Великий полдень. Роман

Что верно, то верно: влюбленные мужчины действительно иногда ведут себя, как идиоты. В частности, задают такие идиотские вопросы. Зачем вообще понадобилось об этом спрашивать, если я вот уже много лет всякий раз по-родственному чмокал в щеку?

– Нельзя, – сказала Майя.

– Почему? – задал я еще более глупый вопрос.

– А ты сам как думаешь?

– Не знаю.

– Тогда можно, – сказала она равнодушным тоном.

Я наклонился и дотронулся губами до ее щеки. Щека была горячая. Или мои губы были холодными?.. Готов поклясться, что, когда наклонился ее поцеловать, она подставляла мне не щеку, а губы…

Я шагнул в лифт.

– Заходи в гости, – сказала она и чуть приподняла руку.

– Обязательно, – кивнул я. – «Аб-за-тельно» – так выговорилось у меня. Я был как в тумане.

Внизу в фойе я зачем-то принялся надевать пальто, замешкался, и ко мне тут же подскочил прежний востроглазый вахтер и услужливо помог попасть рукой в рукав.

– Благодарю, – пробормотал я и спохватился, что он ждет вознаграждения. Совсем немного, сущую мелочь. Какой-нибудь рубль. Здесь это считалось хорошим тоном, что—то вроде дружеского жеста. Я пошарил сначала в одном кармане, потом в другом. Там, естественно, было пусто. Я это прекрасно знал.

– Благодарю, – еще раз пробормотал я и пошел к выходу.

Вахтер все еще пришаркивал за мной, и в зеркалах я видел его ухмылку: что ж, дескать, так не солидно-то, а?

На душе у меня было очень нехорошо. Грустно и неопределенно. Я клял себя за то, что так сглупил: нечутко, невнимательно отнесся к тому, что представляло для Майи большую ценность – к ее неожиданному увлечению. По сути, отмахнулся от нее, когда она потянулась ко мне с открытой душой. Не спустился со своих олимпийских высот. Не выслушал, не проникся… Удастся ли мне реабилитироваться в следующий раз? Предложить свою помощь? Примет ли она ее? И когда еще у меня появится такая возможность?.. Теперь мне оставалось лишь мучаться ожиданием.

Я вышел и снова, задрав голову, взглянул вверх. Нижние ярусы зданий по-прежнему солнечно сияли, подсвеченные искусственным светом, но вся верхняя часть, словно по волшебству усеченная, отсутствовала, погрузившись в густое белое облако. Стало быть, лишь в своем воображении я мог восстановить величественный абрис моей Москвы.

Теперь нежданно-негаданно у меня появилась странное поручение. Я пообещал Майе «исправить свою ошибку», переговорить с Альгой. Я еще не знал, как я это исполню, но уже был уверен, что это будет выглядеть ужасно глупо. Во-первых, я не видел в этом никакой необходимости, а во-вторых, для этого понадобится разыскивать эту странную девушку, улучать момент, когда можно будет поговорить с ней с глазу на глаз, подбирать какие-то слова… Можно представить, как она на меня посмотрит, за кого примет!

Но делать было нечего. В конце концов это желание Майи. Иначе я рискую снова показаться ей человеком, который относится пренебрежительно к тому, что для нее очень важно. Кроме того, если не поспешить и не сделать все возможное, история, приключившаяся с маршалом Севой, действительно грозит повлечь самые скверные последствия.

В общем, я решил поскорее развязаться с этим поручение. К тому же после этого у меня будет хороший повод навестить Майю, так сказать доложить, что ее поручение выполнено.

Вдруг я спохватился, что не знаю, где, собственно, мне искать эту шатенку с ничего не обещающими изумрудными глазами? У меня не было ни домашнего телефона Альги, не знал я также, где она живет. Можно было бы вернуться к Майе и спросить, но, честно говоря, у меня не хватило на это духу. В конце концов я решил, что наверняка застану Альгу у Папы. Она сама говорила, что в качестве доброй самаритянки вынуждена дежурить у него в офисе. Папа, еще, якобы, хорошенько не оправившийся после покушения, смиреннейше упросил ее побыть при нем. Но отправляться к Папе по собственной инициативе сейчас у меня не было ни малейшего желания. Другое дело завтра. Завтра с утра в Папином расписании было выделено время для еженедельной встречи с приближенными – что-то вроде расширенного производственного совещания. Тогда я и улучу момент перекинуться словом с Альгой, которая несомненно будет находиться где-нибудь поблизости.

Я не посещал эти совещания регулярно. Только во время подготовки проекта и начала строительных работ в Москве являлся, как на службу. Потом, когда обнаружил, что дела идут прекрасно и без моего участия, а моего мнения никто – Папа тем более – не спрашивает, и на совещаниях я главным образом встреваю невпопад, я забросил бывать на них. Кроме того, мне совершенно не нравилось, что Папа того и гляди станет воспринимать меня как своего сотрудника, вот-вот начнет покрикивать на меня, как на подчиненных: и дурак, и тупой, и такой-сякой. Так что я захаживал туда лишь изредка – исключительно из любопытства или от нечего делать, в качестве, так сказать, вольного художника. Тихо посиживал себе в уголке да нюхал табачок.

Сначала я собирался отправиться домой и, может быть, помечтав о чем-нибудь приятном, немного соснуть, но тут мне пришло в голову, а не переведаться ли мне с нашим доктором. Вообще-то, я человек замкнутый, сугубо интровертированный, практически не нуждающийся в чьем-либо обществе, но с доктором поддерживал приятельские отношения. Объединяла нас, главным образом, любовь к кофе по-турецки. Время от времени мы сиживали вечерком в известном кафетерии, что при контрольно-пропускном терминале на входе в Москву, попивали кофеек и болтали о том, о сем. Я рассказывал ему о всяческих парадоксах из области архитектуры, а он смешил меня байками из своей медицинской практики. В этом смысле доктор был просто душа человек. К тому же у него всегда можно было перехватить взаймы.

К сожалению, тот странный разговор под горкой – в высшей степени неожиданный – до того смутил меня, что я с тех самых пор, чтобы не встречаться с доктором, избегал появляться в кафетерии. Не то чтобы мне стало неприятно общаться с ним, но я боялся, что снова могу попасть в двусмысленное положение и не буду знать, как себя вести. Я так и не обсудил того, о чем узнал от доктора, с самим Папой, а стало быть, не выяснил его, Папы, персонального мнения на этот счет. Дальнейшие туманные намеки доктора, если бы они снова последовали, поставили бы меня в положение любителя сплетен, если не хуже, – за спиной Папы выслушивать и обсуждать вещи, явно со скверным душком. Теперь я, естественно, не собирался передавать доктору все подробности, услышанные от Майи и Альги насчет маршала, но теперь мне было очень даже любопытно услышать мнение его относительно обстановки в целом. Впрочем, если бы я и рассказал ему обо всем, в том не было бы большой беды. Другое дело, что попутно любопытный доктор забросает бы меня вопросами о девушках. А мне этого совсем не хотелось.

Я надеялся перехватить у доктора немного мелочи. Хотя бы для того, чтобы не чувствовать себя недоделанным в присутствии вахтеров, лифтеров и прочей контры. Деньги, которые я получил под Новый год в качестве премиальных вместе с дипломом почетного гражданина, уже давно испарились без следа. Львиная их доля пошла на то, чтобы Наташа расплатилась за взятую в «кредит» шубу. Кое-что перепало сантехникам, которые монтировали новое отопление и канализацию, кое-что ушло на оплату позорно просроченных «счетов» из школы Александра, а оставшуюся малость я отдал нашим старичкам, чтобы они имели возможность пополнить семейно-стратегические запасы сахара и макарон.

Между прочим со званием почетного гражданина я, естественно, получил кое-какие привилегии. Например, бесплатный проезд в общественном транспорте, пользование телефоном. Мне была выдана универсальная и бессрочная магнитная карточка. Существовал и весьма впечатляющий списочек заведений в Москве, где по предъявлении моего диплома меня были обязаны обслужить что называется по полной программе – накормить, напоить. В частности, я мог теперь преспокойно, хоть три раза в день попивать в популярном кафе свой излюбленный кофеек по-турецки. Мог-то я мог, но даже мысли не допускал набраться наглости и воспользоваться своим законным правом. Не уверен, что своим посещением я бы осчастливил официантов и барменов, размахивая у них перед носом своим наляпистым дипломом. В общем, наслаждаясь сохранением инкогнито, я по-прежнему везде предпочитал платить за себя сам.

Я позвонил нашему горбатому доктору, который как раз навещал одну важную птицу в Москве. Доктор очень обрадовался, услышав меня, и сказал, что сам давненько не пил кофеек и с удовольствием прибудет на наше обычное место в кафе у Западных Ворот Москвы. И время самое подходящее. Даже наиболее капризные пациенты, которые, мол, не умерли, вдруг сделались замечательно здоровехоньки. Он как раз отпустил свою медсестру, а сынишке Петеньке обещал быть дома только через час.

– Сейчас же выдвигаюсь, – сказал он. – Я по тебе, Архитектор, соскучился. Посидим. Аж по большой чашке кофию выцедим. Да двойной крепости. Да обжигающего, с пенками, с пенками погуще!

– Кстати, – сказал я, – мне будет любопытно узнать твое мнение по одному общественно-значимому вопросу.

– А у меня, – многозначительно промолвил он, – имеется кое-какое любопытное дополнение к нашему последнему разговору под горкой. Так сказать еще один важный симптом в общей картине болезни.

– Интересно… – отозвался я, смутившись.

– Еще как интересно! – заверил доктор. – Впрочем, теперь, кажется, нам остается лишь наблюдать за развитием событий.

– То есть?

– А то, что самый удобный для нас момент, чтобы вмешаться, мы, похоже, проморгали. Да-с!.. Теперь мы игрушки в чужих руках, или зрители.

– Я не игрушка, – возразил я.

– Увы, Серж, увы, – вздохнул он. – Каждая пчела запрограммирована принести в улей свою капельку меда. Каждая рыбка заглотит свой крючочек и ее потащат на берег. Каждая букашка…

– Ты там со своей медсестрой не нанюхался ли часом эфиру, а, доктор?

– Риторический вопрос, дорогой мой.

– Ясно, – улыбнулся я. – Тогда чашка двойного кофию да с пенкой погуще тебе действительно не помешает. Я тебя жду.

– Хе-хе, жди. А чтобы не скучал, вот тебе небольшое упражнение на сообразительность. Пошевели мозгами. Некто, отчасти наивный, любил отправлять романтические записочки без подписи. Написал он одну такую записочку, послал некой тоже, кажется, отчасти наивной особе, а потом вдруг обнаружил, что записочка-то странным образом к нему обратно вернулась… Вот, попробуй выплюнуть этот крючочек!

– Стой! – крикнул я. – Это невозможно! Уж не намекаешь ли ты, что…

– Не спеши! Это ведь крошечный эпизод, невиннейшая записочка. Существует и другая записка. Целое письмо. Теперь у публики прямо‑таки какая‑то страсть к письмам.

– Пожалуйста, перестань валять дурака! Какие письма? Говори человеческим языком!

– До встречи, дорогой, – засмеялся доктор, – до встречи!

И ведь действительно отключился, ехидный человек.

Я физически ощутил себя рыбой, пойманной на упомянутый рыболовный крючок. Это вам не песенный фольклор глупых баб во флигеле у о. Алексея. Это не мистическое совпадение, а нечто такое, чему необходимо как можно скорее дать объяснение, иначе…

И вот я вошел в популярный кафетерий, погрузился в аромат заведения, где дробят золотисто-коричневые кофейные зерна. В чем именно заключалась для обывателей популярность кафетерия понять не трудно. Здесь действительно подавали чудесный кофе, приготовленный разнообразными способами, а блеск и чистота были такими же феноменальными, как и в самой Москве, хотя, строго говоря, сам кафетерий не являлся частью Москвы. Вход в него был лишь со стороны Города, а сквозного прохода в Москву здесь не было. Тут, пожалуй, сказывался тот же дизайнерский эффект, что и в изделиях типа прозрачных будильников, телефонных аппаратов и т.д. – то есть когда рабочий механизм функционирует у вас на глазах – что и является секретом их незамысловатой привлекательности. Помещение кафетерия напоминало большую изолированную емкость типа аквариума, из упрочненного, но максимально прозрачного стекла, и было расположено внутри контрольно-пропускного пункта. 99% стекла и 1% никеля. Через КПП вело несколько узких, разграниченных перилами движущихся дорожек, как в аэропорту или метро. Они двигались очень медленно, и посетители кафетерия, расположившиеся на разных уровнях непосредственно сбоку и над дорожками, словно находясь на каком-нибудь кинофестивале или политическом форуме, могли с близкого расстояния поглазеть на знаменитостей. Что-то среднее между паноптикумом, театром и зоопарком. Впрочем, кому именно отводилась роль экспонатов, а кому роль зрителей, сказать трудно. Знаменитости в жизни редко контактировали с обывателями, передвигаясь по Городу в закрытых лимузинах. В Москве они оставляли свои автомобили в подземных гаражах неподалеку от КПП и могли покрасоваться и насладится вниманием публики, а также, со своей стороны, не без удовольствия поглазеть на плебс, который с реагировал на их появление с такой комичной и бурной непосредственностью. Таким образом при посещении кафетерия любой горожанин или гость столицы, не имевший пропуска в Москву, во-первых, получал возможность частично рассмотреть внутреннее устройство Москвы, как бы приобщившись к здешним достопримечательностям, а во-вторых, как я уже сказал, мог следить за тем, что происходит на контрольно-пропускном пункте. Немногим было известно, что по-настоящему крупные бонзы попадали в Москву более простым и быстрым способом. Их машины ныряли в один из восьми туннелей, неподалеку от Ворот, и без задержек неслись в Москву прямо под КПП.

Что касается меня и доктора, то мы, кажется, не принадлежали ни к обывателям, ни к знаменитостям, и наблюдали происходящее как бы со стороны. Восприятие сродни вокзальному отчуждению. Даже если никуда не едешь, чувствуешь себя путешественником. Мы были людьми насквозь городскими, и скопление народа действовало на нас умиротворяюще, настраивало на философский лад. К тому же на КПП иногда случались довольно забавные эпизоды. Охрана нет-нет да отлавливала любопытных, вознамерившихся проникнуть в Москву без соответствующего пропуска. «Зайцев» в мгновение ока скручивали и позорно влекли в подвальное помещение для проверки личности. Эти моменты почему-то особенно смешили посетителей кафетерия. Говорят, здесь случались и серьезные инциденты, когда служба безопасности вдруг обнаруживала какого-нибудь террориста. Тогда могла возникнуть даже небольшая потасовка, или перестрелка. Впрочем, стекла были пуленепробиваемыми, а служба безопасности работала четко и быстро. Инциденты случались, но всегда обходилось без последствий, злоумышленников обычно отфильтровывали до КПП… Мастерство службы безопасности в Москве и на ее подступах было поднято на недосягаемую высоту.

Я направился прямо на наше с доктором излюбленное укромное местечко. Оттуда открывался прекрасный обзор: движущиеся дорожки, пропускные турникеты с никелированными решетками-вертушками, вроде тех, что устанавливают в банках. Каждый турникет обслуживался целой бригадой секьюрити, укомплектованной мужским и женским персоналом самой блестящей внешности и спортивной стати. Охрана работала виртуозно. Вещи и их владельцы досматривались с ловкостью и сноровкой цирковых иллюзионистов. Оружие, холодное и огнестрельное, отправлялось на хранение в специальные стеллажи, расположенные за стойкой. Каждая «входящая и выходящая личность» в обязательном порядке проходила компьютерную идентификацию. Движение происходило равномерно, практически без задержек. В процедуре была своя элегантность и даже шик. Никакой рутины, придирок, полицейщины, хотя бы намека на ущемление человеческого достоинства. Напротив, внимание, которое оказывалось гражданам Москвы и гостям, напоминало торжественное священнодействие почетного караула, своего рода ритуальное «добро пожаловать». Обстановка самая свободная, на лицах написано искреннее радушие. Сам я, когда не попадал в Москву через подземный туннель в машине с Папой и Мамой,  неоднократно проходил здесь контроль и всякий раз смеялся шуткам, которыми так и сыпали дежурные офицеры службы безопасности. Публика автоматически заражалась этим настроением и тоже начинала каламбурить. Таким образом, перед тем, как попасть в Москву, за те несколько минут, пока человек проходил КПП, он как бы начинал ощущать особый дух, царивший внутри уникального градостроительного комплекса, – его дружескую, праздничную атмосферу. Монастырь со своим уставом. Что-то вроде райского ашрама.

Едва я уселся за столик, возле меня уже стоял предельно любезный официант.

– Чего изволите?

Сначала я хотел дождаться доктора, но передумал и, слегка прищелкнув пальцами, с улыбкой сказал:

– Один. Двойной. Погорячее, да чтобы с пенкой, с пенкой… И, пожалуй, рюмку ликера, лимонного, что ли.

– Момент! – ответил официант и исчез.

Не успел я задуматься, как передо мной уже стояла чашка с дымящимся благородным напитком и рюмка с веселым желтеньким ликером. Я тут же поднял чашку, поднес ко рту и едва коснулся губами густой и пахучей кофейной пенки. Трудно сказать, что лучше: обонять кофе или наслаждаться его вкусом. Впрочем, это, конечно, как говорится, не вопрос.

Я глядел сквозь прозрачные стены кафетерия на людей, проплывающих мимо на движущихся дорожках, пил ликер, и мне стало мерещиться, будто я засыпаю. Но я, конечно, не спал. Мне припоминались тысячи разных вещей. Мелькали мысли о Майе, о записке, о маршале Севе, о шатенке с ничего не обещающими изумрудными глазами, о Деревне, о Косточке и Александре…

Движение на дорожках было интенсивным в обе стороны. Вот-вот должен был появиться доктор. Я взглянул на часы, а затем снова в сторону КПП. В этот момент посетители кафетерия разом приподнялись со своих мест, чтобы получше рассмотреть популярного телеведущего в интенсивно малиновом пальто. Он раскланивался в обе стороны, перемигивался с охраной, откалывал какие-то шуточки. Люди вокруг охотно хохотали. Посетители кафетерия, наблюдавшие его через стеклянную стену, шуток, естественно, не слышали, но тоже как по команде принялись хохотать. На телевидении он постоянно вел шоу, главной приманкой которых являлись всевозможные денежные призы. Золото и банкноты сыпались там как из рога изобилия. Казавшийся на телеэкране молодцом, в натуре он был малоросл, рыхл и плешив. Крашеные черные кудряшки, завитые на висках, лихо торчали в стороны. Он размашисто и обильно, в своей обычной манере жестикулировал, то и дело приподнимался на носках и вертелся, словно песик на задних лапках, в надежде получить кусок сахара, хотя в народе его считали миллионером…

Тут я углядел нашего горбатого доктора с всегдашней трубкой в зубах. Он бросил острый взгляд сквозь стеклянную стену и, найдя меня, приветственно тряхнул своей пиратской бородкой. Он только что прошел контроль и, миновав турникет, поравнялся с телеведущим. Наш доктор не был телезвездой, но смотрелся не менее колоритно. Они были знакомы и могли бы составить забавный дуэт. Парочка раскланялась. Доктор с невозмутимым видом перебросил трубку из одного угла рта в другой, приподнял широкополую темно-зеленую шляпу, громко что-то сказал, телеведущий ответил. Люди вокруг так и покатились со смеху. Охранники в камуфляжных костюмах хохотали, прижав к животам короткоствольные, словно игрушечные, автоматы. Парочка обменялась рукопожатием. Движущие дорожки развозили остряков в противоположные стороны…

Следом за телеведущим ехал гориллоподобный Ерема, брательник Парфена, в лакированных ботинках апельсинового цвета, облаченный в пестрый дорогой костюм с немыслимо фатовским широким галстуком, громадными золотыми запонками. Под костюмом у него перекатывались бугры мышц, а глаза горели желтоватым, мертвенно-тусклым светом. За долю секунды я успел сообразить, что сейчас произойдет нечто вопиющее и ужасное. Напряглась и замерла охрана – как бы пытаясь сориентироваться в пространстве и определить источник еще неведомой угрозы.

Телеведущий, размахивая руками, еще раз приподнялся на цыпочки. Видимо, он силился послать вдогонку доктору последнюю остроту, а доктор, со своей стороны, с достоинством попыхивая трубкой, благосклонно ждал. Тут-то Ерема и шагнул вперед. Мне показалось, что он намерен взять известного телеведущего, по слухам, миллионера в заложники. Или что-то в этом роде. Но одной рукой Ерема небрежно и мощно смел звезду телеэкрана со своего пути, так что тот кубарем покатился под ноги охране. В другой руке красиво и хищно сверкнула сталь тяжелого, зазубренного с двух сторон абордажного тесака. То, что произошло потом, показалось мне невероятно бессмысленным, лишенным какой бы то ни было логики. Даже так сказать с визуальной точки зрения: все происходило среди нарядной публики, среди нежной и буйной цветовой гаммы под стать палитре экспрессионистов-абстракционистов и не имело ничего общего с примитивно-грубой уголовной реальностью, с изощренной эстетикой циничного кинематографа. Картина словно распалась на мутно-радужные пятна – желтые, розовые, голубые и зеленые, как будто я галлюцинировал в гриппозной горячке. Конечно, это была галлюцинация. Что-то приторно-слащавое, лилейное, почти кондитерское. Точь‑в‑точь, как конфетные декорации дегенеративных шоу любимого телеведущего, в апофеозе которых щедро разбрасываются ассигнации и с оглушительным звоном рассыпаются золотые червонцы… Но сходство было лишь внешнее. В этом шоу были заготовлены иные спецэффекты. Нельзя сказать, что служба безопасности замешкалась или растерялась. Просто все случилось в считанные мгновения. Громадный Ерема скакнул прямо на доктора. Локтем стиснул его голову у себя под мышкой. Охранники, как гепарды, мгновенно бросились к ним, чтобы отбить гражданское лицо у террориста. Но не успели они приблизится, как вооруженный злоумышленник вдруг отпустил жертву, а может быть, горбун оказался достаточно силен и вырвался сам. По крайнее мере эти двое уже двигались в противоположных направлениях. В следующее мгновение все увидели, что бандит держит двумя пальцами рельефные, как морские ракушки, уши. Да! Я прекрасно рассмотрел, что это были именно уши. Он держал их на отлете, словно что-то живое. Впрочем в тот момент они, конечно, и были еще живыми. Ерема непредсказуемыми зигзагами и прыжками нырнул в самую гущу толпы и, выставив вперед левое плечо, как опытный регбист, стал дерзко и успешно прорываться к выходу и уворачиваться от охранников. Между тем горбун, шатаясь, вслепую загребая руками, словно в игре в жмурки, брел неведомо куда. Публика в ужасе шарахалась в стороны, что создавало дополнительные сложности охране. Только теперь я увидел, что нежная экспрессионистская палитра меняет цветовую гамму, будто кто-то забрызгивал ее из мощного пульверизатора самой яркой и пронзительной алой краской – свежей кровью, которая так и сифонила струями из зияющих ран на месте отрезанных ушей. Потом доктор рухнул поперек все еще движущейся дорожки, и она потащила его дальше. Наконец транспортер замер. Догадались-таки его застопорить.

Если все это мне снилось, то я давно уже должен был проснуться. Но я не просыпался.

Я вскочил и бросился вон из кафетерия. На улице я успел застать финал инцидента. Несмотря на свой громадный рост и кажущуюся неповоротливость, Ерема оказался изворотлив и неуловим, как матерый волк. Охранники, заметно отставшие, не могли стрелять по причине большого скопления народа. Шлепая огромными ножищами прямо по лужам, Ерема легко оторвался от преследования и впрыгнул в открывшуюся дверцу приземистого спортивного автомобиля. Машина тут же рванула с места, понеслась по Дорогомиловской улице и, свернув за угол, исчезла в Городе. Я бросился в обратном направлении и попытался пройти на КПП, но там уже наглухо стояло оцепление. Впрочем, теперь уж и смотреть-то было собственно говоря не на что.

У меня было такое чувство, словно мне самому оттяпали уши. Да что уши! Откочерыжили всю голову и утащили под мышкой, как регбисты свой мяч.

Падал мельчайший снежок, над Городом по-прежнему висел прегустой туман.

Вдруг кто-то схватил меня за руку повыше локтя.

– Вы, кажется, забыли заплатить за кофе, уважаемый! – услышал я голос запыхавшегося официанта. – Один двойной, да с пенкой погуще! И еще лимонный ликер!

К нам подбежал еще один официант, постарше, товарищ первого. На подмогу, очевидно. Я тупо кивнул и двинулся обратно в кафетерий. По пути я вспомнил, что денег у меня нуль, а у доктора в долг я так и не успел взять. Я остановился, вытащил бумажник, в котором бережно хранил диплом, удостоверявший, что я являюсь почетным гражданином Москвы, извлек диплом и, развернув, молча сунул под нос официанту.

– Что?.. почетный гражданин… архитектор… Ну и что? – удивился тот. – Платить, значит, не надо?

Я снова кивнул.

– Ах, ты падла такая, – прошептал официант.

Он вырвал у меня из рук бумажник, а его товарищ схватил меня сзади за руки.

– Пусто, – пробормотал официант, покраснев почти до слез, как от обиды, – пусто! – повторил он, продемонстрировав раскрытый бумажник своему товарищу. Мне показалось, что он вот-вот двинет меня по физиономии.