Великий полдень. Роман

4

Я вышел из дома, свернул под высокую арку и оказался на набережной Москва-реки. До Москвы было рукой подать: немного пройти по набережной, перейти через мост, мимо гостиницы «Украина», обогнуть высотку, повернуть к набережной, пересечь небольшой парк, где на черных деревьях лежал рыхлый снег, – и вот я уже перед входом в контрольно-пропускной терминал.

На этот раз дорога показалась ужасно длинной. Я хлюпал по мокрому снегу, мне все мерещилась дребедень… Эх, был бы у меня в Москве свой маленький офис, я бы безвылазно сидел там и был избавлен от подобных мерзостей! Я вдруг оглянулся и поймал себя на мысли, что испытываю страх. Мне представилось, что рядом вдруг затормозит автомобиль, из него выскочит страшный Ерема и набросится на меня.

С ужасным чувством я проходил через КПП. Здесь все шло своим обычным порядком. Ползли дорожки, вертелись никелированные вертушки турникетов. Словно вчера ничего и не случилось. Такие же приветливые, бодрые лица охранников, шуточки дежурного офицера, физиономии обывателей, глазеющих на нас из кафетерия. Между тем таких громил, как бандит Ерема, в толпе, текущей в Москву, было сколько угодно. По крайней мере в равной пропорции со знаменитостями и бизнесменами. Но если бы я в эту минуту снова увидел именно его, ужасного Ерему, то, наверное, не очень удивился, хотя и теперь не знал, что делать и как реагировать… Подобные гнусные, совершенно не свойственные мне мысли, указывали на то, что я был выбит из колеи. Только снова оказавшись в Москве, ощутив на себе ее благотворное воздействие, я немного перевел дыхание и направился прямиком в Центральный Сектор. По пути я на всякий случай заглянул в храм, где служил о. Алексей, торопливо перекрестился на икону Спасителя. На этот раз изумрудноглазой шатенки в храме не оказалось. С чего это я взял, что она должна бывать там ежедневно? Зато о. Алексей, направляясь к алтарю, бросил на меня одобрительный взгляд: молодец, приобщаешься! Я сунул прислуживающей в храме старухе записочку с поминанием доктора и быстренько зажег и поставил за упокой его души тонкую свечку. Кажется, я сделал все правильно. Впрочем, не знаю. Может, и поспешил, учитывая, что сколько-то там дней душа доктора должна летать где-то поблизости, а упокоиться чуть позже. Не скажу, что у меня камень с души свалился, но все-таки немножко полегчало.

Через пять минут, пройдя насквозь нижний музейно-археологический этаж, пройдя по древнему белокаменному мостику, я оказался во владениях Папы.

Предприятие, Концерн, Контора, Корпорация, Группа, Объединение, Компания – как только не называли Папину фирму. Мудреные названия лишь вводили в заблуждение. Никаких групп, никаких компаний. Сугубо частная собственность. Фирма она и есть Фирма, а Папа, насколько я понимал, всегда был ее единоличным и полновластным хозяином. Наподобие абсолютного монарха в своем государстве.

Главная резиденция Фирмы занимала в Москве едва ли не гектар. Конгломерат сообщающихся зданий от последних этажей до подвалов, целиком занимала она, Фирма. Никакие египетские пирамиды и сфинксы вместе взятые не могли сравниться с ее резиденцией по размаху и изощренной планировке. Злые языки критиков утверждали, что даже великие и безумные гигантоманы—зодчие прошлых эпох, вроде Корбюзье и Щукина, переворачивались в гробах, когда мой проект был одобрен и принят к реализации. Уже в самом предварительном варианте проекта Москвы я должен был в первую очередь продумать (учитывая, разумеется, пожелания основного заказчика, то есть Папы), как наилучшим, самым эффектным и выигрышным образом разместить в ней Фирму, – и, в частности, ее главный офис. В дальнейшем сводная бригада архитекторов, которую засадили за рабочие чертежи, желая угодить Папе в проект немало несуразностей. Видя это, но не имея никакой возможности противодействовать или хотя бы протестовать, одно время я даже подумывал, а не застрелиться ли мне. Но, слава Богу, пробовать не стал.

Теперь я всякий раз переступал порог Фирмы с таким чувством, словно должен был попасть в сказочное Зазеркалье, хотя мог чувствовать себя как дома. Сотрудники внутренней службы безопасности знали меня в лицо, мне не возбранялось бродить по любым закоулкам. Никаких пропусков, пластиковых карточек, удостоверений личности не требовалось. Я находился на положении члена Папиной семьи. Пожалуй, меня считали за блаженного или юродивого, что-то вроде этого. Меня это нисколько не обижало. В конце концов ведь я, а не кто-нибудь, был творцом всего этого великолепия. Понимали они это или нет. Пусть, в конце концов, считают кем угодно – кошкой, собакой, которая прижилась и на которую не обращают внимания, местным привидением. Я мог на ночь устроиться где-нибудь в уголочке на кушетке, никто бы и слова не сказал. Я утешал себя мыслью, что, вполне возможно, именно поэтому Папа считал, что я могу обойтись без персональных апартаментов. Мол, я и так на Фирме, как дома. Единственное место на Фирме, куда требовалось специальное разрешение, был, конечно, личный офис Папы, у дверей которого дежурило трое дюжих охранников с такими громадными воронеными наганами в кобурах, каких я, кажется, никогда не видывал.

Я взглянул на часы. Было ровно двенадцать. В приемной две длинноногие девчонки-секретарши, опершись локотками о стол и отставив кругленькие попки, едва прикрытые мини-юбками, склонились над факсом. Ровесницы Майи, а то и моложе. Они менялись так часто, что я никак не успевал запомнить их имен. Завидев меня, они приветливо чирикнули и шевельнули попками.

– Желаете кофе?

– Не откажусь, – кивнул я, с размаху плюхаясь на мягкий диван. – Еще совещаются?

Одна из девушек наклонилась к внутренней связи и, нажав кнопку, что-то сказала.

Мне подали кофе с долькой лимона на блюдечке и парочкой крекеров. Не успел я сделать двух глотков, как из Папиного кабинета стали расходиться руководящие сотрудники. Большинство из них были мне хорошо знакомы еще по «до-Московскому» периоду. Всякий паз после Папиных совещаний у некоторых до того непредсказуемо менялись физиономии – перекашивались, серели, бледнели, покрывались испариной и лилово-багровыми пятнами, что я даже не всех мог сразу узнать и успеть раскланяться. Я на всякий случай предупредительно улыбался, но потом, сообразив, что улыбки здесь, может быть, неуместны, принялся бесцельно поглядывать по сторонам. К счастью, довольно скоро все разбежались по своим делам.

– Ну, что там Папа? – поинтересовался я у секретарш. – Можно к нему?

Одна из девушек снова наклонилась к внутренней связи и чирикнула:

– К вам Архитектор, Папа.

Мне даже было приятно, что «в народе» меня называют Архитектором. Это по крайней мере звучало куда приличнее, чем «Папа».

– Проходите, пожалуйста…

Я залпом допил кофе и, на ходу дожевывая кусочек крекера, открыл тяжелую дубовую дверь, вошел в крошечный сумрачный тамбур, освещавшийся тусклым серебристым огоньком. Прежде чем открыть вторую дверь, я невольно помедлил.

Любой человек, впервые входящий в Папин кабинет, даже если был предварительно наслышан о том, что здесь увидит, все-таки испытывал легкий шок. Переступив через порог, посетитель замирал, ему хотелось протереть глаза. То, куда он попадал, вряд ли можно было назвать кабинетом. То есть вообще как бы и не помещение. Эффект был необычайным. Вы словно оказывались в волшебной сказке, – точнее, в объятиях благодатной природы. Перед вами голубело и плескалось самое настоящее лесное озеро. Чистый воздух, лесные ароматы, нежный ветерок. Как будто вы переступили порог четвертого измерения.

Я и сам до сих пор испытывал нечто подобное. Во всяком случае, бессознательно верил в реальность интерьера зала, сравнимого по своим размерам разве что с большой спортивной ареной. Впрочем, тут не было никакой преднамеренно устроенной фантасмагории. При всем своем сугубом практицизме, Папа был в своем роде изрядный оригинал.

Даже я не разбирался в тонкостях деталей и технических ухищрениях, при помощи которых удалось достичь эффекта подобной натуральности. Во всяком случае озерцо действительно было настоящее, хотя и рукотворное. Лес по берегам, а также небо над головой являлись безусловно иллюзорными, созданными при помощи хитроумной системы зеркал, голографических панно и специальной подсветки, которая прекрасно имитировала вечернюю или утреннюю зорьку, ясный летний полдень или осенний вечер. В зависимости от времени года и суток поверхность озера то сверкала жаркими летними бликами, то по воде стелился туман, а то озеро покрывалась тонким, ломким ледком. Солнце и луна сменяли друг друга как положено. Ели, сосны, ивы на берегу, как и сам песчаный бережок с осокой и камышами, были, впрочем, натуральными… Впрочем, поручиться не могу. Чириканье пташек, стрекот цикад и кузнечиков, свист стрекоз, шелест листвы – все это по мере надобности. Мне лично всегда хотелось подплыть поближе к растительности, сорвать торчащую из воды камышинку или поковырять ногтем чешуйчатую кору плакучей ивы – убедиться в их реальности. Тем более что лодка стояла пришвартованная тут же у берега. Просто как-то случая не представлялось. Но мне было доподлинно известно, что вода здесь чистая, как в озере Байкал. Она круглосуточно прокачивалась сквозь особые серебряные фильтры и ионизировалась. Ее можно было пить, не то что купаться. Но лично мне, повторяю, случая не представлялось.

Папа использовал это помещение исключительно в деловых целях, а развлекаться предпочитал в других местах. Таких заповедных искусственных озер на территории Москвы было несколько. В том числе с условиями, специально приспособленными для развлечений. Пусть до абсурда экстравагантный, но здесь, тем не менее, действительно размещался служебный кабинет Папы.

Непосредственно от порога и далее были проложены добротные деревянные мостки, которые тянулись аж до самой середины озера, а посередине озера был небольшой островок. Аккуратно подстриженные трава и кусты. На островке – выстроен небольшой бревенчатый домик из трех комнат, по виду деревенский, в котором однако имелись ультрасовременные приспособления, обеспечивающие все условия для работы и всякий мыслимый комфорт. В этой избушке, собственно, и располагался кабинет Папы. С модной, но строгой офисной мебелью, со средствами связи и, конечно, с объемистым сейфом. Кстати, сейф имелся и во всех прошлых служебных кабинетах Папы. Это я хорошо помнил, ведь кое-что из этих сейфов перепадало и мне. Папа не то чтобы любил, но считал удобным, надежным и, видимо, вдохновляющим, чтобы живые деньги проходили непосредственно через его руки. Он их никак не презирал. Даже при изрядном штате кассиров, бухгалтеров, всевозможных кредитных карточках и прочих безналичных ухищрениях, он суеверно утверждал, что наличность дает ощущение непосредственного дела и стимулирует определенный душевный тонус.

Дом на озере был для Папы, конечно, своего рода символом. Хотя сам он этого, пожалуй, мог и не осознавать. Учитывая принцип, по которому Папа формировал окружающий мир, даже в мелочах, у него явно прослеживались стремление и склонность обособиться и изолироваться. Покойный доктор не был психиатром, но весьма точно подмечал подобные особенности его характера. Не думаю, что эти черты свидетельствовали о каком-то особом, патологичном строе Папиной души. В конце концов я тоже всегда стремился создать собственный и, в какой-то мере, замкнутый мир: взять хоть саму идею Москвы. Другое дело – антураж. Именно по распоряжению Папы наша московская домовая церковь приобрела вид почти сельского храма. В Деревне Папа отделал особняк с вызывающим морским шиком, наводящим на мысль о «Титанике», а свой персональный флигель превратил в картинный охотничий домик, набитый фальшивыми трофеями. Не говоря уж об уединенном семейном кладбище, устроенном с такой тщательностью и основательностью.

У Папы, надо отдать ему должное, всегда присутствовала своего рода зародышевая эстетика –  явная тяга к природе и провинции, к идиллии и гармонии. И свой фантастический служебный кабинет, запрятанный в недрах московской резиденции Фирмы и исполненный в виде домика на озере, Папа, по-видимому, стилизовал в соответствии с конкретными детскими воспоминаниями и грезами о малой Родине. Кстати, на противоположном берегу искусственного водоема за плакучими ивами как бы на дальнем пригорке, виднелась небольшая пасека с рядами темных аккуратных ульев…

Таким образом налицо был, с одной стороны, вселенский размах, а с другой, стремление придать всему царственную скромность. Не банальная блажь какого-нибудь толстосума. Почти аскетизм. Избушка на озере – своего рода домик царя Петра. Не хватало лишь самодельного токарного станка и микроскопа. Впрочем, учитывая, что Папа не считал для себя зазорным просиживать часами за персональным компьютером, отслеживая мельчайшие коммерческие операции, а также, в отдельных случаях, самолично отсчитывать пачки червонцев, извлеченные из кабинетного сейфа, – словом, учитывая все это, можно сказать, что он в своем деле тоже совмещал в одном лице должности простого матроса, шкипера и адмирала. Приближенные и подчиненные обязаны были это чувствовать и ценить.

Я прикрыл за собой дверь и сделал несколько шагов по мосткам в направлении острова. Сегодня здесь было прелестное «летнее» утро. Никакого сырого зимнего тумана как снаружи. Ветерок гнал по голубой поверхности озера легкую рябь. Лесное озеро словно светилось изнутри.  На несколько мгновений я совершенно забыл обо всех треволнениях и с удовольствием созерцал чудесную картину.

В озере плавали уточки. Серые уточки и пестрые, с синевато-жемчужным отливом селезни. Я вздохнул полной грудью. Было тихо, благодатно. Папа вышел на мостки и кормил белой булкой уточек и селезней. Уж они-то вне всяких сомнений были абсолютно натуральными и живыми. Тут не использовались никакие голограммы, чучела или обманные зеркала. На ночь смотритель заманивал их в клетку, а рано по утру выпускал в озеро.

Папа кормил уток. Это было, конечно, очень элегантное занятие. Рядом стояла Альга. Еще издали Папа помахал мне рукой.

– Привет, Серж!

К сожалению, громкий голос сразу разрушил иллюзию открытого пространства. Звук чуть-чуть резонировал обнаруживая замкнутость помещения, – хотя и очень большого помещения. То, что в первый момент казалось свободным природным ландшафтом, сразу приобрело свойство шикарных декораций, подобных тем, что с размахом устанавливались в грандиозных балетных или оперных постановках. Впрочем, в этом тоже была своя прелесть. Декорации были выполнены с необычайным изяществом, и сами по себе представляли предмет любования и искусства.

Папа выглядел счастливым и веселым. На его щеках играл прямо-таки юношеский румянец. Что-то не похоже было, что последнее покушение его морально подкосило.

– Что, – усмехнулся он, – прибежал? Испугался?

Он отломил кусок булки и протянул мне. Я механически стал отщипывать крошки и бросать уткам. До меня как-то не доходил смысл его слов. Я невольно присматривался к нему и к Альге, которая тоже кормила уточек и селезней, однако не мог вывести из своих наблюдений никакого определенного вывода: продвинулись их отношения или нет, и в какой-то степени. Странно, что эти мысли лезли мне в голову вперемешку с тяжелыми мыслями о гибели нашего горбатого доктора.

– Что произошло? – напрямик спросил я Папу. – Почему?

– Что почему? – хмыкнул Папа.

Может быть, он и правда не понимал, что я имею в виду.

– Как случилось, что его убили? Нашего доктора…

– А‑а… Так ведь ты, кажется, сам при этом присутствовал. Что же ты спрашиваешь?

– Да, я все видел, – подтвердил я, и при одном воспоминании об этом меня слегка замутило. – И я не понимаю, как это могло случится!

– Ну, – сказал Папа, – наверное, не просто так, а в силу определенных причин… Согласись, на несчастный случай это не похоже.

– Нет, я о другом, – настаивал я, – как такое вообще могло случится?

– Вот случилось же. Видно, раз на раз не приходится, – Папа произнес это таким тоном, словно ему до смерти скучно обсуждать этот предмет. – У каждого из нас могут возникнуть подобные проблемы. У меня. У тебя…