49 оттенков индигово-сиреневенького

Я – уронила взгляд со стыдом. Ну и злобой, что меня ткнули носом…

Он вздохнул и сказал:

«Когда ничего не происходит, и мы – плотно в беседе, всё нормально. Мозги всё равно не особо заняты. Но я не уверен, есть ли у тебя привычка разделять мирную, можно сказать, штабную работу и поведение в бою, где надо сообщать сразу быстро наверняка.

Почитав… историю твоего деда, я догадываюсь, что, возможно, у вас есть набор распальцовок для охоты. И может быть, для дома в случае опасности типа соседи пришли бить всей деревней, или КГБ решило сделать план по шпионам. И наверное, у тебя есть привычка этими распальцовками пользоваться. Но ты знаешь, что я её не знаю. И когда хочешь что-нибудь сказать, просто кидаешь мысль с жестами. Иногда получается правильно. Но – иногда.

Поэтому – огромная просьба: я, пока ты на лечении, стараюсь держать в тепле, уюте и сытой. И на невнятные нарушения перечисленного откликаюсь как можно вдумчивей. Но я не читаю твои мысли полностью. Только ловлю то, что чётко и ясно.

В конкретном примере.

Хочу курить – это выданное тобой ощущение неудобняка.

Попробуй, пожалуйста, зайти в самоощущение княгини. И выдать где-то между просьбой и командой «дай закурить».

Я – повисела. Укладывая все взвихрившееся от его речи эмоции и мысли… ну, только вот это «в тепле, уюте и сытой» чего стоило… где-то в организме родилось, но заблудилось ответное радостное повизгивание.

И любопытство от «почитал историю деда»… ну, потребовалось пара секунд сообразить, что, наверное, оно где-то есть в архивах НКВД. И, наверно, у него есть допуск почитать. Ну, или позвонить туда, где архивы лежат и попросить копию. И ещё пара секунд – проглотить вопрос, а что он там вычитал.

Так что за выполнение… его команды, я взялась секунд через десять, в легком бешенстве и раздрае.

Посмотрела на него со всем этим и мысленно рявкнула «дай курить».

Сразу поняла, что рявкнула – зря. Ощутила себя…

Извиняюсь за пошлую странную аналогию.

Первый раз я стреляла, из трёхлинейки, в двенадцать. Когда была на пару ладоней ниже винтовки и весила килограмм около двадцати пяти. То есть в перерасчёте, это как среднему мужчине, которое пять пуд сажени, – из трэша… трёх шестёрок, без дульного тормоза.

Для заграничных слушателей: полагаю, про три русских калибра, вертелка, валялка и трэш, квортеринч 6,5, фо-лин 10,0 и три шестёрки, триплсикс 15,12 вы в курсе.

Соотношение 15,12 к 7,65 и восемьдесят кило к двадцать пять… короче, я приуменьшаю, что как эталону из трэша.

Ну, тогда дед смастерил подушку бронебойщика. И велел напрячь всё тело. И выложил правильно. Ну и всем телом и снесло отдачей.

Так вот. От мысленного рявка на кухне ощущения были… ну, как будто бабахнула, уложившись, чтобы между ног было дерево.

Ну, можно сказать, выкинула импульс из горловой чакры, а отдача прокатилась и бахнула по нижней. А оттуда срикошетила в мозг.

Так что – рявкнула, и – окаменела, стиснув зубы, чтоб не застонать.

Он подумал-посмотрел. Молча выставил пепельницу с сигаретами.

Взял себе, посидел-подождал, пока я зашевелюсь.

Вязко, натужно потянулась к пачке. Взяла.

Дал огоньку. Метнула на него стыдливый взгляд – понял ли.

Увидев спокойное лицо, поняла, что – всё понял, но делает вид, что нет, чтобы мне можно было сохранить лицо.

Мрачно пыхнула дымком.

Он – сказал:

«Сквозит у тебя какая-то неуверенность в том, что тебя воспримут. И сообщения кидаешь со всей дури. Попробуй принять вот какую точку… бытия и зрения окрест:

Всё вокруг – твоя свита. Они постоянно держат на тебе чуть-чуть внимания, чтобы поймать и исполнить. Вот, как я, например, в роли твоего лечащего доктора и хозяйки квартиры, занимаемой дорогим гостем».

Ну, вы поняли, откуда задумка песни «Подкроватия».

А тогда мне – поплохело. Мелькнуло, не успев толком сформулироваться, безумие… ощущение полной безнаказанности за любую херь, которую по любому намёку кидаются выполнять окружающие. И огромный ком этой хери – тоже мелькнул на доли секунды. Где на поверхности мелькнула вишенкой на торте картинка, что хозяйка гостиницы – вылизывает после туалета.

А потом оно всё сразу сменилось ощущением полной пустоты и нежелания жить. В смысле – общаться и кого-либо видеть.

Я потупила пару секунд. Потом через силу медленно – затянулась, выдохнула струю дыма и прошептала:

«Не могу».

Он удивился:

«Ну – как это? Зверушек в лесу – можешь, а человечков в городе – нет?»

Мелькнуло то самое, с волками. Потом – как в деревне собаки подходили пообщаться. А в лесу иногда – лисы, рыси, которых чуяла метров за двести.

Потом жахнуло яростью, что он копается у меня в памяти, как у себя. Безумной яростью.

Которая подбросила на ноги и очень тихо, холодно, отмороженно отчеканила:

«Пшёл вон из моих мозгов»

И повела тело на выход.

В дверях кухни в спину влетело:

«Ну вот, а говоришь – не могу… ЗАМРИ!»

Замри – это когда я от «говоришь не могу» – встала в дверях и мелькнуло, как дед на рукопашке состояние боя вытаскивал.

А потом было начала понимать, что эта скотина со мной делает, и из ярости я почти вывалилась. Но не успела вывалиться от «замри».

Он сказал:

«Не вываливайся из этого состояния»

Повернулась. Подмаршировала к столу. Прорычала тихо, в пространство над столом, чтобы не сдерживаться:

«А потрошить человечков, как зверушек – тоже можно?»

Он хмыкнул, сказал… почтительно, как мажодорм:

«Ваше высочество, запасы дикого скота в наших темницах исчерпались. Но если изволите, в несколько часов могу наловить на улице. Будут ли пожелания по возрасту, полу, виду?»

Меня накрыло пониманием, что он не совсем шутит. То есть я – могу. Попросить… повелеть наловить мне пяток юношей и сделать с ними всё. А он потом утилизирует остатки.

Если бы не опыт… добычи мяса в лесах – я бы блеванула прямо на стол. А так мне просто было жутко. От ощущения, что я – на ребре. На режущей кромке меча. И я или приму эту игру… эту роль в игре в жизнь. Или мне останется бытие той, которую ловят.

И я – не знала, куда идти. Потому что смерть была и там и там. Только в одном случае…

Что-то… наверное, изъятая из глубин, тщательно скрываемая, чтобы не сломали, гордость, сказала… приказала мной:

«Сегодня мы заняты. Однако, потрудитесь восполнить запасы».

Он – встал, и склонился в поклоне.

Кивнула.

И вот с этим кивком всё это стало мной.

До меня дошли прочитанные речи Ангела. До меня дошло, что… мерзких человечков, которых не много, но от которых мне было очень хреново на улицах и в транспорте, на самом деле можно ловить и потрошить. Мне. Потому что я – в Империи. И – княгиня.

И я могу не делать это сама. Потому что у меня может быть свита. Которая сделает это за меня и для меня. И которая, как наши собаки, будет грустить, если хозяева ничего не приказывают.

А потом мелькнуло ощущение, как я – в деревне, чую всех собак и они меня. И – мгновение, когда они собираются взорваться лаем на пришлую… волчицу. И я успеваю стать человеком и спокойно сказать: молчать, вы меня устраиваете там, с кем вы есть, не буду я вас в лес сманивать.

И от этого ощущения жахнуло ощущением, что мне не надо никого сманивать в свою свиту. У меня в свите, там, где мне нужно, и так вся Империя. А я – могу быть у неё. У них всех. На своём месте, с которого никто не будет выгонять, если моё.

Не выдержала. Из тела – выдернуло стержень, и я сложилась на пол. На колени сгорбившись.

Он – сел рядом. Плюхнулся на попу, скрестив ноги. И задал вопрос. Который до сознания просачивался медленно:

«У тебя дома есть земляничное варенье?»

Вытащило удивлением. И раздражением.

Сказала, холодно:

«Зачем спрашиваешь, если знаешь?»

Он, спокойно, но как-то без шутки, но весело:

«Я не знаю. Я – догадываюсь. А много или всего пара банок?»

Я, ну или тогда ещё пока не совсем я, почти не задумываясь, естественно, ответила:

«Во всей деревне, полагаю, наберётся не менее пары десятков вёдер. Я не считаю, кто сколько набрал и наварил»

Он хмыкнул, сказал:

«Очень хорошо. До идеально – смысл второй фразы вполне передан «полагаю» и обобщением «пары десятков»».

Я – замерла от мысли, что, наверное, мне можно… просто не общаться с теми, с кем приходиться общаться не так, как я хочу. Можно не ломать себя, не паясничать так, как заходит в них.

А потом – пронзило ощущением, осознанием, что с ним мне… я с ним просто общаюсь. Что это – третий человек в мире, с которым я за последние три года общаюсь голосом. Причём второго я убила.

Окатило, пропитало… разными эмоциями.

Почти сразу – с собачьей тоской и грустью, что кто – я, и кто – он. Ну, точней, какая – я, и какой – он.

А он сказал, снова – как каплями дождя по броне:

«С-с-сегодня…»

У меня вообще, цепануло, что как-то затянуто вот это «с». Но – не обратила. Услышала только:

«Сегодня, ты работаешь под другим именем. Многие редакторы, как и писатели – работают под якобы псевдонимом. Хотя – просто отказываются от фамилии рода и клички, данной родителями. И работают под своим истинным именем. В отличие от актёров, которые берут какой-то звучный псевдоним в рекламных целях. Типа «мыр-мыр», «Мырлин Мырло».

Потому предлагаю тебе: во-первых, под фамилией рода. То есть Мацумото. Тут хочу отметить, что вообще-то даже юридически, хотя не оформлялось… Отец – не тот, кто заделал, а тот, кто поддерживал и воспитывал. То есть ты одному пожилому самураю – приёмная дочь с полным правом на фамилию. А то, что он тебе дед – это детали. Несколько неудобно его не спросить, но догадываюсь, что он будет не против».

Чуть улыбнуло от «догадываюсь, что не против». Типа он не знает про «извини, я не обучен воспитывать девочек, и могу обещать только то, что воспитаю из тебя Мацумото».

Помедлила. Сказала по-японски:

«Я – Мацумото».

Помедлил. Откликнулся:

«Хай, Мацумото-сама».

Меня начало потихонечку распирать от смеха. И от смущения, что «Мацумото-сама» – это мне. И от того, что это не серьёзно как-то, хотя не понарошку. И от его гайдзинской неуклюжести с попыткой соответствовать. И от ощущения правильности тоже начало распирать на радостный смех.

Фамилия в свидетельстве о рождении меня бесила. Когда подавала на паспорт – хотела поменять на Мацумото. Дед запретил, объяснив, почему. Во всех деталях включая японские интриги с пятнадцатого века по 1944-й, из-за чего у нас – мизерные, конечно, но не исчезающее малые шансы поймать сюрикен от пятёрки нанятых по наши головы шиноби. Именно сюрикен, а не кунай. Из-за чего он, в том числе, после лагеря военнопленных пропал без вести, а не вернулся.

Ну и в распиравшем меня смехе – была нотка истерики, что теперь придут они за мной, ниндзя с сюрикенами. То есть вся та хрень – придёт.

А он – продолжил:

«Касательно личного имени, я предлагаю международный обработанный вариант. Айрин. Рина или Айри или Айра – разговорное русское сокращение»

Замолк. Я – зависла. С нарастающим внутренним хохотом пытаясь не завозмущатся вслух, откуда он взял «Айри» с «Айрой», если дома я уже второй десяток лет как «Рина».

Буркнула, чтоб не заржать:

«Меня второй десяток как Рина зовут».

Он помолчал и включил… ну, я потом узнала, что это называется «административно-боевой режим с посекундной тарификацией рабочего времени»

То есть он стал очень быстрым и бодрым. И меня взбодрило ощущением, что я – в схватке, на татами.

А он – скомандовал:

«Тогда, Айрин Мацумото, вставай и побежали работать. Минута до выхода»

И – убежал одеваться.

Следующие часы эмоций почти не было. На них, как в драке, не хватало внимания.

Я потратила секунду испугаться, что я не знаю, что делать. И ещё секунду – со стыдом усомниться, что справлюсь. Потом решила, что Айрин Мацумото может довериться ему позаботиться о ней. Если сама не будет его подводить.

Вскочила, рванула было в комнату. И – замерла в непонимании, зачем. Потому что одежды у меня никакой другой не было. Потом – сообразила, что он имел в виду. И рванула в туалет.

Через почти минуту стояли в прихожей. Я, закончив завязывать шнурки, потянулась к «пилоту». Он махнул рукой «оставь» и махнул, уже в движении к двери, «за мной».

Удивилась. Успела вздрогнуть от предвкушения холода и понадеяться, что мы – пробежимся, и это не далеко.

Почти всё угадала.

Вышли. Спустились по лестнице. Не выходя, завернули в дверь в подвал.

Прошли почему-то аж два пролёта в темноту.

Он шепнул «стоп», и я не стукнулась в ему в спину.

В темноте клацнул кодовый числовой замок.

По команде «ход» аккуратно перешагнула порог двери, встала. Он – очень громко захлопнул дверь за спиной, обогнал.

Спустились ещё на два пролёта. Он – выстучал по двери ритм. Дверь – распахнулась, и я увидела небольшой тоннель с лампочками.

За дверью стояли два автоматчика. Не в форме. В броне и в касках. В серо-цифровой раскраске. Как на той шапочке, в которой я ходила с мусором.

Ну, вот эта мысль, что я тоже в таком цвете ходила, меня успокоила. Дала ощущение, что это – свои.

Они – расступились, мы – вошли. Он со всей дури захлопнул за нами дверь.

Увидела в туннеле напротив нишу с третьим в цифре, но уже – пулемётчика, который нас держал почти на прицеле.

Он…

Так. Вот тут возникает проблемка.

Я не буду называть ни имени, ни фамилии. Все и так поняли, ну или точно поймут чуть ниже, о ком речь. Пока мы были вдвоём… в истории – вдвоём, то вполне хватало просто «он».

А теперь, как появились другие, надо его как-то назвать, не забегая вперёд.

Можно, конечно, обозначить его Хозяин. В смысле – хозяин квартиры, где я гостила. Или даже Хостелмастер. Или просто Мастер, что хозяин по-английски и сами страдайте, как переводить интервью.

Просто предчувствую, что хейтеры завалят воплями, что я тут на самом деле имею в виду, подсознательно, что Хозяин – тощей рыжей похотливой течной сучки. И это я тоже имею в виду. Только где-то в пятую очередь. И скорей про больную бездомную собаку, которую подобрали и подлечили, и которую трепало сомнением – вот тут оставят, или кому отдадут и что бы сделать, чтобы не выкинули обратно.

Так что… далее по рассказу буду обозначать его Деск. Демоническая Скотина. А не только английское «рабочий стол, конторка, органайзер, пульт управления». С игрой слов, что я была с Деском, то есть сидела за рабочим столом или даже на пульте управления.

Само собой, я в курсе, кого в не самых узких кругах называют «десками». А вы-то в курсе, что «демонстрация» и «демон» – не однокоренные слова?

Короче, Деск.

Деск показал автоматчикам удостоверения. Два.

Глаза автоматчика над маской посмотрели на меня, на удостоверение. Автоматчик – отшагнул. Деск сунул удостоверения в карман и потрусил по коридору. Я, секунду помедлив – за ним. Удерживая лицо, но внутри возмущаясь, что у него – какое-то моё удостоверение, но я не в курсе. И что автоматчики непонятно что подумали от того, что моё – у него.

Как отбежали на пару десятков шагов, он – ответил:

«По внутреннему протоколу, стажёр первую неделю, пока не сориентируется на объекте, перемещается только в сопровождении куратора, и пропуск стажёра – у куратора. У того сотрудника, который в этот момент – куратор. Передача пропуска равно передача надзора над стажёром»

Подумала, показала большой палец такой простой продуманной системе.

Через сто метров прижались к стенке, пропуская телегу газетных листов, которую катили два рабочих.

На нас посмотрели с любопытством. Особенно – на меня. Но – молча прокатились мимо. И мы тоже – молча обошли по стеночке и побежали дальше.

До следующей двери. Точней, двух – грузового лифта и двери на лестницу.

Деск показал пропуска ещё тройке автоматчиков, мы прошли на лестницу. Через дверь с числовым замком в темноте вышли к просто двери, и из неё – в коридор, где молча, очень быстро работала бригада штукатуров, а им откуда-то сверху бегал ручеёк курсантов с вёдрами раствора.

Я удивлённо притормозила, как верхний из пары штукатуров перешагнул козлы, как ходули, и принял следующее ведро.

А потом мы свернули и потрусили в нештукатуреную часть.

Завернули за угол. Прошли ещё чуть-чуть и ещё через дверь вышли в комнату сто на тридцать метров, заполненную стеллажами и вешалками с одеждой. Пробежали через неё, и через ещё коридорчик попали в парикмахерскую. Очень чистую, полную зеркал и камня. И игры света. Как какой-то сказочный храм. Или воплощённый кусок зеркального лабиринта.

На повёрнутых клиентских креслах сидели и болтали, видимо, ожидая нас, двое.

Пожилой дядька с пепельной бородой, хвостом волос. Добрый, но какой-то очень отстранённо-внимательный.

И – женщина, которую я мгновенно обозвала Стальная Леди. Потому что никак по-другому её назвать было нельзя. Ровное лицо. Из самых средних деталей. Разве что, глаза не просто серые, а сталисто-серые. Как ствол с вытертым воронением. Хвост серых волос. Серое тонкой вязки платье с капюшоном. Чёрные армейские ботинки. Чёрный нейлон чулок. И, на шее – ручка-кулон из воронёной стали. Мелькнуло, что жаль, что нет своей обозначить принадлежность. И посмотрела она на меня – холодно. Как может посмотреть, наверное, сабля со стены.

Деск в том же режиме «бегом бодро весело» сказал:

«Так, команда. Это – Айрин Мацумото».

Посмотрел на Стальную Леди и добавил с ноткой намёка на угрозу:

«Из рода Мацумото».

Фразу «на самом деле» он не сказал, но она – прозвучала. И взгляд Стальной Леди сильно поменялся. Ну… теперь на меня смотрели, как сабля на катану.

«К Мацумото-тян можно кратко обращаться Рин. Это, считайте, текущий позывной.

Обращу внимание, что Рин полностью владеет русским, но временно под жёстким ограничением на устную речь и умеет объясняться жестами на уровне мастер-мима любому, кто хочет понять. Хотя по сегодняшней задачи от неё вообще не требуется говорить.

Этот кусок оружейной стали изящнейших форм – Марина. Вячеславовна добавлять туда же, где Мацумото-сама. Можно на ты, но под обещание пофехтовать на ножах, как будет возможность».

Марина посмотрела на Деска очень вопросительно. С угрозой пренебрежения.

Деск повернулся ко мне и сказал:

«Покажи, пожалуйста, Марине Вячеславовне… небесно-синюю когатану. Её, желательно, вписать в причёску и отстроиться по имиджу от неё в том числе».

Я помедлила, вспоминая, как это. Ну, дед сказал-показал один раз мельком, с охотничьим ножом. Так что я не сразу – вытащила вещь, уложила на пальцы, поджав большие и только потом, показав, что несу и что не готова хватать, подшагнула и протянула с поклоном.

Марина – замерла, рассматривая. Потом – не вставая из кресла, поклонилась мне и сказала:

«Очень красивое. Спасибо, что показала».

Я – убрала, отшагнула.

Марина вопросительно посмотрела на меня. На Деска. Он недоумённо махнул плечами. Марина встряхнула рукой, клацнуло и у неё на протянутой мне ладони оказался кнопарь. Не бандитский. А какой-то военный. Цельностальной. Матово-серый.

Я – маякнула, что вид ножа тронул мне сердце и поклонилась.

Марина понимающе, как своей, угукнула. Нож исчез.

Деск метнул взгляд в дядьку, который кусал губу, и бодро сказал мне:

«Ну, вот эта Сталюка, позывной Люка – вообще-то скорей кисточка, чем резец, которая умеет рисовать образ человека целиком».

А потом – сказал Марине:

«Люка, сегодня нужны фото. Статика. Не вибрируй, что стажёр в движении иногда выпадает за маску».

Марина вздохнула, кивнула. А я – уронила взгляд в пол. От понимания, наконец, что такое Марина. И почему, возможно, у неё фигура – на двадцать, лицо – на тридцать с чем-то, а волосы – седые.

Деск показал мне на дядьку.

«Это – Витёк, можно резать до «Тёк» За Виктор Дмитриевич – обижается, что состаривают.

Тёк – мастер по отлову картинок на фотоплёнку. С любой дистанции и при любом свете. То есть откуда чем снять выстроенную кем-то сцену – он может. И в свет поиграть – тоже, буквально за пять секунд подстроив до идеального. Строить картину он тоже может, но тут с ним лучше обсуждать, чтобы получалось что-то живое, а не фотоиконы».

Витёк улыбнулся и помахал мне рукой. Я – махнула в ответ.

Деск – скомандовал:

«Задача сегодня. Нужно фото Рины в одних же местах в двух масках полностью. Маска раз: дочь даймё, по молодости вращающаяся в кругах якудзы подругой молодого босса и помогающая ему с планированием операций и бухгалтерией. Маска два: дочь ярла, боевик-координатор Ирландской Республиканской Армии под прикрытием начинающей рок-музыкантки, экспортирующей ирландскую культуру в мир. На одной из фото будут пары из Японии и Ирландии. Там они сидят на встрече, где обсуждают контрабандные поставки японской техники в США в обмен на поставки из США оружия с боеприпасами, оба канала – поверх официальных с перевалкой в открытом море с японского сухогруза на ангольский с ирландской командой из граждан США.

Столько деталей – для пояснения того, какие и чем занимаются дочери даймё и ярла.

Люка, в образе «дочь даймё» – можно зафиксировать. То есть крась, как удобней. Снимаем в любой последовательности.

Вопросы?»

Тёк поднял руку и спросил:

«Сколько?»

Деск:

«Счас сдам Рину Люке и пойдём смотреть, где-как. Ещё?»

Посмотрел на Марину. Она – кивнула. Он достал-отдал ей мой пропуск.

Марина посмотрела на меня, на него, спросила:

«Час? Гнать полчаса?»

Деск ответил:

«Не спешим»

Марина сказала:

«Всё, валите»

И они – свалили.

А она посмотрела на меня и сказала спокойно:

«Надо что сделать, перед тем, как на полчаса – неподвижно в кресло?»

Покачала, что нет. Она – кивнула на кресло.

И – полчаса. Закрыв глаза и переваривая последние события.

Руки у Марины были прохладные. Во всех смыслах.

Через полчаса – она подняла из кресла, и потащила в костюмерку.

Завела в раздевалку, сказала – скидывать. Я – на секунду зависла, собираясь с духом раздеться перед незнакомой.

Марина сказала спокойно, что ей надо глянуть размеры, чтобы точно подобрать.

Подумала ещё секунду. Поняла, как мне сохранить лицо за паузу – непониманием, насколько раздеться. Разделась до трусов. Покрутилась.

Марина сказала «ага» – и ушла. Вернулась с пакетом красного белья, джинсами, майкой-безрукавкой. И мешком бижутерии. И с рыжими берцами.

Оделась, она обвесила меня фенечками и кольцами-серьгами-ожерельями. И увела обратно.

Посадила в кресло и начала красить лицо.

Пришли, споря о теплоте света в кафе, Деск и Тёк. Марина бросила «две минуты».

Докрасила, отошла.

Я – открыла глаза, посмотрела на Марину, на Тёка, пялившегося с «вау» на лице. На Деска.

Он осматривал задумчиво. Посмотрел на Марину, сказал:

«У меня – чуть рвет. Хиппи – вижу. Ирландку – вижу. Рок-музыканта – не очень. Они, как мне кажется, в коже, в чёрном и сталью обвешаны».

Марина – спокойно:

«Это не хиппи, а ирландский фолк-рок. Эквивалентно русским народным песнопениями до крещения Руси. То есть кокошникам, языческому обвесу амулетами и всё такое. И вот оно уже – в рок-обработке для исполнения на электронных инструментах типа электробалалайки. Причём прикрытие должно сидеть криво. Потому как лейтенант-аналитик снайпер рукопашник-ножевик ячейки подпольного сопротивления – это больше, чем рок-певица и по краям будет накладка руководителя коллектива. То есть бизнес-имидж, рассчитанный на обе целевых аудитории. Белый верх, тёмный низ».

Вот только тут я встала, подошла к ростовому зеркалу и наконец, посмотрела на себя. До этого как-то… чуяла, что Марина мне не показывает полработы. И ждала посмотреть целиком.

И замерла, делая вид, что рассматриваю. Как майка навыпуск ниже жопы скрывает её узкожопость. Как красный лифчик с подкладкой подчёркивает, что там всё-таки что-то есть. Как джинсы обтягивают короткие, но прокачанные нижние лапы.

И что вообще Марина сделала с моим лицом, вывесив по бокам две вплетённых в остатки волос накладных косы с бисером цвета глаз. И превратив подводкой глаза в смотровые щели, за которыми пылает зелёный огонь цвета сгорающей меди. С волосами как раз этой самой меди разных оттенков патины.

Остальное лицо… ну, я себя узнала. Но поначалу подумала, что – перебор. А потом сообразила, что я – рок-певица. И поняла, что до сценической размалёвки – недобор.

Вот тут Деск – отколол. Посмотрел на Марину. Получил у неё мой пропуск. Потом вынул из-под толстовки пистолет и засунул мне за пояс.