- -
- 100%
- +
Предательская, жалкая надежда подняла меня с пола. Я, шмыгая носом, бросилась в прихожую. На ходу вытирала лицо рукавом платья, пытаясь привести себя в человеческий вид.
«Я не прощу его сразу, — лихорадочно думала я. — Пусть помучается. Но я открою. Я выслушаю».
Я прильнула к глазку.
И выдохнула. Весь воздух вышел из легких, оставив разочарование пополам с облегчением.
За дверью стояла не покаявшаяся мужская фигура. Там, в свете подъездной лампы, маячила объемная розовая шуба из эко-меха и шапка с помпоном.
Ленка.
Я щелкнула замками. Дверь распахнулась.
Лена стояла на пороге с двумя огромными пакетами из супермаркета, звенящими, как оркестр стеклотары. Она окинула меня быстрым сканирующим взглядом: красные глаза, распухший нос, пятна на лице, босая нога.
— Так, — констатировала она, не здороваясь. — Клиент скорее мертв, чем жив. Я взяла текилу, три лимона и торт «Прага». Хотя, судя по твоему виду, нам нужен цианид. Или пулемет.
— Нам нужен яд, — всхлипнула я, и новые слезы брызнули из глаз.
— Обойдешься текилой. Она тоже яд, но веселый, — Ленка пнула дверь ногой, захлопывая ее, и по-хозяйски двинулась на кухню. — Пошли. Будем проводить реанимационные мероприятия.
Через десять минут мы сидели за испорченным столом. Оливье с грязной салфеткой Ленка безжалостно отправила в мусорку (вслед за уткой), пятно прикрыла чистым полотенцем. Посреди стола возвышалась бутылка Olmeca, нарезанный лимон и соль.
— Пей, — скомандовала подруга, пододвигая мне стопку.
Я выпила. Жидкость обожгла горло, ударила в голову, и стало чуть-чуть теплее.
— Рассказывай, — велела Ленка, слизывая соль с запястья. — В подробностях. Как ты его?
Я рассказала. Про браслет в соусе. Про «ты старая и пресная». Про шлепок по заднице, который стоял у меня перед глазами. Про мультиварку. Про то, как выкинула его вещи на лестницу.
Ленка слушала внимательно, только иногда подливала нам в стопки и вставляла комментарии, от которых уши сворачивались бы в трубочку даже у сапожника.
— Вот же гнида, — выдохнула она, когда я замолчала. — Классика жанра. Кризис среднего возраста, тестостерон в голову ударил, захотелось молодого мяса. Полька, ты понимаешь, что дело не в тебе?
— В мне, Лен, — я уронила голову на руки. — Он прав. Я клуша. Я растворилась в нем. Я забыла, когда последний раз флиртовала. Я даже белье ношу хлопковое, потому что «так гигиеничнее». Кому я нужна такая?
— Так, стоп! — Ленка хлопнула ладонью по столу. — Отставить самобичевание. Ты не клуша. Ты — шикарная баба. У тебя фигура — песочные часы, а не «груша», как у меня. У тебя кожа — фарфор, если ревой перестать заниматься. А то, что ты ему задницу двадцать лет вытирала — это твоя ошибка, да. Но не вина.
Она налила еще.
— Он не мужик, Поль. Он паразит. Глист в скафандре бизнесмена. Он высосал из тебя молодость, энергию, заботу, а теперь, когда ты устала, решил пересаживаться на свежего донора. Кристина эта — просто новый кормовой объект.
— Он сказал, что я «прочитанная книга», — горько усмехнулась я.
— Ага. А сам он — комикс для дебилов. Картинки яркие, а смысла ноль. Забей, подруга. Ты не потеряла мужа. Ты избавилась от опухоли. Больно? Да. Кровит? Да. Но зато теперь организм начнет выздоравливать.
Мы выпили еще по одной. Текила делала свое дело: боль притупилась, уступив место тупой, ноющей пустоте и… злости.
Часы показывали час ночи.
— Так, — Ленка ткнула вилкой в кусок торта. — С лирикой закончили, переходим к практике. Что с Новым годом? Анька завтра прилетает?
— Завтра в обед, — кивнула я. — Надо ей сказать. Господи, как я ей скажу?
— Скажешь как есть. Она взрослая девка, поймет. А дальше что? Вы же в «Серебряный Бор» собирались. У вас там люкс забронирован с тридцатого.
Я махнула рукой.
— Какой «Серебряный Бор», Лен? Все, праздник отменяется. Надо звонить, отменять бронь. Хоть деньги вернут…
Я осеклась.
В голове что-то щелкнуло. Какая-то мысль, маленькая и острая, как заноза.
Деньги.
— Стоп, — сказала я, хмурясь. — Деньги.
— Что деньги? — не поняла Ленка.
— Демид сказал, что у него «оборотные средства зависли». Какие-то проверки налоговой, счета арестовали… Он просил меня оплатить отель. Сказал, как разблокируют — вернет.
Я полезла в карман халата (я переоделась в махровый халат, пока Ленка накрывала на стол) за телефоном. Пальцы плохо слушались, но я открыла приложение банка.
История операций. Декабрь.
Я пролистала список покупок в «Пятерочке» и аптеке. Вот оно.
15 декабря. Перевод организации: Эко-отель «Серебряный Бор». Сумма: 350 000 рублей.
Списание с карты VISA Polina. С того самого счета, где лежали деньги от продажи папиного гаража и мои накопления «на черный день».
Я смотрела на цифры, и хмель выветривался из моей головы со скоростью звука.
Триста пятьдесят тысяч.
Я оплатила этот праздник. Я купила этот люкс. Я, своими руками, оплатила место, куда он собирался везти свою шлюху.
— Лен… — мой голос задрожал, но уже не от слез, а от бешенства. — Это я платила. Полностью. Триста пятьдесят кусков.
Ленка выхватила у меня телефон. Присвистнула.
— Ни хрена себе ценник. И что? Бронь на чье имя?
Я открыла почту, нашла ваучер.
«Гость: Полина Вишневская + 1 взрослый. Категория номера: Люкс Премиум с камином и джакузи».
— На меня, — сказала я. — Бронь на меня.
Ленка медленно подняла на меня глаза. В них плясали чертики. Хищные, злые, пьяные чертики.
— Поль, ты понимаешь, что это значит?
— Что я дура, которую развели на бабки?
— Нет, — Ленка расплылась в улыбке чеширского кота. — Это значит, что отель оплачен. ТВОИМИ деньгами. На ТВОЕ имя.
Она налила остатки текилы в стопки.
— Ты что предлагаешь? — я начала догадываться, и от этой догадки по спине побежали мурашки.
— Я предлагаю не отменять бронь, — Ленка чокнулась с моим бокалом так, что стекло звякнуло на всю кухню. — Я предлагаю поехать туда.
— Ты с ума сошла? — я опешила. — Туда поедет Демид! Он же сказал: «Я буду счастлив». Он потащит туда эту Кристину!
— Вот именно! — Ленка стукнула кулаком по столу. — Он припрется туда со своей шалавой, уверенный, что жена сидит дома и сопли на кулак наматывает. А там — сюрприз! Номер занят. Хозяйка приехала.
— Лен, я не смогу… Видеть их там…
— Сможешь! — жестко перебила она. — Ты не просто сможешь. Ты будешь королевой. Мы поедем туда втроем: ты, я и Анька. Мы займем этот чертов люкс с камином. Мы будем пить шампанское в джакузи, за которое ТЫ заплатила. А он пусть ночует в сугробе со своей фитоняшкой!
Я представила эту картину. Демид, уверенный в своей безнаказанности, на ресепшене. И администратор, который говорит ему: «Извините, господин Вишневский, но мадам Вишневская уже заселилась».
Внутри меня, на выжженном пепелище, вдруг начал пробиваться росток. Злой, колючий, но живой.
Почему я должна дарить ему этот праздник? Почему я должна сидеть в пустой квартире и рыдать, пока он трахается за мои деньги в шикарном отеле?
Это мои деньги. Это мой отпуск. Это моя жизнь.
Я взяла стопку. Руки больше не дрожали.
— Знаешь, Лен, — сказала я, и в моем голосе впервые за этот вечер прозвучали нотки той Полины, которая когда-то не побоялась послать рэкетиров в девяностых. — А ведь ты права. Какого хрена?
— Вот именно! — Ленка победно подняла руку.
— Мы едем, — решила я. — Мы едем в «Серебряный Бор». И мы устроим ему такой «ол инклюзив», что он подавится собственной наглостью.
Мы залпом выпили текилу. Горькую, соленую, злую.
За окном начинался рассвет.
Глава 5
Утро двадцать девятого декабря встретило меня ощущением, что в черепную коробку вместо мозга положили кирпич. Шершавый, тяжелый и раскаленный.
Я разлепила глаза. Потолок был незнакомым… Нет, знакомым. Это потолок в моей гостиной. Просто я никогда раньше не просыпалась на диване, завернутая в плед, с привкусом пустыни Сахара во рту.
С кухни доносился запах кофе и жареного бекона. Этот запах, который в обычной жизни вызывал аппетит, сейчас показался мне биологическим оружием. Желудок сделал кульбит.
— О, живой труп зашевелился! — раздался бодрый голос Ленки.
Подруга стояла в дверном проеме, держа в одной руке лопатку, а в другой — стакан с мутной шипящей жидкостью. На ней был мой фартук с надписью «Лучшая хозяйка», который на её пышных формах смотрелся как мини-бикини.
— Убей меня, — прохрипела я, натягивая плед на голову. — Просто пристрели, Лен. Я перепишу на тебя квартиру.
— Не дождешься. Квартира нам еще пригодится, чтобы устраивать оргии на костях твоего брака. Пей. Это шипучка с аспирином и лимонным соком. Гадость редкая, но поднимает даже мертвых.
Ленка сунула мне в руку стакан.
Я села, чувствуя, как мир опасно кренится влево. Выпила залпом. Жидкость обожгла горло, но в голове почти сразу чуть прояснилось.
— Лен, — я поставила стакан на пол. — Какой захват мира? Я хочу лечь, накрыться подушкой и лежать так до китайской пасхи. Я не поеду ни в какой отель.
— Поедешь, — отрезала подруга, переворачивая шкворчащий бекон. — Потому что если ты останешься здесь, ты начнешь звонить ему. Или смотреть его старые фотки. Или, не дай бог, жрать оливье из мусорки. Я тебя знаю, Вишневская. Тебе нельзя быть одной.
— Я буду не одна, я буду с тобой…
— У меня корпоратив сегодня вечером, забыла? Я не могу тебя нянчить двадцать четыре на семь. Так что план такой: завтрак, душ, патчи под глаза — и на шоппинг. Тебе нужна броня.
В этот момент в прихожей раздалась трель домофона.
Я вздрогнула так, что плед сполз с плеч.
— Кто это? — прошептала я. — Он?
— У него нет ключей, ты вчера их забрала, — напомнила Ленка, выключая плиту. — И сомневаюсь, что он приполз так рано. У него же «любовная любовь» и медовый месяц в съемной халупе.
Она вышла в коридор, посмотрела на монитор и присвистнула.
— А вот и тяжелая артиллерия. Вставай, мать. Дочь приехала.
Аня.
Господи, я совсем забыла. Она писала, что рейс утренний, но в этом алкогольном тумане все вылетело из головы.
Я заметалась по комнате. Халат! Где халат? Расческа? Я не могу показаться ребенку в таком виде!
— Открывай! — крикнула я Ленке, пытаясь пригладить всклокоченные волосы пятерней.
Хлопнула входная дверь.
— Хеллоу, предки! — раздался звонкий, наполненный жизнью голос. — Я дома! Почему никто не встречает с хлебом-солью? Лифт не работает, я чуть не родила, пока этот чемодан на семнадцатый этаж тащила!
В гостиную влетела Аня. В объемном пуховике «оверсайз», в шапке набекрень, румяная с мороза, красивая до боли. Ей двадцать лет, она учится на дизайнера в Праге, и она — лучшее, что мы с Демидом создали вместе.
Она бросила чемодан у входа и раскинула руки для объятий, но тут же замерла.
Ее взгляд скользнул по моему опухшему лицу, по Ленке в фартуке на голое тело (ну, почти), по перевернутой коробке от мультиварки в углу, которую я так и не подняла ночью.
Улыбка сползла с ее лица.
— Мам? — она нахмурилась, стягивая шапку. — Что случилось? Почему ты выглядишь так, будто тебя переехал камаз? И где папа?
Я открыла рот, чтобы соврать. Сказать, что приболела, что папа на работе, что все хорошо… Но ком в горле не дал выдавить ни звука.
— Папа, Анечка, ушел в большой секс-тур, — спокойно сообщила Ленка, вручая ей тарелку с яичницей. — С администратором Кристиной. Бессмысленной и беспощадной.
Аня застыла с расстегнутой курткой. Она перевела взгляд с меня на Ленку, потом снова на меня.
— В смысле? — ее голос стал жестким. — Он что, завел любовницу?
Я кивнула, чувствуя, как снова наворачиваются слезы.
— Реально? — Аня закатила глаза, но не заплакала. — Какой кринж. Ему же почти полтинник. У него что, кризис жанра? Он же старый для интрижек!
Она подошла ко мне и крепко, по-взрослому обняла. От нее пахло морозной свежестью и мандаринами.
— Мам, ну ты чего? Ну не реви. Он, конечно, поступил как полный мудак, но мы же знали, что у него эго размером с небоскреб.
— Он выгнал меня из жизни, Ань, — всхлипнула я ей в плечо. — Сказал, что я старая и пресная.
— Ага, щас, — фыркнула дочь, отстраняясь и глядя мне в глаза. — Ты у меня топ. Просто он зажрался. Так, тетя Лена, наливайте кофе. У нас экстренное совещание.
Через полчаса мы сидели на кухне. Аня слушала рассказ про вчерашний вечер, жуя бекон, и ее лицо становилось все мрачнее. Но когда речь зашла про отель, она перестала жевать.
— Подожди, — она отложила вилку. — Ты хочешь сказать, что ты оплатила «Серебряный Бор» со своей карты? Триста пятьдесят тысяч? И вы собираетесь просто подарить эти бабки отелю?
— Ну, я не хочу туда ехать… — промямлила я. — Там будут люди, семьи…
— Мама! — Аня стукнула ладонью по столу так, что подпрыгнула солонка. — Ты себя слышишь? Ты оплатила люкс. Самый дорогой в области. И ты хочешь отдать его кому? Папе? Чтобы он туда свою мымру привез?
— Бронь на мое имя, — вставила Ленка, подмигивая.
— Вот именно! — подхватила Аня. — Мы едем. По-любому едем. Я как раз новый борд хотела обкатать, а там склоны шикарные.
— Я не могу, Ань… Я буду там выглядеть жалко. Брошенная жена с подругой и дочкой.
— Ты будешь выглядеть жалко, если останешься здесь киснуть в этом халате, — жестко сказала дочь. — А там ты будешь MILF. Знаешь, что это такое?
— Догадываюсь, — буркнула я.
— Мама, мы едем. Это не обсуждается. Мы устроим им такой Новый год, что папаша поседеет во второй раз. Собирайся. Нам нужен шоппинг. Тебе нужна не просто одежда, тебе нужна броня.
***
Торговый центр встретил нас суетой и песней «Last Christmas», от которой меня уже начинало потряхивать.
Мы шли втроем: Ленка — как ледокол, расталкивающий толпу, Аня — как стильный навигатор, и я — как пленный, которого ведут на казнь. Я прятала глаза за темными очками, боясь встретить знакомых.
— Сначала белье, — скомандовала Аня, таща меня к витрине «Agent Provocateur» (или чего-то похожего, но очень дорогого). — Все эти твои хлопковые трусы «неделька» сжигаем ритуально.
— Ань, это слишком дорого, — попыталась сопротивляться я, глядя на ценник крошечного кусочка кружева. — И неудобно.
— Зато эффективно, — парировала Ленка. — Комфорт оставим для пенсии. Сейчас нам нужно оружие массового поражения.
Внутри бутика пахло дорогими духами и пороком. Продавщицы, похожие на моделей, порхали между рядами с шелком и кружевом.
Я по привычке потянулась к вешалке с чем-то телесным и закрытым.
— Фу! — Аня выбила вешалку из моих рук. — Брось эту бабушкину радость. Мы берем вот это.
Она сунула мне в руки комплект: черный, полупрозрачный, с какими-то сложными переплетениями лент и поясом для чулок.
— И вот это красное боди, — добавила Ленка. — Под цвет твоего вчерашнего настроения.
Меня втолкнули в примерочную.
Я разделась, стараясь не смотреть в зеркало. Натянула на себя черное кружево. Оно было колючим, непривычным, слишком откровенным. Я чувствовала себя голой.
— Ну как там? — крикнула Аня из-за шторы. — Выходи, мы заценим!
— Не выйду! Я похожа на стареющую куртизанку!
— Выходи, Вишневская, не беси меня! — рявкнула Ленка.
Я вздохнула, накинула халатик (не завязывая) и отодвинула бархатную штору.
Подруга и дочь замолчали.
Ленка присвистнула. Аня одобрительно кивнула.
— Мам, — сказала дочь серьезно. — Ты вообще понимаешь, что ты огонь? Папа реально идиот.
Я повернулась к большому зеркалу в торговом зале. Свет здесь был выставлен идеально, не то что в моей ванной.
Из зазеркалья на меня смотрела женщина.
Не «мать семейства», не «логопед», не «удобная жена».
У этой женщины была высокая грудь, подчеркнутая черным кружевом. Тонкая талия (спасибо генетике и отсутствию аппетита). Длинные ноги в чулках. Да, кожа была не такой упругой, как в двадцать, но в ней была какая-то… зрелая, дорогая красота. Порода.
Я вдруг поняла, что Демид не видел меня такой лет десять. Не потому что я пряталась, а потому что он перестал смотреть. Он видел во мне функцию. А я поверила ему и перестала видеть женщину в себе.
Я расправила плечи. Подняла подбородок.
— Берем, — сказала я своему отражению. — И красное тоже. И чулки. Две пары.
***
Вечером квартира напоминала штаб перед высадкой десанта. Чемоданы были раскрыты, повсюду валялись новые платья, косметика, коробки с обувью.
Мы собирались молча, сосредоточенно.
Я складывала в чемодан свои новые трофеи: изумрудное платье с открытой спиной (Аня настояла), кашемировый костюм для прогулок (Ленка выбрала), то самое белье.
На комоде, среди флаконов с духами, стояла фотография в рамке. Мы с Демидом в Париже, пять лет назад. Счастливые, улыбающиеся. Он держит меня за талию так крепко, будто никогда не отпустит.
Рука дрогнула. Захотелось схватить телефон. Позвонить. Сказать: «Дёма, давай все забудем. Возвращайся. Я прощу».
В этот момент мой телефон, лежащий на кровати, звякнул.
Я вздрогнула. Сердце прыгнуло в горло. Он?
Но экран загорелся уведомлением не у меня, а у Ани, которая сидела в кресле с планшетом.
— О, — сказала дочь безразлично. — Папа объявился.
— Что пишет? — я замерла с платьем в руках.
— Не пишет. Деньги перевел. Пятьдесят тысяч. И приписка: «С Новым годом, доча. Прости, папа очень занят, встретимся после праздников».
Внутри что-то оборвалось. С тонким, звенящим звуком лопнула последняя струна, которая связывала меня с прошлым.
Он не написал мне ни слова. Ни «прости», ни «как ты», ни даже «верни мультиварку». Он просто откупился от дочери, чтобы совесть не мучила, и вычеркнул меня, как досадную ошибку в бухгалтерском отчете.
Он был «очень занят». Я знала, чем он занят. Он собирал чемоданы в МОЙ отель.
Я подошла к комоду. Взяла рамку с фотографией.
Париж, Эйфелева башня, наши улыбки. Ложь. Все это было ложью.
Я перевернула рамку лицом вниз. Стекло глухо стукнуло о дерево.
— Я готова, — сказала я. Голос был твердым. — Грузимся.
***
На улице было темно. Крупные хлопья снега падали в свете фонарей, создавая ту самую новогоднюю сказку, в которую я больше не верила.
Мы загрузили чемоданы в багажник моего «РАВа». Ленка села за руль — она решила ехать на моей машине, чтобы мы могли выпить шампанского в дороге (пассажирами, конечно), а свою оставить у меня во дворе. Аня оккупировала заднее сиденье с наушниками.
Я села на пассажирское, пристегнула ремень.
Окна моей квартиры на семнадцатом этаже были темными. Черные глазницы в сияющем фасаде дома. Там, наверху, осталась моя прошлая жизнь. Моя утка в мусорном ведре. Моя наивность.
Ленка завела мотор.
— Ну что, Вишневская? — она хищно улыбнулась, поправляя зеркало заднего вида. — Готова испортить бывшему праздник?
Я надела темные очки, купленные сегодня. Глупо? Возможно. Но они помогали мне чувствовать себя не брошенной женой, а героиней боевика.
— Я готова стать его худшим кошмаром, Лен, — ответила я, глядя, как снежинки тают на лобовом стекле. — Погнали.
Машина тронулась, выезжая со двора. Впереди нас ждали сто километров заснеженной трассы, элитный отель и война, которую Демид Вишневский проиграет, даже не успев понять, что она началась.
Глава 6 (Демид)
от лица Демида
Проснулся я от того, что спина выла белугой.
Я попытался повернуться на бок, но матрас подо мной прогнулся, как гамак. Дешевая пружина предательски впилась мне в ребро, намекая, что ортопедические чудеса остались в прошлой жизни. Я открыл глаза и несколько секунд тупо пялился в потолок.
На нем была трещина. Кривая, похожая на молнию, ползущая от люстры с пластиковыми висюльками к углу, где темнело пятно от старой протечки.
Где я?
Память услужливо подкинула картинки вчерашнего вечера. Скандал. Вино на пиджаке. Полет моих трусов на лестничную площадку. И эта фурия, моя жена, которая вдруг решила поиграть в королеву драмы.
Я в квартире Кристины.
— Свобода, — прохрипел я, пытаясь убедить себя, что именно этого я и хотел.
Я повернул голову. Рядом, оккупировав девяносто процентов кровати и все одеяло, спала Кристина. Она лежала на животе, раскинув руки, и тихо посапывала. Сквозь спутанные светлые волосы виднелась родинка на шее.
Красивая. Молодая. Свежая.
Я протянул руку, чтобы коснуться ее плеча, получить свою порцию утренней нежности, ради которой, собственно, всё это и затевалось. Но рука повисла в воздухе.
В комнате пахло не лавандой и свежестью, как дома, а какой-то смесью дешевых благовоний, вчерашней пиццы и лаком для волос. На полу, прямо у кровати, валялись ее джинсы, вывернутые наизнанку, мои носки (спасибо Полине, что хоть их положила) и коробка с надписью «Пепперони».
«Творческий беспорядок», — поморщился я. Молодость — она такая. Хаотичная. Это Полина у меня была помешана на чистоте, ходила с тряпкой, как маньячка. А здесь — жизнь. Драйв.
Я сел, свесив ноги с кровати. Поясницу прострелило так, что я зашипел. Сорок восемь лет — это, конечно, самый расцвет сил, но спать на продавленном диване из «Икеи» десятилетней давности мой организм был не готов.
Надо выпить кофе. Кофе все исправит.
Я встал, перешагнул через гору вещей и поплелся на кухню. Квартира у Кристины была студией — модно, молодежно, но по факту — клетушка, где кухня плавно перетекала в спальню.
В раковине высилась Эверестом грязная посуда. Две кружки с засохшими ободками, тарелки с остатками соуса, ложки… Я брезгливо отодвинул какую-то сковородку.
— Так, где тут у нас кофемашина? — пробормотал я, открывая шкафчики.
Пусто. Пачка макарон, початая бутылка масла, чипсы. Никакой кофемашины Jura, которая дома по одному нажатию выдавала идеальный крема.
На полке сиротливо жалась банка растворимого «Нескафе».
Я взял банку, повертел в руках. Серьезно? Растворимый? Я не пил эту бурду лет пятнадцать.
— С милым рай и в шалаше, Вишневский, — зло усмехнулся я, ставя чайник. Электрический чайник был весь в накипи.
Ладно. Это временно. Мы сейчас поедем в отель, там будет нормальный сервис. А потом я сниму нам хорошую квартиру. Или куплю. Когда разберусь с проверками в налоговой.
Я насыпал коричневый порошок в единственную чистую (относительно) кружку, которую нашел в недрах шкафа, и залил кипятком. Сделал глоток. Горячая, кислая жижа обожгла язык.
Настроение, и без того паршивое, рухнуло ниже плинтуса.
В этот момент в «спальной зоне» зашевелилось одеяло.
— Дём… — раздался капризный, сонный голос. — Ты чего гремишь?
Кристина села на кровати, потирая глаза. На ней была моя футболка, которая ей была велика размера на три. Одно плечо сползло, обнажая грудь. Картинка была сексуальной, спору нет. Но лицо у моей музы было опухшим, а под глазами залегли тени. Без фильтров в Инстаграме и слоя тонального крема она выглядела… обычной.
— Прости, малыш, — я постарался придать голосу бодрости. — Кофе искал. У тебя есть сливки?
— Не-а, — она зевнула, широко открывая рот. — Я не пью кофе, только энергетики. Закажи доставку, а? Я жрать хочу, умираю. Из «Яндекс.Лавки» круассаны и авокадо. И сырники.
Она не спросила, как я спал. Не вскочила, чтобы приготовить мне завтрак, как это делала Полина, даже если мы ссорились. Она просто дала команду.
«Она не прислуга, Демид, — одернул я сам себя. — Она женщина-муза. Ты же этого хотел? Равноправия, свободы от борщей?»
— Хорошо, — кивнул я, беря телефон. — Закажу.
Пока я тыкал пальцами в экран, выбирая сырники, Кристина пошлепала в ванную. Дверь она за собой плотно не закрыла, и я слышал все звуки утреннего туалета. Романтика, черт бы ее побрал.
Я открыл новости. Доллар скачет, партнеры молчат. От Полины — ни звонка, ни смс.
Это бесило больше всего. Я был уверен, что к утру она остынет. Что проснется в пустой квартире, испугается одиночества и начнет строчить сообщения: «Прости, погорячилась, возвращайся».
Но телефон молчал, как партизан.
Неужели она серьезно? Выгнала меня? Меня, который создал ей эту сказочную жизнь?
— Ну и дура, — пробормотал я, отхлебывая противный кофе. — Посидишь одна на Новый год, завоешь. Сама прибежишь.
Из ванной вышла Кристина, уже немного посвежевшая. Она плюхнулась мне на колени, обвила руками шею.
— Дёмчик, а мы во сколько выезжаем? — она потерлась носом о мою щеку. Щетина кололась, но она терпела. — Мне надо еще собраться, голову помыть…
— Куда? — я на секунду завис, разглядывая грязное пятно на скатерти.
— В смысле куда? — она отстранилась, надув губы. — В «Серебряный Бор»! Ты же обещал! Люкс, камин, джакузи, лыжи! Я уже всем подружкам растрепала, что мы едем в сказку.