- -
- 100%
- +
Идеальный день пахнет лилиями и полиролью для серебра.
Запах удушающий, сладковатый, как на похоронах очень богатого человека. Мадам Роза, наша флорист с руками могильщика и амбициями ландшафтного дизайнера Версаля, снова переусердствовала. Белоснежные, восковые бутоны хищно раскрывались в каждом углу гостиной, источая свой навязчивый аромат. Они были похожи на сотню маленьких граммофонов, трубящих о статусе и безупречном вкусе хозяев. Моем вкусе.
Я скользила по мраморному полу, отполированному до такой степени, что в нем, как в мутной воде, отражался мой силуэт — стройный, выверенный, одетый в кашемировое домашнее платье цвета утреннего тумана. Мои шаги были бесшумны. В этом доме все было бесшумным, от доводчиков на дверях до прислуги, которая материализовалась из ниоткуда по щелчку пальцев и так же бесследно исчезала. Сегодня, впрочем, дом гудел. Это был контролируемый, дирижируемый мною гул подготовки к главному событию года — десятилетнему юбилею клиники «Вронский-Эстетикс». Детища моего мужа. Венца его тщеславия.
— Мадам Роза, — мой голос был мягким, но в нем прозвенел тот самый холодок, который заставлял подчиняться без возражений. — Лилии прекрасны. Но не могли бы вы убрать композицию с рояля? Госпожа Анциферова страдает от мигреней, а ее муж — наш главный инвестор. Не хотелось бы, чтобы вечер для него закончился спазмом сосудов супруги. Поставьте их в холле. Там больше воздуха.
Мадам Роза, женщина, похожая на перетянутую в корсет луковицу тюльпана, поджала губы, но кивнула. Она знала, что спорить бесполезно. Я знала всё о гостях: их аллергии, их фобии, их любовниц и невыплаченные кредиты. Это знание было моей главной валютой, моим щитом и мечом в этом стеклянном зверинце, который мы называли элитным поселком «Тихая Гавань».
Телефон в руке завибрировал. Месье Жирар, шеф-повар.
— Регина Павловна, — заворковал он в трубку с очаровательным грассированием, которое обходилось нам в тридцать процентов от общей сметы. — Уточнение по канапе. Креветки в соусе васаби…
— …подавать на шпажках из черного дерева, — закончила я за него. — А тарталетки с козьим сыром и инжирным джемом — на отдельном подносе для вегетарианцев. И, Кристоф, умоляю, проследите, чтобы официант, отвечающий за стол N4, знал, что у Елены Вольской аллергия на орехи. Тотальная. Вплоть до анафилактического шока. Я не хочу, чтобы кульминацией вечера стала трахеотомия столовым ножом.
В трубке послышался почтительный смешок.
— Вы — наш ангел-хранитель, Регина Павловна.
Я улыбнулась своему отражению в темном экране телефона. Ангел-хранитель. Скорее, диспетчер в аэропорту, где каждый самолет набит взрывчаткой и летит по собственному курсу. Моя задача — сделать так, чтобы они не столкнулись. Хотя бы до полуночи.
Двадцать лет я оттачивала это мастерство. Я была не просто женой Артура Вронского. Я была архитектором его успеха, реставратором его репутации, главным инженером его социального лифта. Я умела видеть трещины и скрывать их под тонким слоем позолоты. Я превратила наш брак в произведение искусства. Дорогое, безупречное, выставленное на всеобщее обозрение. И сегодня должна была состояться презентация главного шедевра — десяти лет триумфа.
Я завершила звонок и оглядела поле битвы. Флористы переносили вазы. Официанты из кейтеринга, похожие на пингвинов, натирали бокалы до скрипа. Все было под контролем. Все было совершенно.
Мой взгляд упал на кожаный портфель Артура, небрежно оставленный у камина. Montblanc. Кричаще дорогой, как и все, что он покупал в последние годы. Артур заскочил на обед — взбудораженный, сияющий, пахнущий успехом и своим неизменным парфюмом с нотами уда и самодовольства. Он бросил портфель, поцеловал меня в щеку, съел свой диетический салат и умчался, пообещав вернуться за час до прихода гостей, чтобы «блистать».
Портфель стоял криво, рискуя упасть на мрамор. Раздражающая деталь в моей идеальной картине. Я подошла, чтобы переставить его. Движение получилось слишком резким. Тяжелый портфель качнулся, замок, видимо, не до конца защелкнутый, со щелчком открылся, и содержимое, подчиняясь неумолимому закону гравитации, вывалилось на пол.
Раздался резкий, сухой треск, с которым папки в картонных обложках ударились о мрамор. Звук сломанной кости.
— Черт, — вырвалось у меня шепотом.
Первой реакцией было досадливое раздражение. Лишняя суета. Я опустилась на колени, элегантно, как учила меня когда-то мама, поджав под себя ноги. Мои пальцы начали привычно собирать разлетевшиеся листы. Договоры на поставку ботокса. Финансовые отчеты. Графики рентабельности. Все знакомое, скучное, правильное.
И тут мой взгляд зацепился за то, что было неправильным.
Это был не шершавый офисный лист. Это была глянцевая, плотная бумага формата А3. Сложенная вдвое. Я развернула ее.
«Дизайн-проект. Пентхаус "Атлант"».
Я нахмурилась. «Атлант»? У нас не было пентхауса. У нас был этот огромный дом, квартира в центре для «деловых ночевок» и вилла в Испании. Никакого «Атланта». Может, новый инвестиционный проект? Артур любил вкладывать деньги в элитную недвижимость.
Я начала собирать остальные листы, и пальцы наткнулись на следующий. Визуализация. Спальня. Огромная, от пола до потолка, панорамная стена с видом на ночной город. Минимализм. Холодное стекло, серый бетон, и в центре — гигантская кровать непристойных размеров, застеленная иссиня-черным шелком. Это было абсолютно не в моем стиле. Мой стиль — это бельгийский лен, антикварное дерево и приглушенные тона. Этот интерьер был похож на декорацию к фильму для взрослых. Агрессивный, бездушный, молодой.
Пальцы двигались дальше, словно сами по себе. Они наткнулись на тонкий кассовый чек, прикрепленный скрепкой к распечатке.
La Perla. Бутик N7. ТРЦ "Атриум".
Комплект белья "Maison". Шелк, кружево.
Размер: XS.
XS.
Эта аббревиатура из двух букв взорвалась в моем мозгу сверхновой. Мой размер — уверенный M. Я не носила XS со времен балетной школы. Двадцать пять лет назад.
Мир не остановился. Флористы продолжали шуршать оберточной бумагой. Вдалеке кто-то тихо засмеялся. Но звук изменился. Он потерял четкость, объем, превратившись в монотонный, низкочастотный гул, словно я внезапно опустилась на дно океана. Шум крови в ушах.
Я сидела на коленях посреди своей идеальной гостиной, и пол уходил из-под меня. Он не прятался. Зачем прятаться от мебели? Я была для него удобным креслом, в котором можно оставить что угодно, не опасаясь, что оно встанет и уйдет.
И тогда я увидела ее. Маленькую записку, написанную на плотном картонном квадратике с тисненым логотипом клиники. Она выпала из чека. Каллиграфический, старательно выведенный женский почерк с игривыми завитушками.
«Моему Королю от его Кошечки».
Ко-шеч-ки.
Я смотрела на это слово, и мой натренированный глаз реставратора видел не буквы. Я видела нажим. Слишком сильный. Девичий, неуверенный, пытающийся казаться значительным. Я видела, как петля на букве «К» в слове «Король» была похожа на крошечную, аккуратную петлю висельника.
Желудок скрутило в ледяной узел, а к горлу подкатила тошнота. Запах лилий вдруг стал невыносимо сладким, трупным.
Это не интрижка. Не случайная связь в командировке.
Это — проект. Параллельная жизнь. Смета на новое гнездо, оплаченная из нашего семейного бюджета. Чеки на белье для другой женщины. Записки. Кошечка.
В голове промелькнула отстраненная, циничная мысль, как титр в немом кино: «Уволена. Без выходного пособия».
И в этот самый момент, когда мой мир, такой выстроенный и надежный, рассыпался на атомы, в парадную дверь позвонили.
Резкий, пронзительный, скальпелем вскрывающий ватную тишину в моей голове звонок.
Я вздрогнула, как от удара.
На секунду я застыла, сидя на полу среди этих бумажных улик предательства. Внутри меня что-то оборвалось. Хотелось лечь лицом на холодный мрамор и выть. Долго. Страшно. Чтобы потрескались зеркала и осыпались с потолка хрустальные подвески люстры.
Но звонок повторился. Настойчивее.
И тогда сработал инстинкт. Тот, что был вбит в меня годами тренировок. Инстинкт жены Цезаря. Инстинкт королевы, чей замок штурмуют.
Мои пальцы, не дрогнув, собрали улики: глянцевый проект, визуализацию спальни, чек, записку. Я не скомкала их. Я аккуратно, методично сложила их и засунула в самую середину толстой папки с финансовым отчетом. Скрыла трещину. Замаскировала дефект.
Затем я собрала остальные документы, сложила их в портфель и защелкнула замок. Поставила его на место. Идеально ровно.
Я поднялась. Колени не слушались, но я заставила их выпрямиться. Я механически, как кукла, оправила складки на платье. Сделала глубокий, рваный вдох. Выдох.
«Улыбайся», — приказал внутренний голос. Ледяной, как сталь. — «Представление должно продолжаться».
Я подошла к зеркалу в прихожей. Из золоченой рамы на меня смотрела бледная женщина с огромными, пустыми глазами. Незнакомка. Я заставила уголки губ поползти вверх. Получился оскал. Я моргнула, и на лице проступила она — привычная, спокойная, приветливая маска. Грим лег на место.
Третий звонок.
Я открыла дверь.
На пороге, улыбаясь во все тридцать два зуба, стояли двое парней в униформе службы доставки. Между ними — пирамида из ящиков с шампанским Veuve Clicquot.
— Регина Павловна, добрый день! С юбилеем вас и Артура Сергеевича! Принимайте артиллерию!
Их веселье, их беззаботность показались мне чем-то непристойным, кощунственным.
Мой голос прозвучал ровно, может, чуть теплее, чем обычно.
— Здравствуйте. Спасибо. Как раз вовремя. Будьте добры, вот туда, к бару. Только осторожнее, пожалуйста, на полу мрамор.
Они вошли, внося с собой запах улицы и морозной свежести. Я отошла в сторону, пропуская их.
Я закрыла за ними дверь. Поворот ключа в замке прозвучал оглушительно громко. На секунду улыбка сползла с моего лица. Я прислонилась спиной к холодному, резному дубу двери, чувствуя, как по позвоночнику бежит дрожь.
Я обвела взглядом свою гостиную. Сверкающую, благоухающую, готовую к триумфу. Но теперь я видела ее иначе.
Это был не дом.
Это было место преступления. Идеально прибранное. Залитое светом. Ждущее гостей, которые придут потанцевать на похоронах моего брака.
Глава 2
Я прислонилась спиной к резному дубу парадной двери, чувствуя, как холод дерева проникает сквозь тонкий кашемир платья, пытаясь заморозить хаос, бурлящий внутри.
На мгновение, всего на одно спасительное мгновение, привычная маска «идеальной хозяйки» сползла с моего лица, как плохо приклеенный парик. Дом, который я час назад обходила с гордостью инженера, обозревающего свое безупречное творение, теперь смотрел на меня враждебно. Он превратился в чудовищный организм, живущий своей, отдельной жизнью.
Звуки изменились. Они потеряли свою праздничную звонкость и приобрели плотность и вязкость кошмарного сна. Шуршание шелковых униформ официанток, натирающих последние бокалы, больше не было приятным фоном. Теперь это был шелест сухих змеиных шкур, сброшенных в предвкушении кровавой трапезы. Далекий смех персонала на кухне, который прежде показался бы мне признаком хорошего настроения, теперь звучал как визг гиен, почуявших сладковатый запах падали. Моей падали.
А лилии… Боже, эти лилии. Их аромат, казавшийся мне раньше символом роскоши, теперь душил, лез в ноздри, в горло, в легкие. Он пах не триумфом, а тлением. Это был запах похорон, на которые забыли пригласить покойника. Я чувствовала себя смотрителем в идеально убранном мавзолее, где главным экспонатом был мой двадцатилетний брак, аккуратно забальзамированный и выставленный под стекло для всеобщего обозрения.
— Регина Павловна, все в порядке?
Голос Тамары, нашей экономки, женщины с прямой спиной и лицом, которое, казалось, никогда не знало улыбки, прозвучал скальпелем, вскрывшим ватную тишину в моей голове. Она стояла в пяти шагах, сжимая в руках планшет с рассадкой гостей. Ее взгляд, острый, как игла, буравил меня, пытаясь найти трещину в фасаде.
Внутри меня что-то взвыло. Хотелось сползти по этой проклятой двери, сжаться в комок на ледяном мраморе и заорать. Не плакать, а именно орать — так, чтобы лопнули зеркала и посыпались хрустальные слезы с люстр. Чтобы весь этот стеклянный зверинец услышал, как умирает королева.
Но вместо этого я заставила себя выпрямиться. Я медленно, очень медленно повернула голову и посмотрела на Тамару. Мой голос прозвучал ровно, может быть, даже чуть теплее, чем обычно. Это была школа Джейн Остин, вбитая в меня с детства: чем сильнее буря внутри, тем безмятежнее должна быть улыбка.
— Все идеально, Тамара, спасибо, — сказала я, делая шаг ей навстречу. Я взяла из ее рук планшет. — Я просто задумалась. Мне кажется, стол номер три стоит развернуть на десять градусов против часовой стрелки. Так господину Афанасьеву не будет дуть от кондиционера, а его супруга сможет лучше видеть сцену. Вы же помните, у нее слабость к нашему саксофонисту.
Тамара моргнула. На долю секунды в ее глазах-бусинках промелькнуло удивление, смешанное с уважением. Она ожидала увидеть истерику, слабость, что угодно, но не эту маниакальную точность. Я вернула себе контроль. Этот маленький, почти незаметный бой за власть был выигран. Я все еще была хозяйкой в этом доме. В этом склепе.
— Конечно, Регина Павловна. Сейчас все сделаю.
Она развернулась и бесшумно удалилась, а я осталась стоять посреди холла, вдыхая отравленный воздух моего рухнувшего мира. И тогда мой мозг, словно защищаясь от невыносимой боли настоящего, начал сеанс ретроспективной экзекуции. Пазл начал складываться.
Я пошла по дому, но теперь я не проверяла готовность. Я шла по местам своих воспоминаний, которые на моих глазах превращались в улики.
Вот столовая. Огромный стол из мореного дуба, сервированный на пятьдесят персон. Два месяца назад Артур вернулся из «важнейшей командировки» в Вену. Симпозиум по инновационным методам клеточного омоложения, как он сказал. Он был взбудоражен, пах кофе и чужим успехом. Я помню, как он стоял здесь, у окна, и с восторгом рассказывал про какого-то швейцарского гения, который научился «перезапускать» клетки. Он не смотрел на меня, он смотрел сквозь меня, на огни ночного города.
«Представляешь, Реджи, это совершенно новый уровень! Пентхаус с панорамными окнами, лаборатория прямо в апартаментах…»
Тогда я слушала его вполуха, с улыбкой отмечая его мальчишеский энтузиазм. Сейчас же картинка из его портфеля — та самая спальня с непристойных размеров кроватью и видом на огни — наложилась на мое воспоминание. Я увидела его там. Не на скучной лекции, а в этом холодном, бездушном интерьере. И рядом с ним — размытый, тонкий силуэт размера XS. Он не омоложением клеток занимался. Он строил новое гнездо.
Я двинулась дальше, в гостиную. Мои пальцы бессознательно коснулись спинки кресла, в котором он любил сидеть вечерами. Несколько месяцев назад он сменил парфюм. Двадцать лет он пользовался одним и тем же, классическим, тяжелым ароматом с нотами сандала и мха. И вдруг — резкий, почти юношеский запах с нотами цитруса, вербены и чего-то еще, что я тогда не смогла определить. Теперь я знала, что это. Это был запах самодовольства мужчины, который завел себе молодую любовницу.
«Милый, ты пахнешь, как выпускник, идущий на первое свидание»,— пошутила я тогда, поправляя ему галстук.
«Нужно соответствовать трендам, дорогая. Стагнация — это смерть»,— ответил он, нежно целуя меня в лоб.
Какой же лживой, какой оскорбительной казалась мне сейчас эта нежность. Это был поцелуй Иуды. Он не просто шел на свидание. Он уже жил в другом мире, а ко мне заходил лишь по привычке, как заходят в старый, но удобный дом, который скоро пойдет под снос.
И спорт. Боже, этот его спорт. Последние полгода Артур словно сошел с ума. Он, всегда предпочитавший гольф и неспешные прогулки, вдруг увлекся триатлоном. Ранние подъемы, изнурительные тренировки, протеиновые коктейли вместо моих завтраков. Он сбрасывал вес, наращивал мышцы, с одержимостью маньяка следил за каждым показателем своего тела. Я думала, это кризис среднего возраста, страх старения. Какая же я была наивная дура.
Это был не страх старения. Это была подготовка. Он готовил свое тело не к здоровой старости со мной. Он выставлял его на рынок. На новый сексуальный рынок, где главным товаром была молодость, а я со своим уверенным «М» и морщинками у глаз числилась в разделе «уцененные товары». Каждая пробежка, каждый заплыв, каждый грамм сброшенного жира — все это было инвестицией в его новую жизнь. В жизнь, где мне не было места.
Это не было ошибкой. Не было интрижкой, о которой жалеют. Это был холодный, циничный, тщательно продуманный бизнес-план по моей утилизации. И я, его гениальный менеджер, его архитектор успеха, проглядела все признаки. Или не хотела их видеть.
Движимая новой, ледяной яростью, я направилась туда, куда не заходила почти никогда. В его кабинет. В его святая святых.
Дверь из темного ореха открылась беззвучно. Здесь пахло так, как пахнет власть: дорогая кожа, сигарный дым, который, казалось, въелся в стены, и тот самый, его личный парфюм «с нотами самодовольства». Кабинет был отражением его сути. Идеальный порядок, граничащий с обсессивно-компульсивным расстройством. Книги на полках расставлены не по авторам, а по цвету корешков. Ручки на столе лежали идеально параллельно друг другу. Это был мир человека-функции, не терпящего хаоса. Моего хаоса.
Я не стала рыться в ящиках стола. Это было бы слишком предсказуемо. Мой взгляд скользнул по рядам книг, по дорогим безделушкам на полках. Я искала нечто иное. Я вспомнила. Месяц назад, когда юбилей был еще далекой перспективой, он обмолвился, проходя мимо: «Я тут присмотрел тебе подарок-сюрприз. Нечто особенное. Ты оценишь». Потом тема заглохла. Он больше ни разу о ней не вспоминал, а я, закрутившись с подготовкой, и не спрашивала.
Мой взгляд упал на высокий платяной шкаф, встроенный в стену. В нем висели его костюмы, рубашки. Он был так же педантичен в одежде, как и во всем остальном. Я открыла дверцу. Десятки одинаковых, дорогих рубашек висели, как солдаты в строю. Я провела рукой по ткани, и мои пальцы наткнулись на что-то твердое в глубине, за рядом зимних пиджаков.
Фирменный пакет ювелирного дома «Graff».
На секунду, на одну уродливую, постыдную секунду, в моем замерзшем сердце что-то дрогнуло. Надежда. Глупая, иррациональная, как последняя молитва атеиста. А вдруг я ошиблась? Вдруг пентхаус — это инвестиция? Вдруг записка — глупая шутка его ассистентки? Вдруг этот подарок — действительно мне?
Мои пальцы дрожали, когда я доставала пакет. Он был тяжелее, чем я ожидала. Внутри — классическая темно-зеленая бархатная коробка. Я открыла ее.
Время остановилось.
Внутри, на белом шелке, лежал тонкий браслет из белого золота. Изящный, дорогой, минималистичный. И к нему — подвеска.
Крошечная, усыпанная паве из мелких бриллиантов… кошечка.
Игриво выгнувшая спинку. С хвостом-запятой.
Кошечка.
Для его Кошечки.
Я смотрела на эту побрякушку, и мир вокруг окончательно потерял цвет, превратившись в черно-белый фильм. Это было хуже, чем финансовые отчеты. Хуже, чем проект чужой спальни. Это было личное. Это было оскорбление.
Какая оглушительная, какая банальная пошлость. Какое убийственное отсутствие фантазии. Заменить меня, Регину Вронскую, женщину, которая создала его из ничего, на анекдот. На клише из дешевого любовного романа. На «кошечку». Он не просто изменил. Он обесценил. Он растоптал все двадцать лет нашей жизни одним этим крошечным, сверкающим брелоком.
Ярость, которую я так старательно сдерживала, взорвалась во мне сверхновой. Но она не выплеснулась криком. Она схлопнулась внутрь, превратившись в черную дыру, в холодный, плотный сгусток ненависти, острой, как скальпель хирурга.
Я аккуратно закрыла коробку. Поставила ее на место, в самую глубину шкафа. Я не оставила следов. Реставраторы всегда работают чисто.
Я вышла из кабинета и направилась в свою гардеробную. Мою территорию. Через час прибудут первые гости. Скоро вернется Артур, сияющий, благоухающий успехом, готовый принимать почести.
Я села за свой туалетный столик и посмотрела на свое отражение в венецианском зеркале. Из позолоченной рамы на меня смотрела незнакомая женщина с бледным лицом и огромными, пустыми глазами. Жертва. Списанный актив. Устаревшая модель.
Взгляд упал на маникюрный набор. Я взяла из него тонкую металлическую пилочку с острым концом. Крепко, до побелевших костяшек, сжала ее в кулаке. Острый край впился в ладонь. Боль. Резкая, чистая, настоящая. Она пронзила ватный туман в голове и вернула меня в реальность. Я — не жертва. Я — Регина Вронская. И мой дом — это не место преступления. Это поле боя.
Боль отрезвила. Ярость больше не кипела, она кристаллизовалась, превратившись в стальной стержень внутри моего позвоночника. Я не буду плакать. Я не устрою скандал. Я буду играть свою роль. И я сыграю ее гениально.
Я разжала ладонь. На коже осталась глубокая красная полоса, из которой выступила капелька крови. Я смотрела на нее, как на присягу. Клятву верности. Только не ему, а себе.
Я взяла с туалетного столика тональный крем. Холодная, шелковистая субстанция легла на кожу, скрывая бледность и следы бессонной ночи. Это была моя грунтовка. Основа для картины, которую я сегодня нарисую. Затем — консилер, стирающий темные круги под глазами, стирающий саму память о слабости. Слой пудры, закрепляющий маску.
Я взяла в руки черный карандаш для глаз. Моя рука не дрогнула. Линия получилась идеальной — острой, хищной. Стрелка, направленная точно в цель. Тушь, делающая ресницы густыми и длинными, как траурная бахрома.
И, наконец, помада. Я выбрала самую яркую. Кроваво-красную. Цвет победы. Цвет войны.
Через десять минут я была готова. В зеркале на меня смотрела Королева. Спокойная, сияющая, безупречная. Готовая к триумфу своего мужа.
Он хотел новой жизни. Что ж, я устрою ему новую жизнь. Такую, что он взвоет.
Я улыбнулась своему отражению. Улыбка получилась идеальной. Фарфоровой. Без единой трещины.
Внутренний голос, холодный, как сталь, произнес:
«Представление должно продолжаться. Но режиссёр сегодня — я».
Глава 3
Я сидела перед тройным венецианским зеркалом, и оно отражало не одну, а три версии меня. Три Регины Вронские, облаченные в броню из шелка и решимости, смотрели на меня из своих позолоченных миров. Женщина, которой я была час назад, — раздавленная, униженная, сидящая на полу среди улик чужой жизни, — умерла. На её месте родилось нечто иное. Холодное. Целеустремленное.
Ярость, та самая, что взорвалась во мне сверхновой в кабинете мужа, не испарилась. Она схлопнулась внутрь, превратившись в черную дыру, в сингулярность, в точку абсолютной плотности. Она больше не обжигала. Она придавала вес.
Ждать вечера. Ждать, когда он вернется, благоухающий успехом и ложью, чтобы сыграть роль оскорбленной супруги? Ждать, когда Она появится на моем празднике, в моем доме, чтобы исподтишка наблюдать за ней, как мышь из-за плинтуса?
Нет.
Позиция жертвы — это роскошь, которую я не могла себе позволить. Жертвы ждут. Хищники — охотятся. А я, два десятилетия бывшая главным смотрителем этого элитного террариума, должна была, наконец, вспомнить, что у меня тоже есть зубы.
Потребность увидеть её была почти физической. Как жажда, как спазм в мышцах, как потребность вдохнуть после долгого пребывания под водой. Это была не ревность. Ревность — это мутное, иррациональное чувство, замешанное на страхе потери. А терять было уже нечего. Это была необходимость. Тактический ход. Перед началом военной кампании полководец изучает карту местности и силы противника. Он не полагается на донесения шпионов. Он взбирается на холм и смотрит сам.
Мне нужно было увидеть её. Увидеть «новую модель», которую Артур выбрал взамен моей, «устаревшей». Оценить её комплектацию. Найти уязвимости. Заглянуть в глаза и понять, с кем я имею дело: с наивной дурочкой, попавшей под чары состоятельного мужчины, или с расчетливым, циничным игроком. Моя интуиция реставратора, привыкшего видеть скрытые трещины под слоями лака, подсказывала — второе.
План родился мгновенно. Холодный, безупречный, как линия, проведенная скальпелем. Ей, моей идеальной репутации, нужен был идеальный предлог.
Я встала и подошла к гардеробной. Десятки платьев, костюмов, блузок висели в идеальном порядке. Моя униформа. Моя вторая кожа. Я пропустила вечерние наряды. Это не светский выход. Это инспекция. Вылазка на вражескую территорию.