выбираем и рот держим, а про невесту всё увидим сами позже.
— И только сами, — добавил Сальваторе, глядя прямо в экран.
Экран загорелся яркими кадрами. Попкорн снова зашуршал, младшие забились в подушки, Андреас комментировал каждую сцену слишком громко, Габриэль кривился, но не просил замолчать.
Утро в доме Медрано начиналось не с петухов и не с детского смеха. Здесь утро было тяжёлым, как камень. Холодный кофе, запах сигар и шелест бумаг — вот его настоящие признаки.
Сальваторе сидел за рулём. Рядом, как всегда, на пассажирском сиденье, устроился Доминик. Тёмные очки, лёгкая усмешка на лице, ноги развалились вальяжно, будто он ехал не на переговоры, а на воскресный пикник.
Несколько минут они ехали молча. Город просыпался: рынки шумели, машины сигналили, солнце вставало над крышами, но внутри машины царила тишина.
— Что с лицом? — наконец нарушил молчание Доминик. Его голос был ленивый, но внимательный.
Сальваторе не отвёл глаз от дороги.
— Они слишком много болтают.
— Братья? — уточнил Доминик.
— Да.
Доминик снял очки, бросил их на панель и посмотрел прямо на брата.
— Они мальчишки, Саль. Им важно почувствовать, что они часть чего-то большого, а твоя свадьба — это для них событие.
Сальваторе сжал руль сильнее.
— Для них событие. Для меня — возможность провала.
Доминик фыркнул, покачал головой.
— Тогда, брат, я скажу тебе вот что. Пусть твой провал станет твоей победой.
Наконец показались здания делового квартала. Там, где начиналась другая жизнь: переговоры, сделки, улыбки, за которыми всегда прятались ножи.
— Готов? — спросил Доминик, когда они свернули к парковке.
Сальваторе заглушил двигатель и посмотрел прямо перед собой.
— Я всегда готов, но иногда мне кажется, что это и есть моя главная ошибка.
Они вышли из машины. За ними припарковалась вторая машина с братьями. Они вошли в зал ресторана на окраине Жироны. Сальваторе шёл первым. За ним Доминик, Рикардо, Федерико и Итан. Их шаги были слаженными, будто они входили не в ресторан, а на поле боя.
В дальнем конце зала уже сидели партнёры: дон Карвальо из Португалии, двое братьев Сепульведа из Барселоны и старик Д’Анджело, который когда-то ещё с братом Родриго держал поставки оружия через Адриатику. Улыбки были широкими, жесты вежливыми, но глаза у всех одинаково настороженные.
— Медрано, — протянул Карвальо, вставая навстречу, — наконец-то наш наследник делает шаг во взрослую жизнь. — Его акцент был сладковатым, как вино, но за этой сладостью скользило лезвие. — Свадьба — хорошая новость для нас всех. Значит, кровь Медрано станет толще.
Доминик лениво плюхнулся в кресло, откинулся назад.
— Толще? Или тяжелее? — усмехнулся он. — Кровь у нас и так железная, Дон.
Сальваторе не сел сразу. Он задержал взгляд на каждом из присутствующих, словно проверяя, кто выдержит его тишину. Первым отвёл глаза один из братьев Сепульведа. Только потом Сальваторе опустился в кресло во главе стола.
Федерико, как обычно, улыбался, но улыбка у него была оружием, а не украшением. Он играл словами, пока другие играли стволами.
— Я слышал, вы приготовили тост. Надеюсь, не за счастье. Мы в сказки давно не верим.
— Не за счастье, — хрипло отозвался Д’Анджело. — За союз. Ваш отец когда-то сказал: «Свадьба в семье Медрано — это не праздник. Это лучший договор».
— Верно сказал, — тихо вставил Итан. — И любой договор проверяется кровью.
Сальваторе поднял бокал, вино вспыхнуло в свете ламп.
— Тогда выпьем за то, чтобы наша кровь не пролилась напрасно.
Они выпили, но каждый понимал: за этим тостом скрывался вызов. После пары формальностей заговорил один из Сепульведа:
— Мы слышали, ваша невеста из греков. Смелый выбор. У них женщины горячие.
Федерико рассмеялся, но его смех был ледяным:
— Тогда вам лучше держаться подальше от нашей семьи. Чтобы случайно не обжечься.
Доминик наклонился вперёд, его голос стал низким:
— Афина под защитой Медрано. И если хоть одно ваше слово или мысль посмеет её коснуться, клянусь, я заставлю вас забыть свои имена.
Карвальо криво усмехнулся, но бокал снова поднял.
— Вижу, что у дома Медрано новый голос. Ваш отец был прав: кровь должна быть железной.
— Моя кровь, — тихо поправил Сальваторе. Остальные лишь с уважением посмотрели на Сальваторе. Признав, негласно, в нем будущего лидера.
Вернувшись с совещания, братья направились в кабинет отца. Кабинет напоминал логово зверя, который привык встречать гостей в темноте. Шторы были плотно задернуты, на массивном столе горела лишь одна лампа с зелёным абажуром. Свет падал на бумаги, на кристалл бокала и на кольца дыма, медленно поднимающиеся от сигары.
Родриго сидел в кресле, не спеша перелистывал страницы отчёта и даже не поднял взгляд, когда Сальваторе вошёл.
— Говорят, сегодня ты говорил громко, — тихо произнёс он, будто, между прочим. — Даже слишком громко для моего сына.
Сальваторе не сел. Он остался стоять у двери, руки за спиной, голос холодный:
— Я сказал то, что должен был.
Родриго щёлкнул пеплом в хрустальную пепельницу.
— Долг — это то, что я определяю, Сальваторе. Твоё «должен» существует ровно до тех пор, пока я не передумаю.
— Они упомянули мою невесту, — твёрдо сказал Сальваторе.
Родриго медленно поднял глаза. В его взгляде не было гнева, только насмешка, холодная, как лезвие.
— Её ценность определяется тем, что она приносит дому. Женщина, которая станет Донной, должна быть твоим оружием. Если ты превратишь её в сердце, то проиграешь.
Сальваторе сжал челюсти, но взгляд не отвёл.
— Пусть будет сердцем. Тогда я выиграю там, где ты всегда проигрывал.
На секунду воздух в кабинете сгустился, будто сама стена затаила дыхание. Потом Родриго тихо усмехнулся.
— Ты начинаешь звучать как противник, а не как сын. Мне это не нравится.
Сальваторе не ответил. Он развернулся и вышел, закрыв за собой тяжёлую дверь. Родриго остался в полумраке, его улыбка была короткой и хищной. Он любил этот вкус, когда даже собственный сын начинал играть против него.
Глава 5. Предсвадебная суета
Дом, в котором им предстояло провести ближайшие дни, был просторным, но холодным. Белые стены, ровные линии мебели, пахло свежим деревом и дорогим вином. Афина вошла первой, и чемоданы, которые услужливо внесли за ней, казались здесь чужеродными.
Деметра шагала позади уверенно, будто проверяла каждый угол, каждый шаг, чтобы всё выглядело безупречно. Георг был более сдержан, но его взгляд скользил по деталям: окна, выходящие в сад, широкие двери, камеры на стенах. Вскоре в дверях появилась Эдлира. Синее платье, волосы убраны, в руках папка.
— Всё подготовлено, — сказала она, обращаясь к Деметре. — Завтра репетиция, потом ужин с семьёй. Мы распределили роли и рассадку.
Деметра кивнула, но её глаза задержались на Афине.
— Она должна быть готова к каждому шагу.
— Она готова, — мягко ответила Эдлира.
Между женщинами повисло молчание. Оно не было враждебным, скорее напряжённым, как канат, натянутый между двумя берегами.
— Она должна выжить, — твёрдо произнесла Деметра. В её голосе не было сомнения: для неё всё сводилось к инстинкту сохранения.
Эдлира медленно закрыла папку и встретила её взгляд.
— Она сильнее, чем кажется.
— Сильнее? — Деметра остановилась, пытаясь совладать с эмоцией, что накрыла. — В этом доме сила измеряется не в улыбках и словах. Здесь выживает тот, кто умеет проглотить обиду и встать, даже когда его ломают. Для меня важно, чтобы она осталась жива.
Эдлира скрестила руки, посмотрела прямо в глаза женщине, которая учила Афину правилам выживания.
— А я считаю, что важно, чтобы она осталась собой. Если она превратится в пустую оболочку, для чего тогда жизнь?
— А Вы точно знаете свою семью? — с вызовом спросила её Деметра.
Повисла тишина. Обе женщины стояли напротив друг друга, разные, как ночь и день: одна — строгая, несгибаемая, другая — мягкая, но непреклонная в своей правде. Деметра вздохнула.
— Ты веришь в чудеса, Эдлира.
— Нет, — покачала головой та. — Я просто видела, что Родриго любит. Пусть только одного человека в своей жизни, но это значит, что любовь здесь возможна.
В глазах Деметры мелькнула тень сомнения, но голос её оставался твёрдым:
— Пусть, но пока чудо не случилось, я буду учить её выживать.
Эдлира кивнула, принимая эту правду. На этом они разошлись. Деметра пошла дальше по коридору, отдавать распоряжения. Эдлира к машине. Но в воздухе осталось чувство, что эти двое, какими бы разными они ни были, сейчас держали щит над одной девушкой.
Георг в это время отошёл на террасу, закурив сигарету, смотрел в сад. Он не вмешивался, потому что знал, что тогда любому договору придет конец.
Дом, который сняли Хрисанвидо, напоминал одновременно убежище и декорацию. Вечерняя прохлада проникала сквозь окна, а внутри суета кипела: работники переставляли стулья, накрывали на длинный стол, расставляли свечи в массивных канделябрах. Всё выглядело безупречно. Ни одной случайной детали, ни единой сорванной ноты.
Афина стояла перед зеркалом в светлом платье. Тонкая ткань обнимала фигуру, волосы собраны в гладкий узел, жемчужные серьги добавляли строгости. Деметра вошла без стука. Взгляд её был сосредоточенным, в руках список гостей и порядок рассадки.
— Готова? — спросила она, скорее проверяя, чем интересуясь.
— Насколько можно, — ответила Афина.
— Помни, — Деметра подошла ближе, поправила складку на платье.
— В этом доме молчание громче слов. Я уже поняла, — перебила её Афина.
— Умница, — тихо сказала Деметра.
Через полчаса зал наполнился. За длинным столом собрались две семьи и несколько приближённых. В центре Родриго Медрано, его взгляд был тяжёлым, как камень. Рядом сидела Эдлира: безупречная, сдержанная, её улыбка мягкая, но недосягаемая.
Сальваторе рядом с отцом. Его присутствие ощущалось как стена. На секунду Афина поймала его взгляд: холодный, строгий, но в нём теплилась едва заметная защита. Рядом с ним, как всегда, был Доминик, он позволял себе ироничные замечания, чтобы разрядить воздух.
Рикардо и Федерико сидели дальше, их глаза выдавали разные эмоции: первый был собран и внимателен, второй сдерживал усмешку, будто ждал момента для шутки. Итан и Габриэль молчали, но каждый из них по-своему наблюдал: один тихо, другой скептически. Младшие в этот вечер остались дома, не мешая старшим.