- -
- 100%
- +
- Маруся Павловна, а можно я в шестой поставлю не розы, а хризантемы? У них гостья опять чихает, - Вероника высунулась из-за стойки с таким лицом, будто речь шла не о цветах, а о дипломатическом скандале.
Я остановилась посреди холла с подносом пустых бокалов в руках и посмотрела на часы над старым зеркалом. До начала приема оставалось сорок минут. В это время нормальная хозяйка мини-отеля уже должна была бы улыбаться, пахнуть хорошими духами и делать вид, что белые скатерти сами ложатся на столы ровными складками.
Я, как обычно, пахла яблочным пирогом, бельевой гладильной и чуть-чуть полиролью для лестничных перил.
- В шестой поставь сухую лаванду из кладовой, - сказала я. - В маленькую глиняную вазу. И проверь, чтобы окно было закрыто. У Островских в прошлом году от сквозняка ребенок кашлял всю ночь, помнишь?
Вероника кивнула и уже потянулась к блокноту, хотя ничего записывать ей было не нужно. Она работала у нас второй год и успела понять главное правило "Старого ключа": в этом доме память лежала не в компьютере. Она жила в головах, руках, привычках и в том, что Ирина Ломова могла среди ночи отличить шаги пьяного гостя из третьего номера от шагов трезвого гостя из восьмого.
Я поставила поднос на стойку и провела ладонью по темному дереву. На полированной поверхности отражались латунные крючки с ключами. Семнадцать крючков, хотя гостевых номеров у нас было двенадцать. Остальные - служебные: прачечная, чердак, подвал, старое крыло и номер 17.
Номер 17 много лет числился служебным.
Так было удобнее говорить гостям. На самом деле он был небольшой комнатой в конце бокового коридора, с узким окном во двор, старой кроватью, выдвинутой к стене, и шкафом, где когда-то хранили сезонные покрывала. Когда мы только открывали отель, я хотела сделать там тихую комнату для чтения. Леонтий посмеялся и сказал, что люди приезжают к нам спать, есть и фотографировать реку, а не читать Тургенева в закутке.
Леонтий умел смеяться так, что вроде бы не обижал, но после его смеха собственная мысль становилась тонкой, как бумажная салфетка.
Из кухни донесся голос Алексея:
- Маруся Павловна, если эти ваши постоянные клиенты опять попросят канапе без хлеба, я уйду в монастырь. Там, говорят, люди едят как люди.
- Не уйдешь, - ответила я, не поворачиваясь. - В монастыре тебе не дадут ругаться на фуршетную моду.
В кухне рассмеялись.
Я любила эти звуки перед приемом: звон посуды, короткие перебранки, шелест салфеток, скрип тележки Ирины, которая всегда катила ее так, будто везла не полотенца, а малую артиллерию. Дом собирался к вечеру, как пожилая женщина к празднику: подтягивал корсет, поправлял воротник, прятал усталость в складках хорошей ткани.
Сегодня у нас был закрытый прием для постоянных гостей и партнеров. Леонтий называл его "малой презентацией сезона", Бэлла - "вечером лояльности", Алексей - "сборищем людей, которые едят стоя и потом жалуются на колени". Я называла проще: вечер, когда надо никого не забыть.
В восемь вечера должны были прийти Бархатовы из Казани, которые всегда селились в пятом и приносили мне мармелад без сахара. Островские, не родственники Михаила, а наши старые гости, просили поставить им стол ближе к окну, но не под форточку. Профессор Видяев терпеть не мог музыку громче человеческого разговора. Галина Сергеевна из Самары обижалась, если ей подавали белое вино в бокале от красного, хотя сама потом мешала его с минеральной водой.
Компьютер таких вещей не держит. Компьютер запоминает дату, номер телефона и оплату. Сердце дома держится на другом.
- Маруся.
Я обернулась.
Леонтий стоял у входа в холл, застегивая манжету. Серый костюм сидел на нем так, как хорошие костюмы сидят на мужчинах, которые умеют не только покупать вещи, но и носить их с видом собственного достоинства. В шестьдесят два он не расплылся, не обрюзг, не превратился в домашнюю развалину, каких любят наказывать в чужих историях. Он следил за собой, плавал по утрам, пил кофе без сахара и считал, что лишний вес - это слабость характера, а плохой галстук - почти преступление.
Я когда-то гордилась этим. Потом привыкла. В последнее время стала уставать от его безупречности, как устают от слишком ровного света в примерочной: вроде все видно, но лицо кажется чужим.
- Ты опять носишь подносы сама? - Он улыбнулся так, чтобы Вероника за стойкой услышала заботу. - У нас для этого есть персонал.
- Персонал занят тем, что спасает твоих гостей от хризантем, - сказала я.
- Наших гостей, - мягко поправил он.
Я кивнула. Это была старая, почти невидимая игра. Если дело шло хорошо - гости были наши. Если кто-то жаловался на горячую воду, скрипучую ступень или пересоленный паштет - гости становились моими.
Леонтий подошел к стойке, взял связку ключей с латунным брелоком и сунул ее в карман пиджака.
Я заметила это, потому что знала его движения лучше своих.
Обычно он не трогал хозяйскую связку перед приемами. Ключи мешали силуэту, оттягивали карман, звякали при ходьбе. Леонтий не любил лишних звуков в собственном образе. Его публичная роль требовала гладкости: легкий шаг, открытая ладонь, ровная улыбка, голос, в котором даже просьба к официанту звучала как часть хорошо написанной речи.
- Зачем тебе связка? - спросила я.
Он не посмотрел на карман. Опытный человек никогда не смотрит туда, где прячет важное.
- Бэлла попросила проверить кладовую в боковом крыле. Там, кажется, опять заедает замок.
Вероника подняла глаза на долю секунды и тут же уткнулась в экран. Слишком быстро. Я бы не заметила, если бы не училась тридцать лет видеть, как люди отводят взгляд.
- В кладовую ключ у Ирины, - сказала я. - На твоей связке его нет.
Леонтий улыбнулся шире.
- Значит, я ошибся. Видишь, почему мне пора отдать хозяйственные мелочи молодым? Твоя память все еще лучше моей.
Слова были комплиментом. Внутри у них лежала булавка.
Молодым.
Я взяла со стойки список гостей и сделала вид, что проверяю фамилии. Леонтий ненадолго задержался рядом, коснулся пальцами моего плеча. Легкий жест, привычный, почти супружеский. Для Вероники, для проходившего мимо Стаса, для всего дома: смотрите, какие мы.
- Не переутомляйся сегодня, - сказал он тише. - Бэлла прекрасно справится с административной частью. Тебе достаточно быть собой.
Быть собой в переводе с языка Леонтия часто означало: стоять красиво у samovara, помнить, кому нельзя корицу, и не лезть туда, где говорят о деньгах.
- Я попробую, - ответила я.
Он ушел к ресторанному залу, и только тогда я позволила себе посмотреть на Веронику.
- Что с боковым крылом?
Она сглотнула.
- Ничего, Маруся Павловна. То есть... Бэлла сказала, что там сегодня лучше не ходить. Санитарная обработка.
- Чего именно?
- Она не уточнила.
Санитарная обработка в нашем отеле означала три вещи: дезинфекцию после гостя с кишечной инфекцией, борьбу с плесенью в ванной или Бэллино желание, чтобы туда никто не совал нос. Первые две вещи проходили через меня. Третья - нет.
В этот момент из зала вышла Бэлла Видная.
У некоторых людей фамилия выглядит случайностью. У Бэллы она была частью костюма. Видная. Высокая, тонкая, с гладким каре цвета темного шоколада и лицом, на котором косметика не украшала, а выстраивала архитектуру. На ней был черный костюм с коротким жакетом, слишком строгий для нашего провинциального приема и слишком точный, чтобы назвать его неуместным.
Она несла планшет и смотрела в него так, будто весь отель уже поместился в эту плоскую черную рамку.
- Маруся Павловна, - сказала она с уважительной улыбкой, от которой почему-то хотелось проверить карманы. - Я попросила девочек не заходить в боковой коридор до конца вечера. Там некрасиво: коробки, старый инвентарь. Гости могут случайно свернуть.
- Гости у нас обычно не ходят в служебные коридоры.
- Сейчас будут новые люди, - мягко возразила она. - Лучше перестраховаться.
Новые люди. Молодые. Современный формат. За последние месяцы эти слова появлялись в доме так часто, будто кто-то распылял их вместе с ароматом для холла.
- Хорошо, - сказала я. - Только пусть Ирина заберет оттуда запасные скатерти до начала.
Бэлла на секунду задержала улыбку.
- Я уже распорядилась.
Раньше меня раздражало, когда молодые сотрудники слишком быстро говорили "я распорядилась". Потом я научилась отличать обычное рвение от желания переставить стены, пока хозяйка смотрит в другую сторону.
Прием начался ровно в восемь.
Леонтий умел принимать людей так, будто каждый был ему нужен, даже если на самом деле человек давно выпал из его интересов. Он жал руки, наклонялся к пожилым дамам, смеялся над шутками, которые слышал не первый раз, и держал бокал с минеральной водой - спиртное он пил только после официальной части, когда уже можно было позволить себе усталость.
Я ходила между столиками, поправляла мелочи и отвечала на вопросы. Да, в пятом номере заменили матрас. Да, на завтрак будут оладьи с яблоком, как в прошлом году. Нет, профессор Видяев, саксофона сегодня не будет, только тихое фортепиано. Конечно, Галина Сергеевна, ваш плед в кресле у окна.
Люди улыбались мне иначе, чем Леонтию. Ему - как хозяину, который держит фасад. Мне - как человеку, который однажды ночью нашел для них грелку, врача, иголку с ниткой, зарядку от старого телефона, тихое слово или просто чашку чая без вопросов.
Я не была лучше Леонтия. Просто у нас были разные ключи от этого дома.
Когда он поднялся для тоста, зал стих.
- Дорогие друзья, - начал Леонтий. - Для нас с Марусей "Старый ключ" никогда не был просто бизнесом.
Он говорил красиво. За годы я слышала эту речь в разных вариантах: для гостей, для банка, для городской администрации, для туристического форума. Слова менялись, ритм оставался. Дом. Традиции. Семейное дело. Уют. Доверие.
Потом он повернулся ко мне.
- И, конечно, душа этого дома - моя Маруся. Человек, благодаря которому здесь пахнет пирогами, в вазах стоят цветы, а каждый гость чувствует себя желанным.
Зал зааплодировал.
Я улыбнулась. Не потому, что была тронута. Потому что за тридцать лет научилась улыбаться в нужном месте.
Пахнет пирогами. Стоят цветы.
Если бы он сказал: "Маруся ведет базу постоянных гостей, держит персонал, согласует поставки, закрывает жалобы, знает загрузку на месяц вперед и умеет одним звонком вернуть человека, который обиделся на шумную компанию в соседнем номере", - это звучало бы менее поэтично.
Зато правдиво.
Бэлла стояла у колонны и аплодировала первой. Ее ладони двигались легко, почти беззвучно. На лице - одобрение ученицы, которая уже знает, что скоро пересядет за учительский стол.
После тоста гости потянулись к закускам. Я вернулась к стойке, чтобы проверить, не звонил ли шестой номер по поводу лаванды. На полу, рядом с нижней полкой, что-то блеснуло.
Ключ.
Старый, латунный, с овальной биркой без номера. На таких бирках раньше писали тушью, потом надписи стерлись, и я различала ключи по весу, зубцам, сколам на краю.
Этот был от номера 17.
Я присела, подняла его и почувствовала, как холод металла лег в ладонь с неприятной точностью. Ключ не мог оказаться здесь. Он лежал на отдельном кольце в сейфе старого кабинета. Я сама убрала его туда много лет назад, когда мы решили не сдавать комнату.
Вероника смотрела на меня. Бледнее обычного.
- Это... из какой комнаты? - спросила она.
- Из той, где сегодня санитарная обработка, - сказала я.
Она открыла рот, закрыла и ничего не ответила.
Я могла позвать Леонтия. Спросить при всех, почему ключ от закрытого номера валяется у стойки. Могла потребовать объяснений у Бэллы. Могла сделать то, что советуют делать женщинам в минуту подозрения: не держать в себе, выяснить сразу, расставить точки.
Но гостиница учит другому.
Если ночью гость жалуется на странный шум в стене, ты сначала слушаешь. Не зовешь всех подряд, не стучишь по трубам, не объявляешь аварию. Слушаешь. Потому что звук может идти не оттуда, где кажется.
Я положила ключ в карман платья и сказала Веронике:
- Если меня спросят, я у Ирины.
- Маруся Павловна...
- Ничего не случилось, - сказала я.
Это была первая ложь вечера, которую произнесла я.
Боковой коридор начинался за тяжелой портьерой возле лестницы. Гости туда почти не заглядывали. Там пахло не духами и вином, а старым деревом, бельем и чуть влажной штукатуркой. Под ногами скрипнула доска. Я знала, какая именно: третья от поворота, с темным сучком у плинтуса. Сколько раз просила Леонтия разрешить нормальный ремонт, столько раз слышала: "После сезона, Марусенька, после сезона".
В конце коридора под дверью номера 17 лежала узкая полоска света.
Я остановилась.
Сердце не забилось в горле, колени не подломились, дыхание не стало ключичным, как иногда пишут люди, которым нужно срочно показать женскую боль. Тело у меня было обычное, шестидесятилетнее, рабочее. Оно знало, что если сейчас упасть, никто не накроет столы, не проследит за кофе и не уберет со второго этажа лишние бокалы.
Я просто вдруг стала очень внимательной.
Ключ в кармане казался тяжелее, чем должен был. За дверью что-то тихо звякнуло. Потом женский смех - низкий, короткий.
Бэлла.
Я не сразу подошла ближе. Сначала посмотрела на коридор: пусто. Из зала доносилось приглушенное фортепиано и голоса. Кто-то смеялся над тостом профессора Видяева. Дом жил приличной жизнью, а в его боковой жиле пульсировало что-то чужое.
Дверь была прикрыта неплотно.
В щель я увидела сначала руку Леонтия. Узкую, ухоженную, с часами на запястье. Эта рука лежала на талии Бэллы так спокойно, будто давно знала там место. Не было торопливости, неловкости, той жалкой суеты, которую можно потом списать на вино, возраст, беса, глупость.
Это было не случайное падение в чужую постель.
Это была обжитая комната.
На столике стояли два бокала. На старой кровати - новый темно-синий плед, которого я не покупала. На подоконнике лежала папка с прозрачной обложкой. Бэлла поправляла волосы перед маленьким зеркалом, Леонтий застегивал пуговицу на рубашке.
Я смотрела без желания ворваться. Наверное, другая женщина могла бы закричать. Я даже представила это на секунду: распахиваю дверь, швыряю ключ в лицо мужу, Бэлла отступает, Леонтий бледнеет, фортепиано в зале умолкает, гости слышат голоса.
Очень театрально.
И очень невыгодно.
- Ты слишком торопишься, - сказал Леонтий.
Я чуть наклонила голову, чтобы слышать лучше.
- Я тороплюсь? - в голосе Бэллы не было смеха. - Лева, мы три месяца готовим запуск. Расссылка почти готова, электронные ключи настроены, подрядчик ждет подтверждение по вывеске. Ты сам сказал: к зиме старый формат надо убрать.
Лева.
Меня всегда раздражало это сокращение. Леонтий не позволял так называть себя никому, даже собственной матери. Для всех он был Леонтий Сергеевич, Леонтий, в редкие минуты моего домашнего раздражения - Ленька. А тут это короткое "Лева" прозвучало так буднично, будто она не просто знала его тело, но и открыла ящик, куда мне вход был запрещен.
- Не убрать, - поправил он. - Перевести. Маруся не должна почувствовать, что у нее что-то отнимают.
- У нее? - Бэлла хмыкнула. - Она до сих пор думает, что если помнит, кому без сахара, то управляет бизнесом. Ты сам ее такой сделал.
Я ждала, что Леонтий возразит.
Он не возразил.
- Марусе нужен покой, - сказал он. - Она хороша в атмосфере. В тепле. В этих своих открытках, пирогах, разговорах с бабушками из Самары. Но операционное управление, маркетинг, развитие - это не ее. Она будет лицом традиции. Очень красивым, уважаемым лицом.
Красивым лицом традиции.
Пироги. Цветы. Атмосфера.
Мой брак, оказывается, давно сократили до раздела в презентации.
- А домовая книга? - спросила Бэлла. - Без нее база неполная. Там пометки по постоянным гостям, дни рождения, привычки, личные контакты. Вероника выгрузила только систему, а половина ценного у твоей жены в этой старой амбарной тетради.
- Я заберу, - сказал Леонтий. - Не дави.
- Я не давлю. Я напоминаю, что "Дом Видный" без этой базы будет просто красивым сайтом.
Я почувствовала странную, почти смешную ясность.
Вот оно.
Не шея Бэллы под ладонью моего мужа. Не плед. Не бокалы. Не "Лева". Все это было больно, мерзко, унизительно - но не главным.
Главным была домовая книга.
Тридцать лет моей памяти, записанной карандашом на полях, вдруг оказались сырьем для чужого бренда. Людей, которые доверяли мне свои слабости, аллергии, ссоры, годовщины и похороны, собирались перевести, как номера телефонов из старого аппарата в новый.
- После вечера я поговорю с ней, - сказал Леонтий. - Мягко. Скажу, что ей надо отдохнуть. Софью подключу. Дочь она послушает.
- А если не послушает?
Пауза.
- Послушает. Маруся не любит конфликтов.
Это было правдой.
До сегодняшнего вечера.
Я отступила от двери так осторожно, как отступают от больного, который наконец назвал диагноз. Доска под ногой не скрипнула. Ключ лежал в кармане. За дверью снова зазвенел бокал, и Леонтий сказал что-то тише, уже не о деле.
Я не стала слушать.
В коридоре было прохладно. Старая штукатурка пахла сыростью. Из зала донеслись аплодисменты - кто-то, наверное, закончил очередной тост за гостеприимство.
Когда я вернулась к стойке, Вероника все еще стояла там, слишком прямая, слишком напуганная.
- Все хорошо? - спросила она.
Я посмотрела на латунные крючки. На пустое место там, где должен был висеть ключ от номера 17. На свое отражение в темном зеркале за стойкой: седые пряди у висков, спокойное лицо, платье цвета черной смородины, карман, в котором лежал чужой секрет.
- Нет, - сказала я. - Но прием мы закончим безупречно.
Вероника медленно кивнула.
Я взяла со стойки список гостей. У Бархатовой завтра день рождения, надо не забыть свечу к утреннему сырнику. Профессору Видяеву нельзя ставить номер рядом с лестницей. В шестом - лаванда, не хризантемы.
Дом не виноват, что его хозяин перепутал ключи.
Леонтий вернулся в зал через десять минут. Бэлла - через пятнадцать, с планшетом и сухой улыбкой. Он подошел ко мне при гостях, коснулся локтя.
- Марусенька, ты бледная. Устала?
Я посмотрела на него. На красивое лицо, на идеальный узел галстука, на глаза человека, который привык, что я не задаю вопросов в неудобное время.
- Немного, - сказала я. - День длинный.
- Я же говорил, тебе пора меньше брать на себя.
- Да, - я улыбнулась. - Ты сегодня много чего говорил.
Он задержал взгляд на моем лице. На секунду. Ровно настолько, чтобы я поняла: он услышал что-то не то, но еще не решил, что именно.
Потом к нам подошла Галина Сергеевна с жалобой на бокал, Леонтий снова стал хозяином приема, а я - душой дома.
В полночь, когда последние гости поднялись в номера, Алексей погасил свет в кухне, Ирина пересчитала скатерти, а Вероника закрыла кассу, я осталась одна в холле.
Ключ от номера 17 лежал передо мной на стойке.
Я не положила его обратно.
Я достала из нижнего ящика маленький конверт для забытых вещей, написала на нем сегодняшнюю дату и убрала ключ внутрь. Потом открыла сейф, но не тот, где Леонтий хранил договоры и дорогие ручки. Мой маленький сейф под стойкой, где лежали запасные очки гостей, забытые серьги, старые записки и домовая книга.
Ключ лег рядом с книгой.
Металл тихо стукнул о кожаную обложку.
Очень правильный звук. Сухой, короткий. Как начало счета.
Я закрыла сейф и повернула ручку до щелчка.
В гостинице важнее всего не открыть дверь.
Важнее знать, когда ее запереть.
Глава 2. Завтрак без сахара
Кофе в нашем доме начинал пахнуть раньше, чем люди успевали вспомнить свои обиды.
В половине седьмого Алексей уже стоял у плиты, широкий, молчаливый, в белом кителе с закатанными рукавами. На столе остывали сырники первой партии, в духовке доходила запеканка с яблоками, в кастрюле тихо дрожала овсянка. За окном серел приволжский ноябрь: не дождь, не снег, а что-то промежуточное, липкое, как плохое настроение.
Я вошла на кухню и сразу увидела, что он не спросит.
Профессиональные люди хороши тем, что умеют молчать вовремя. Алексей поднял на меня глаза, оценил лицо, поставил передо мной чашку крепкого чая и только потом сказал:
- Галина Сергеевна вчера опять унесла ложечку в номер.
- Не унесла, а взяла в плен, - ответила я. - К обеду вернет. Она всегда возвращает после того, как попьет лекарство.
- Ложечки у нас живут интереснее, чем некоторые люди.
Я отпила чай. Он был слишком горячим, но это даже помогло. Боль от ожога на языке оказалась простой и понятной. Не то что все остальное.
Ночь я почти не спала. Лежала рядом с Леонтием в нашей спальне над тихим крылом отеля и слушала, как ровно он дышит. Он вернулся поздно, когда я уже сделала вид, что сплю. Осторожно снял часы, положил телефон экраном вниз, ушел в ванную. Пахло его обычным ветивером и чем-то чужим, тонким, цветочным, слишком молодым для нашего шкафа.
Я не повернулась.
Есть моменты, когда движение выдает больше, чем крик.
Леонтий лег рядом, не коснувшись меня. Это тоже было привычно. Мы давно спали вежливо, каждый на своей половине, как два постоянных гостя в номере с хорошей звукоизоляцией. Иногда его рука во сне ложилась мне на плечо, и я еще год назад принимала это за нежность. Теперь подумала: собственность тоже иногда проверяют на месте ли.
Утром я встала раньше будильника и первым делом проверила сейф под стойкой.
Ключ был там. Домовая книга - тоже.
От этого не стало легче. Но порядок, даже маленький, держит человека лучше валерьянки.
- В пятом сегодня сырники без сахара, - сказала я Алексею. - Бархатовой свечу в один, не во все. Она стесняется возраста, но любит внимание.
- В шестьдесят восемь стесняться возраста уже поздно, - буркнул он.
- В любом возрасте не поздно стесняться чего угодно. Люди вообще талантливы.
Он фыркнул и выложил на тарелку ровный ряд сырников. Красивых, не ресторанно-безличных, а наших: с румяной корочкой, неровным краем, легким запахом ванили. Бэлла называла такие блюда "неунифицированным завтраком". Алексей после этого три дня называл ее "унифицированной барышней" и перестал при ней улыбаться.
В зал завтраков я вышла в семь.
Скатерти лежали ровно. На подоконниках стояли маленькие вазочки с сухой лавандой, не хризантемы. У окна уже сидел профессор Видяев, читая новости с планшета и морщась так, будто мировая политика специально портила ему аппетит. Бархатовы спускались по лестнице медленно, держась за руки. Галина Сергеевна вошла в халате поверх платья, как человек, который давно перестал извиняться перед гостиницами за свою утреннюю правду.
- Марусенька, - сказала она, - у вас ложечка вчера была такая удобная. Я ее сейчас принесу.
- Пусть допьет лекарство, - ответила я.
Она ничуть не смутилась.
Вот за это я любила постоянных гостей. Они врали мелко, по-домашнему, без попытки перестроить твою жизнь под новую вывеску.
Я двигалась между столами и делала обычные вещи. Подала Бархатовой сырник со свечой. Поменяла Видяеву чашку на большую, потому что маленькие он считал издевательством над чаем. Напомнила Островским, что машина к вокзалу будет в одиннадцать сорок, не в двенадцать, потому что на мосту ремонт.
Тело знало маршрут. Руки не дрожали.
Наверное, именно это спасает женщин моего возраста от лишнего театра. Мы слишком много лет делали завтраки, растили детей, встречали гостей, закрывали платежи, вызывали сантехников и хоронили родителей, чтобы любая беда автоматически превращала нас в фарфоровую статуэтку. Больно - да. Унизительно - еще как. Но чай остывает, омлет садится, гость из пятого ждет такси.
У входа появился Леонтий.
Свежий. Выбритый. В темно-синем джемпере и серых брюках. Домашний вариант безупречности. Он остановился на пороге, оглядел зал с той мягкой гордостью, которую гости принимали за любовь к делу. Потом подошел ко мне.
- Доброе утро, - сказал он и поцеловал меня в висок.
При людях.
Губы были прохладные. Пахло кофе и мятной пастой. Цветочного запаха уже не было. Леонтий умел приводить себя в порядок не хуже нашего холла перед приездом комиссии.
- Доброе, - ответила я.
- Ты рано встала. Я надеялся, что после вчерашнего ты поспишь.
Он произнес это так, будто "после вчерашнего" означало прием, а не номер 17.
- Завтраки сами себя не подадут.