Великий полдень. Роман

Я сунул в щель замка карточку пропуска и, войдя, оказался в просторном холле. Сбоку за небольшим окошком помещалась комната службы безопасности. Молодой востроглазый вахтер тут же вышел и услужливо бросился ко мне. Кажется, он опознал мою личность, и поинтересовался, не нужно ли меня проводить. Я покачал головой, но он все-таки проводил меня до лифта, вызвал его и подождал, пока я войду в кабину. Когда двери задвигались, я увидел, что вахтер даже слегка поклонился. Эти ребята чрезвычайно дорожили своими местами и сами вымуштовывали себя до раболепия. Апартаменты в Западном Луче снимали в основном сливки культурной среды – продюсеры, менеджеры, художники, артисты, певцы. С таким контингентом не соскучишься, а главное, этот контингент относительно приветлив и щедр – как душевно, так и в смысле чаевых.

Зеркальный лифт понесся вверх с сумасшедшей скоростью, но разгонялся необычайно плавно. Я смотрел, как мигают разноцветные сенсорные кнопки этажей и поймал себя на мысли, что радуюсь, словно ребенок, когда выпадает случай прокатиться повыше. Сквозь зеркальные стекла мелькали холлы этажей, некоторые из них были задрапированы яркими коврами, а другие сплошь озеленены.

Едва я ступил из лифта в холл сорок девятого этажа, как увидел Майю. Она вышла мне навстречу и стояла, прислонившись плечом к дверному косяку на пороге своих новых апартаментов. Стало быть, услужливые ребята снизу уже успели доложить от моем приходе. На ней были длинный ангорский свитер, узкие серые брюки и синие туфельки.

Мне хотелось все здесь рассмотреть подробно и неторопливо – начиная с продолговатого овального холла, стены которого были заделаны пластиком цвета яичного желтка и в ярком освещении многочисленный светильников приобретали веселый солнечный оттенок. Здесь тоже было изобилие декоративной зелени, распределенной каким-то особым образом, создающим впечатление просторной летней беседки. Мне бросились в глаза густые, похожие на виноградные лозы, ветви вечнозеленого растения, поднимавшиеся к самому потолку. В простенках виднелись пластиковые светильники в виде фигурок зверей, словно вылепленные из сияющего воска.

Увидев меня, Майя едва махнула мне рукой и исчезла в глубине апартаментов. Я торопливо прошел через холл, перешагнул порог ее «гнездышка». Из глубины помещения долетало эхо ее каблучков. Я быстро пошел наугад через пространство, искусно разделенное перегородками. Здесь еще не было никакой мебели. Стены – очень светлые, меняющего по гамме кремового оттенка, полы – тоже солнечно—светлые, ясеневые. Еще сильно ощущались не выветрившиеся запахи отделочных материалов – лаков, красок, шпаклевок и грунтовок, но они не раздражали, а были даже по-своему вкусны и свежи.

Не успел я понять, что и где должно было располагаться, как уже оказался на кухне. В отличие от других абсолютно пустых помещений, кухня была полностью укомплектована. Посреди красовалась керамическая жаровня с мощной медной вытяжкой…

Майи и здесь не было. Я обогнул жаровню, в которой едва тлели натуральные угли, направился дальше —на небольшую застекленную лоджию. Через стеклянную дверь я попал на открытую смотровую площадку.

Майя стояла облокотившись на массивный мраморный парапет.

В первый момент меня поразило пространство, в котором я очутился, и я не сразу сообразил, в чем тут дело. Был полдень, и с высоты сорок девятого этажа я, естественно, ожидал увидеть громадную, захватывающую дух панораму Города. Можайское шоссе, Москва-реку, заснеженные пригородные леса. Но ничего этого не было. То есть вообще ничего. Все куда-то пропало. Непосредственно за парапетом начиналось матовое, молочно-белое пространство. Без намека на какие-либо очертания или неравномерности. До того неопределенная, белая и неизмеримая пустота, что зарябило в глазах. Такое впечатление, что пространство вообще перестало существовать, и мы погрузились в небытие. Только минуту спустя я понял что к чему. Это был обыкновенный туман. Или, вернее, сплошное облако, накрывшее Москву и Западный Луч, пока я поднимался наверх.

Погода начала отсыревать еще несколько дней назад, температура ползла к нулю, и стали низкие облака сбиваться в кучу. Находясь внутри Москвы, на ее нижних уровнях, где сияло искусственное освещение, пронзительное, словно в ясный солнечный полдень, я напрочь забыл о том, что происходит снаружи, и таким образом, поднявшись наверх и оказавшись на свежем воздухе в самой гуще сырого тумана и молочных облаков, был застигнут врасплох и введен в заблуждение оптической иллюзией.

– Где ж наша родная авиация? – пошутил я, вглядываясь в пелену. – Хорошо бы немножко разогнать этот кисель! О чем думает Федя Голенищев со своим предвыборным штабом! Каких-нибудь несколько центнеров серебра в агитационных целях. Кстати, и народу было бы веселее митинговать при солнышке.

– А мне нравится этот туман, – вполголоса проговорила Майя. – Как будто вообще ничего нет…

«Пусть так. Действительно. Только ты и я», – мысленно добавил я, радуясь, вернее, наслаждаясь ее обществом и нашей иллюзорной изолированностью от всего мира. Если бы только этот миг длился подольше!

Однако я сразу заметил в поведении Майи какую-то несвойственную ей скованность. Девушка не то чтобы хмурилась или была не в духе, но двигалась как-то неловко и как будто избегала смотреть в глаза. А ведь она всегда была такой насмешливой, такой проказливой! Некоторое время мы постояли вглядываясь в туман. Не верилось, что перед нами разлеталось огромное пространство, а внизу разверзлась пропасть почти в две сотни метров. Иногда мерещилось, что в тумане мелькают птичьи крылья. Хотя маловероятно. В таком тумане птицы, наверное, не смогли бы ориентироваться. Мы продрогли, и Майя повела меня показывать апартаменты.

И снова, на этот раз неторопливо, мы прошли по еще пустым комнатам. Трудно было представить, какая тут будет обстановка. Что это – офис? Жилое помещение? А может быть, все-таки семейное гнездышко? Но Майя молчала, и я тоже прикусил язык. Я-то, конечно, мог мечтать о чем угодно, но… В общем, скованность овладела не только Майей. Я и сам зажался. Мы ходили по комнатам, отшатываясь друг от друга, словно одноименные магниты, а если в дверях или в коридоре нам случалось едва задеть друг друга, я ощущал внутреннюю дрожь. Причем эта дрожь не имела никакого отношения к томлению и уж, само собой, не являлась следствием любовной прелюдии. Все дело в этой нарастающей обоюдной неловкости. Не то что взять ее за руку, я не решался даже приблизиться.

«Пусть так, – решил я про себя, – а куда нам, собственно, торопиться?»

– Хочешь есть? – спросила Майя.

– Ужасно, – с готовностью кивнул я.

– Не знаю, – пробормотала она, – посмотрим чего там найдется…

Мы вернулись на кухню, и Майя с серьезным видом принялась перебирать в холодильнике какие-то продукты. Что-то уронила на пол, чертыхнувшись, подняла, бросила в мусорное ведро.

– Давай я тебе помогу, – вызвался я.

– Ну помоги, – хмыкнула она, поспешно отходя в другой угол кухни.

Пока я занял ее место перед холодильником и инспектировал его содержимое, Майя бесцельно слонялась по кухне, а потом двинулась к двери.

– Мне нужно позвонить, – сказала она.

В результате я остался хозяйничать на кухне в одиночестве. Я достал с полки бутылку красного вина, взял стакан, наполнил его на одну четверть и одним глотком влил в себя терпкое, чуть теплое «каберне».

И сразу мои мысли потекли в нужном направлении, а внутреннее напряжение заметно спало. Я принялся целенаправленно припоминать тот «первый случай», с которого, собственно, в моей душе и забрезжила мечта о «прощальной улыбке».

Странно подумать, но это случилось уже достаточно давно: еще прошлым летом.

Мы с Наташей выехали на выходные из Города навестить Александра, который вместе с нашими старичками гостил в Деревне. Был летний день, чудесный, длинный, жаркий. Папа в тот раз отсутствовал. Кажется, он уже тогда появлялся на природе лишь в том случае, если у Майи гостила Альга. Закономерность, конечно, была слишком явной, но все делали вид, что это просто совпадение. Меня всегда удивляла «слепота» Мамы на этот счет. Впрочем, если поразмыслить, то ничего удивительного в этом не было. Мама хорошо знала себе цену, сама была очень красивой женщиной, а главное, никогда бы не унизилась до мелочной ревности.

Мы купались и загорали, ели вишни, пили квас. Густая листва шелестела тяжело и сонно. Река была прозрачной и прохладной, а песочек желтым и горячим. Мы с женой не то чтобы были в ссоре, но, кажется, чрезвычайно друг друга раздражали. Что касается меня, то я давно понимал, что именно раздражало меня, но вот над тем, что раздражало мою жену как-то не задумывался. Были у жены две ключевые фразы: «я хочу наконец пожить по-человечески! и – «я хочу, чтобы у меня было все, как у людей». Если смысл первой фразы от меня как-то ускользал, то «все, как у людей» означало конечно «как у Мамы». Как будто остальная и подавляющая часть нашего народонаселения процветала. Впрочем, я никогда не внушал жене, как надо жить. Особенно, с оглядкой на народонаселение. Да и ни к чему это было.

Конечно, все упиралось в деньги. Ведь я не был Папой! В начале нашей совместной жизни я перебивался незначительной проектной халтуркой (особняки, офисы и т.д.), перепадавшей от сановитых знакомых Мамы. К тому моменту я уже лелеял свою идею, но для ее материального воплощения требовались кое-какие вложения, поэтому почти половину гонораров от халтуры пришлось угрохать на покупку материалов для конкурсного макета, а также на мощный графический компьютер, необходимый для архитектурного моделирования. Согласен, мы не жировали, но ведь и не бедствовали! За исключением, пожалуй, короткого периода накануне того звездного дня, когда моя градостроительная идея была принята, и я получил первый большой аванс. К этому времени жена все чаще повторяла, что хочет «жить как люди». Аванса нам как раз хватило, чтобы успеть вбабахать его в первый этап «жизни по-человечески», а именно в грандиозный ремонт собственной квартиры, который волынился несколько лет. Даже те деньги, что приберегали на черный день, мы на радостях истратили – на приобретение царского столового сервиза на пятнадцать персон, с которым, якобы, было не стыдно принимать гостей. Сразу после этого наша нищета сделалась более чем реальной. Нарыв в наших отношениях как бы окончательно созрел. Созреть-то он созрел, но никак не прорывался.

Мама чрезвычайно сочувствовала моей жене и, как могла, пыталась помочь подруге. Сначала надавала денег в долг, а затем склонила к тому, что пришло, наконец, время пожить для себя, то есть сделаться деловой женщиной и самой зарабатывать приличные деньги. В конце концов она устроила Наташу на «приличную» работу в один из многочисленных общественных фондов, в которых сама вела бурную деятельность.

Но денег все равно катастрофически не хватало. Их пожирал нескончаемый ремонт и стремление жить «по-человечески». Правда, еще некоторое время я тоже добывал какие—то деньги, кое-что уходило на «идеи», но после того, как детальной проработкой проекта занялись другие люди, а Москва начала подниматься во всей красе, я погрузился в перманентное переживание счастья (ведь достиг же я, достиг!), и практическая сторона вопроса перестала меня занимать. Макет, остатки материалов и даже компьютер я отдал за ненадобностью в полное распоряжение Александру, а сам парил, как бабочка над цветком, вокруг своего воплощенного творения. На деньги я вообще махнул рукой, полагая, что и впрямь пришло время, чтобы Наташа попробовала устроить у себя «все, как у людей». Увы, ни ее приличной зарплаты, ни моих редких, хотя по началу и довольно весомых гонораров, выплачиваемых в соответствии с контрактом поэтапно, нам не хватало. Тем более что к этому времени мы совершили, естественно, не без помощи и советов Мамы, родственный обмен и съехались с нашими старичками в одну большую, но чрезвычайно запущенную квартиру. Я не возражал по той простой причине, что квартира находилась в непосредственной близости от Москвы. Москва была в прямой видимости – сразу за рекой… Само собой, за обмен пришлось доплачивать и, к тому же, ремонт после переезда вскипел с новой силой и размахом и продолжался поныне.

Затем, слава Богу, мне начали присуждать всяческие архитектурные и прочие премии, и жена не могла пожаловаться, что движение к идеалу «человеческой» жизни застыло на мертвой точке. Очередную крупную денежную премию я получил как раз в то лето. Жена тут же наняла штукатуров и плиточников, приобрела «вполне приличную» соболью шубу – практически такую же приличную, как у Мамы, и «почти задаром». Увы, оказалось, что для приличной жизни в настоящий летний сезон тоже были позарез нужны кое-какие вещички, и через три дня после покупки упомянутой шубы деньги совершенно иссякли. Наташа снова впала в глубокую депрессию. Питались мы на пенсию наших старичков, а также прикармливались в Деревне. Каждый новый день начинался с взаимных упреков, ими же и заканчивался. Конечно ей было нелегко. Мое же существование скрашивали, во-первых, Москва, которой я никогда не уставал любоваться, а во-вторых, смутные мысли о «прощальной улыбке». Последнее, кстати, можно было объяснить чисто физиологическими причинами. Грубо говоря, с «предстательной» точки зрения. В моменты душевной депрессии Наташа накладывала на супружеские ласки полный мораторий, который мне себе дороже было преодолевать, и я смиренно дожидался потепления. В этот раз мораторий бессрочно затягивался. В течении целого месяца я спал отдельно и кое-как обходился «соло». Кризис был налицо, и как никогда раньше я стал посматривать на сторону. На какой-то очередной презентации и последовавшем фуршете я даже нарочно познакомился с одной интеллигентной и одинокой женщиной. Мы улыбались друг другу, я взял ее руку. Женщина была несомненно красива. И не отводила взгляд. Мы вышли в теплую июльскую ночь и некоторое время шли по Тверскому бульвару. Потом она пожаловалась на туфли, и мы сели передохнуть на скамейку. «Можно вас поцеловать?» – застенчиво спросил я. «Да, конечно, давайте поцелуемся. Вы мне очень, очень нравитесь», – радостно улыбнулась она. Повторяю, она была несомненно красива. Но когда я прикоснулся губами к ее открывшимся губам, то вдруг был поражен вопиюще чуждому запаху, исходившему от нее. Нет, строго говоря, в этом запахе не было ничего неприятного. Его, пожалуй, даже можно было назвать ароматом. Но это был чужой, чужой запах! Эффект, который произвело на меня прикосновение к чужой плоти, можно было сравнить с тем, как если бы вы, ужасно проголодавшись, поднесли ко рту кусок мяса и вдруг обнаружили, что мясо – сырое. Вот-вот, именно, все равно что пробовать на вкус сырое мясо. Может быть, это слишком грубое и нелепое сравнение, совсем не подходящее для такой романтической ситуации, но зато оно точно передает пронизавшее меня неприятное чувство. Попробуйте поцеловать сырую курицу! Вполне возможно, я просто не имел к этому делу достаточной привычки. В общем, все оказалось для меня полной неожиданностью. Я представлял себе интимную близость на стороне несколько иначе. Проводив милую женщину домой, я сослался на головную боль и предпочел позорно скрыться.

Я приехал в Деревню поздней ночью и забрался под бочок к Наташе. В ответ послышалось сонное ворчание: мол, посмотри который час, имей совесть и вообще потерпи до завтра, когда у жены хотя бы будет соответствующее настроение. Видимо, мораторий чересчур затянулся. Что-то во мне надломилось. К счастью, не то, что я сначала подумал.

На следующее утро, не дожидаясь пробуждения жены, я улизнул из постели и, на скорую руку перекусив, отправился загорать на речку. Потом ко мне присоединилась остальная компания. С удовольствием повторюсь и про то, что был чудесный летний день, и про горячий желтый песочек, и про реку – чистую и прохладную. Ближе к вечеру, но еще в самую жару, я лежал на животе и смотрел, как Майя выходит из реки и бежит по песку к нам. Как она падает на ладони, счастливо перекатывается, золотистый песок прилипает к ее животу, коленям, икрам. Она подползает ко мне и блаженно замирает. При этом ее рука вдруг оказывается под моей ладонью. Я чувствую, как бьются ее жилки, как по венам струится кровь. Я повернул голову и посмотрел в ее синие глаза. Они были широко раскрыты и казались чуть—чуть пьяными. Я обнаружил, что рядом со мной лежит страстная юная женщина. Не просто желанная женщина – чрезвычайно близкое и родное существо. Она не убирала руки и бесконечно долго смотрела мне в глаза. Потом попросила:

– Серж, дай мне пожалуйста ягодку. – И приоткрыла губы.

Я выбрал самую крупную вишню и положил ей в рот. Она улыбнулась… Дальнейшее вспоминалось мне так, словно происходило в своего рода трансе. Все продолжалось как будто совершенно естественным порядком, но, словно в сновидении, приобретало совершенно иной смысл. Я так желал ее, что у меня отнимался язык и замирало сердце. Мы еще раз или два искупались, Александр доел вишни, Наташа собрала полотенца, Мама накинула махровый халат, наши старички двинулись к дому, а мы за ними. Потом мы ужинали на открытой веранде. Солнце садилось. Самовар слегка дымил. Потом, оставив на столе варенье и чай, начали играть в карты. Солнце село, в воздухе разлилась приятная свежесть и сладко-сочный аромат метиолы. Папин садовник насажал ее в этом году повсюду, видимо‑невидимо. По-моему, он был тихо помешанным.

Майя не играла в карты, просто наблюдала за остальными. Александр сначала играл, но его быстро сморило, и он, похоже, задремал – прямо на плетеном диванчике рядом с Майей. Маленькая Зизи давно спала на другом диване. Майя осторожно приняла Александра в свои объятия и нежно гладила. Она видела, что я исподтишка наблюдаю за ней и гладила Александра все нежнее и нежнее. Это было, конечно, озорство, но озорство необыкновенное. Я подозревал, что Александр не то чтобы спит, а так – находится в полусне. По крайней мере его щеки слегка зарумянились. В состоянии бодрствования он ни за что не позволял себя ласкать при всех. Даже Наташе. Не то что Майе. Майя гладила Александра, а сама не спускала глаз с меня. Ее глаза словно говорили: это тоже самое, это все равно что я ласкаю тебя!..

Наконец, этот чудесный день закончился. Мама зевнула, поднялась и сказала, что пора спать. Все зевнули по разу и согласились. Майя уже исчезла, но мне все казалось, что я вижу, как плавно двигаются ее нежные руки, я еще ощущал на себе пристальный взгляд ее глаз с расширенными зрачками и долго сидел на веранде, смотрел на звезды, словно ждал чего-то. Потом появилась сонная жена и сказала: «Иди, наконец, спать!»

С тех пор я не раз прокручивал в памяти этот летний день. Мне казалось, что я заглянул в какое-то прекрасное будущее…

В холодильнике обнаружились свиные отбивные, кочан цветной капусты, шампиньоны и томатный соус. Я сунул отбивные размораживаться в микроволновую печку, а сам занялся грибами и капустой. Репчатый лук и оливковое масло тоже имелись. Я подсыпал в жаровню угля и установил чугунную решеточку. Рядом поместил глубокую сковороду. Хорошенько посолив и обмакнув отбивные в уксус, я бережно уложил их на раскаленную решетку, и, пока они жарились, вывалил в кипящее масло грибы, цветную капусту и лук. Не прошло и трех минут, как я подхватил эту смесь ситечком и, хорошенько отцедив, щедро добавил томатного соуса. К этому моменту отбивные, дважды перевернутые, замечательным образом подрумянились и вполне прожарились. Переложив мясо на тарелки, я залил его моим нехитрым соусом, а на небольшом блюде разложил горяченькие хлебцы, только что из тостера. Рядом с тарелками я поставил большие бокалы и наполнил их красным вином.

– Майя! – позвал я. – Все готово!

– Сию минуту! – отозвалась она.

Я слышал, как она говорит по телефону, но сначала не вслушивался. Кажется, она разговаривала с дядей Володей. То и дело до меня долетало: «Володенька, Володенька…» Постепенно сделалось ясно, что они обсуждали ход подготовительных работ в Деревне. Кажется, размах деятельности, связанной с идеей Пансионата, приобретал все новые масштабы.

Было очевидно, что Майя взялась за дело со всей душой и, судя по эмоциям, которые звучали в ее голосе, прониклась к нему самой горячей заинтересованностью. Она деловито обсуждала с дядей Володей не только подробности строительства, но даже вопросы внутреннего распорядка, подбора педагогического состава и общей учебной программы. Это меня весьма удивило.

Мясо остывало. Но я терпеливо ждал. Я поставил тарелки на край жаровни, глотнул еще вина. Я не мог не заметить, что, беседуя с дядей Володей, Майя чувствует себя совершенно свободно. Скованность, владевшая ею, когда мы оказались наедине, исчезла без следа. Она говорила с ним, как со старым приятелем, как с другом, которому всецело доверяет и с которым ее объединяет нечто чрезвычайно важное.

Меня больно уколола ревность, закралась глупая мысль: а что если Мама и Папа, начавшие печься о будущем дочери, нарочно сводят Майю с дядей Володей?.. Но я сам себя одернул: какая чушь! Это был бы вопиющий мезальянс. По меньшей мере оскорбительный для таких родителей, каковыми были Папа и Мама. К тому же при такой значительной разнице в возрасте!.. Впрочем, насчет разницы в возрасте – это как раз не существенно. Разве, несмотря на разницу в возрасте, я не питал определенных надежд? Именно эта разница в возрасте и придавала мечте о «прощальной улыбке» особую прелесть и романтичность. Чепуха! Не может быть и речи! Майя и дядя Володя совершенно разные люди! Разве они подходят друг другу как мужчина и женщина?!.. Боже мой, кажется, меня опять не туда понесло. Чем глупее и безосновательнее подозрения, тем больше вероятности, что они сведут тебя с ума. Уж лучше я снова буду размышлять о «прощальной улыбке» и вспоминать о нашем «первом случае»…

– Представляешь, этот большой ребенок не смог толком проследить за ремонтом флигеля, где должны располагаться классы, и мы не поспеваем к началу занятий! – как ни в чем не бывало воскликнула Майя, входя на кухню. – А все потому, что с самого начала не было единого проекта.

Она раскраснелась после разговора с дядей Володей и была очень хороша.

– Какого еще проекта? – пробормотал я, отрываясь от своих мыслей.

– Ну как же! Если бы у нас был проект нашего загородного колледжа, мы бы могли составить точный план всех работ и четко расписать все этапы. Так сказать в комплексе. А теперь прораб путается, рабочие работают спустя рукава.

– Да, – рассеянно кивнул я, – такое бывает…

Я поставил на стол тарелки с мясом.

– Пока я носилась по всему городу, нанимала персонал для того, чтобы за детьми был присмотр, как в лучших пансионах, началась неразбериха с отделочными работами. А у этого растяпы не хватило духу пожаловаться на исполнителей Папе, чтобы тот принял меры.

– Как ты, однако, принимаешь все это близко к сердцу, – проворчал я.

– Послушай, Серж, – сказала Майя, – а, может быть, ты все-таки согласишься, возьмешь на себя общее руководство строительными работами?

– Я ведь не прораб, Майя, – пожал я плечами. – Я архитектор.

– Ну и что! Тебе ведь ничего не стоит вникнуть в это дело, разобраться с техническими подробностями, если нужно составить новое проектное задание. Мне кажется, оригинальная архитектурная идея в перспективе тоже не помешает. Пансион в Деревне – это ведь большое дело не на один год. Что ты об этом думаешь?

– Мне не нравится сама идея. Кроме того, это не интересно. Поверь мне! Глупо тратить на это время… Ешь, пожалуйста, а то совсем остынет, – сказал я, кивнув на мясо.

Майя рассеянно придвинула тарелку и взяла вилку и нож.

– Ну конечно, ты ведь у нас архитектор с большой буквы, – медленно проговорила она. – Тебя, кроме Москвы, ничего не интересует…

К сожалению, в этот момент я с аппетитом жевал мясо, у меня был полный рот, и я не мог ей возразить. Я только замычал и энергично замотал головой.

– Нет, я же вижу, ты весь в своих мыслях, – сказала Майя.

– Если я и думаю о чем-нибудь, то только о тебе, – признался я, сделав несколько глотков вина.

Она чуть-чуть покраснела. Так трогательно покраснела, как краснеют только молоденькие девушки. Как недавно покраснела Альга.

– Конечно, ты считаешь меня дурой и бездельницей, ни к чему не способной, которая от скуки ищет, чем бы таким умным заняться, – с обидой в голосе проговорила Майя.

– Ничего подобного, – заверил ее я, но, наверное, не слишком убежденно.

Мне и правда казалось, что последнее время Майя, Папина любимица начала жестоко скучать. У нее было довольно хорошее общее образование, но знания не были систематическими, не были направлены в конкретную сферу деятельности или специальность. До недавнего времени, насколько я знал, она вообще не обнаруживала склонностей к чему-либо. Одно время Папа вроде бы пытался приобщить ее к своим делам, сделать своей помощницей, но она не проявила к этому интереса. Потом возникла Альга, и Папа целиком переключился на нее. Мама тоже пыталась вовлечь Майю в свои дела, но, наверное потому, что Мама, взявшись за что-либо, не могла удержаться от того, чтобы потом держать все под личным контролем, Майя осталась равнодушной к подвижнической деятельности родительницы. Не влекла ее и богема. Альга, лучшая подруга полная ее противоположность, похоже, чувствовала себя среди богемы, как рыба в воде, но Майя, даже если бы захотела, не смогла бы безоглядно погрузиться ни в одну музыкальную, киношную или телевизионную тусовку, проникнуться ее интересами, сделаться своей. Она находилась под бдительной опекой Папы и Мамы и с вечно болтавшимися охранниками по бокам, выглядела бы среди богемного люда мягко говоря неорганично. В любой компании люди не находили ничего лучшего, как заискивать перед ней, надеясь с ее помощью заручиться поддержкой Папы и Мамы. Но главное, с тех пор как Папа сделался ее отчимом, она, словно оранжерейное растение, взращивалась и воспитывалась в покое и тишине. Всяческая суета быстро ее утомляла. О мире богемы ей вполне хватало рассказов подруги. Вот поэтому, наверное, Пансион в Деревне вдруг оказался для нее отдушиной, сферой приложения душевной энергии. Стоило дяде Володе обратиться за помощью, как она взяла на себя большую часть организационных и хозяйственных вопросов, и теперь, кажется, была готова ревностно оберегать свои дела от вмешательства родителей. Надо отдать должное Папе и Маме. На этот раз они поступили мудро: мгновенно поняв ситуацию, всецело предоставили дочери самостоятельность, не докучали опекой и советами. Майя поладила с дядей Володей и на радость родителям прекрасно компенсировала его беспомощность в практических вопросах. Я был бы рад отвлечь ее от этих глупостей, но не знал, как.