Великий полдень. Роман

Сани двигались в строгом порядке, однако дистанцию удавалось выдерживать не всегда. В излучинах реки сани заносило, расстояние между ними то сокращалось, то увеличивалось, и это вызывало у пассажиров ощущение гонки, возбуждало горячий азарт, а стало быть, новые всплески эмоций.

Само самой, детвора еще больше раззадорилась. Их сани шли впереди, и, когда мы немного отставали, ребята восторженно вопили и показывали нам «носы». Когда же расстояние сокращалось, они начинали швырять в нас конфетами и покрикивали на своего возницу, чтобы тот поскорее погонял.

Дядя Володя не только не урезонивал детвору, но резвился пуще своих подопечных. Он едва ли не по пояс перегибался через борт, гримасничал, размахивал руками. На нем была теплая меховая шапка-кепка с наушниками. Порыв ветра сорвал ее и понес прямо под копыта летящих следом коней, но он только рассмеялся, встряхивая своими довольно длинными, хотя и реденькими русыми волосами и, словно прощаясь с любимой кепкой, послал ей воздушный поцелуй. Это вызвало дружный детский смех. Слава Богу, наши сорванцы не последовали его примеру, не стали швырять в ночь и свои шапки.

После очередного виража наши сани стали быстро настигать детей. От скорости даже дух захватывало. От разгоряченных коней валил пар. Дробно ударяли по льду подковы с насечкой, с грив, с упряжи отскакивали намерзшие на морозе от влажного дыхания лошадей гребенчатые сосульки, наподобие затейливого стеклянного литья, и, шлепаясь об лед, разбивались вдребезги. Острые стальные полозья со скрежетом резали во льду глубокие борозды, отбрасывая в обе стороны сверкающую ледяную пыль. Лучи прожекторами с вертолетов сопровождения, метались вдоль реки, раскраивая ночное пространство.

Сани приближались к большому черному железнодорожному мосту. По обеим сторонам реки, замерли в ожидании два скорых поезда. В ночи сияли рубиновые огоньки светофоров. Уютно светились окна вагонов. Движение было перекрыто до тех пор, пока кортеж не проследует под мостом.

Едва сани с детьми скользнули в тень под мост, как из саней вдруг выпал дядя Володя. Он вывалился нелепо, словно вытолкнутый из гнезда птенец-переросток, и, со всего маху ударившись спиной об лед, покатился прямо под копыта наших лошадей. Майя и Альга завизжали, я бросился внутрь салона и принялся что было мочи колотить по ударопрочной прозрачной перегородке. В тот момент я не сообразил, что возница не станет тормозить и останавливаться: ему это было категорически запрещено по всем инструкциям, дабы не нарушать порядок движения, не создавать опасных заторов. От неожиданности он все-таки натянул вожжи, кони захрипели, встали на дыбы, сани повело юзом. Правда, в следующее мгновение возница уже яростно щелкал вожжами, и кони поднатужились, чтобы снова рвануться вперед. Чтобы избежать столкновения, сани, идущие следом, приняли вправо, и дядя Володя, успевший кое-как подняться, но едва держащийся на ногах, непременно угодил бы под копыта или был искромсан полозьями. В эту критическую секунду, пока сани преодолевали инерцию, я успел распахнуть дверцу и, схватив дядю Володю за плечи, втащил его внутрь.

Мы оба тяжело дышали, словно после спортивного кросса. Дядя Володя улыбнулся, как нашкодивший ребенок. Из носа у его ползли тонкие кровяные змейки.

– А ловко я вывернулся, Серж, а? – еле слышно выговорил он, глядя на меня своими медленными голубыми глазами.

Я усадил его на сиденье, но он тут же повалился набок. Мы увидели, что в обмороке. Альга недоверчиво усмехнулась, но в глазах у нее стоял испуг. Майя взяла бумажную салфетку и стала промокать кровь. Дядя Володя открыл глаза и снова улыбнулся.

– В тебе ужасно сильно материнское начало, Майя, – сказал он.

– Дурак, – сердито отозвалась Майя и выбросила салфетку.

Кровь уже остановилась.

– Руки-ноги целы, Володенька? – спросил я. – Не тошнит?

Он ощупал себя и, покачав головой, признался:

– Такое чувство, будто все еще лечу вниз головой. Прямо акробат какой-то.

Мелодично, нетерпеливо запиликал телефон.

– Что там у вас за самодеятельность? – послышался недовольный голос Папы.

Пожав плечами, я передал трубку дяде Володе.

– Объясняйся, акробат!

– Это я, Папа, – торопливо заговорил он. – Все хорошо, все отлично!.. Нет-нет, я сам во всем виноват. Как говорится, сорок лет, а ума нет…

– Вот именно, – кивнула Майя.

Дядя Володя засмеялся.

– Но здесь тоже очень приятная компания… – начал он, но сразу умолк и опустил руку с трубкой. Должно быть Папа отключился на середине фразы.

– Ну вот, – огорченно вздохнул дядя Володя, обводя нас взглядом, – теперь, наверное, останусь без подарка.

Он все еще был бледен. Майя подсела к нему и ласково погладила по волосам. Она любила этого чудака, хотя и в ее обращении с ним сквозила бесцеремонная насмешливость. Да его и невозможно было воспринимать серьезно.

Я снова постучал кулаком по перегородке и многозначительно подмигнул вознице. Тот понятливо кивнул, достал из кармана плоскую никелированную фляжку с золоченым орлом на боку и сунул мне ее в окошко.

– Вот спасибо, – благодарно закивал дядя Володя. – Спасибо, спасибо Серж! – Но, прежде чем отпить, он любезно предложил фляжку девушкам. Альга поморщилась и отвернулась, а Майя, задорно улыбнувшись, взяла фляжку и сделала большой глоток. Потом подтолкнула локтем Альгу. Альга сдалась и, сделав глоток, протянула фляжку мне. Я машинально втянул из горлышка запах коньяка и, отхлебнув, передал эстафету дяде Володе. Тот сделал несколько медленных глотков, обвел нас умиротворенным взглядом и повторил:

– Спасибо, дорогие, спасибо вам, ребятки!

Я возвратил фляжку вознице и, поблагодарив, жестом дал понять, что, мол, за нами не пропадет. Симпатичный парень лишь махнул рукой.

– Как же это тебя угораздило, Володенька?

– Да вот хотел спрыгнуть, поискать шапку, – отшутился он с неловкой улыбкой.

Некоторое время мы ехали молча. Кортеж снизил скорость, свернул с ледяной дороги, которой служила река, и двигался по заснеженному шоссе. Теперь сани пошли мягче, плавнее. Вокруг простиралось синеватое пустое поле, а впереди чернел высокий и еловый лес. В мутном морозном небе сверкал лунный серпик. Через пять минут мы въехали в этот лес и понеслись между двумя стенами черных елей, словно в гигантском коридоре, наполненном позвякиванием бубенчиков.

Это была надежно охраняемая территория природного заказника, где на берегу Москва-реки располагался коттеджный поселок – что-то вроде королевства московской элиты. По соседству находилась загородная правительственная резиденция. Место здесь было живописнейшее – как будто ожившая панорама, составленная из пейзажей передвижников.

– Скоро Новый год, а мы еще не проводили старый, – сказал дядя Володя.

– Ах, только бы успеть до двенадцати! – забеспокоилась Майя. – Я хочу загадать желание.

– И я хочу, – сказал я.

– У вас-то, Серж, какие могут быть желания? – покосившись на меня, недоверчиво усмехнулась Альга.

– А почему бы и нет? – простодушно удивился я.

Она неопределенно пожала плечами. Кажется, я понял, что она имела в виду. В каком-то смысле, наверное, она была права: мне и правда нечего было желать. Можно сказать, по большому счету я уже всего достиг. Я и сам так чувствовал.

– Ну и о чем же вы мечтаете? – поинтересовалась Альга.

– Разве можно сказать? – улыбнулся я, – Тогда ведь не сбудется. Это каждый ребенок знает.

– Правильно! – подтвердила Майя.

– А, кстати, вы знаете, о чем мечтает наша детвора? – вдруг спросил дядя Володя.

– О чем? – заинтересовался я. – Тебе что, известны их мечты?

– Скорее, это не мечты, – поправился дядя Володя, – а что-то вроде планов на будущее… Они только что это обсуждали.

– Господи, о чем могут мечтать дети… – пожала плечами Майя.

– Наверняка какая-нибудь чепуха, – отмахнулась Альга.

– А вот и нет, Альга! – обиженно возразил дядя Володя. – У них очень, очень серьезные планы. Поверь мне. И чтобы ты знала, между прочим эти планы и тебя касаются непосредственно. И вообще, каждого из вас, – загадочно прибавил он.

– Касаются нас? Как это? – удивились мы.

– А так, – сказал дядя Володя. – Дети ведь уже успели всех вас между собой поделить.

– Это еще что такое? Что значит – поделить? – чуть прищурила свои изумрудные глаза Альга.

– Ну как же, как ты не понимаешь, Альга. Они поделили вас, кто кому достанется. Даже не в том смысле, чтобы жениться, а вообще…

– Конкретнее! – нетерпеливо прервала Альга.

– А это уже действительно секрет, – заявил дядя Володя.

– Ну вот, опять глупости, – сказала Альга. – Так я и думала.

– Знаешь что, Володенька, – вмешалась Майя, – мы только что спасли тебя от верной гибели, поэтому у тебя от нас не может быть никаких секретов. Сейчас же рассказывай!

– Ничего вы меня не спасли, – возразил он. – Я сам в сани прыгнул. Я очень ловкий.

– Конечно, ты очень ловкий, Володенька, – сказала Майя, начиная сердиться. – Только ты нам все-таки расскажи, что там детвора задумала. Мы не проболтаемся.

– Ладно, – покладисто согласился он, – только хорошо пообещайте!

Альга снова передернула плечами и отвернулась к окну.

– Конечно, мы никому не расскажем, – ответила за всех нас Майя.

– Так вот, – сказал дядя Володя и, выдержав долгую паузу,– когда зашел об этом разговор, то есть кто кого предпочитает, Косточке, как самому главному, конечно принадлежало право выбирать первому. Он заявил, что возьмет себе ее – Альгу.

– Подумать только, – засмеялась Майя, – какой разборчивый мальчик!

– Очень смешно, – усмехнулась Альга.

– А что ты думаешь, Альга, еще неизвестно, как все сложится, – улыбнулся я, – дети растут так быстро…

Девушка промолчала.

– А вот твой Александр, Серж, выбрал Майю, – сообщил дядя Володя.

– Меня? – воскликнула Майя. – Надо же!

– Гм-м, странно… – удивился я и задумался. – То есть я хочу сказать, было бы гораздо логичнее, если бы он выбрал, например, Зизи. Они как раз почти ровесники. Ну а Зизи, она-то, я думаю, выбрала моего Александра? – пробормотал я.

– А вот и нет, – сказал дядя Володя. – Зизи твердо выбрала тебя, Серж. Ты же у нас теперь почетный гражданин!

– Ай да маленькая Зизи! – снова засмеялась Майя. – Я бы тоже тебя выбрала, Серж!

– И я, – снова усмехнулась Альга.

– Ого, почетный гражданин пользуется успехом, – заметил дядя Володя.

– Разве мы его с тобой не поделим, Альга? – еще больше развеселилась Майя.

– Как же ты предлагаешь его делить?

– Не знаю, может, тело отдельно, душу отдельно?

– Или того и другого понемножку?

– Вот бессовестные! – стал урезонивать девушек дядя Володя. – Что за шутки такие! Наш почетный гражданин – все же женатый человек и семьянин примерный.

– Да, это серьезный недостаток, – согласилась Майя. – Значит придется заняться тобой, Володенька!

– Покорно благодарю! Чтобы Папа меня прибил? Нет уж, девушки, лучше, как говорится, рубите сук по себе.

– Почему? Папа к тебе прекрасно относится, – смеясь, возразила Майя. – Даже ни разу не обозвал тупым. Наоборот, говорит, наш чудак – смышленый.

– Давай, Володенька, не теряйся! – поддержал я.

– Ну что ж, – серьезно кивнул дядя Володя, – я подумаю…

– Вот наглец, он еще думать будет! – тут же возмутилась Майя и, схватив его за плечи, принялась тормошить. – Да ты должен был захрюкать от счастья!.. Надо его хорошенько проучить! – заявила она, нахмурив брови, но не выдержала и рассмеялась. – Отодрать за уши!

– Оттаскать за кудряшки! – добавила Альга, присоединяясь к подруге.

Дядя Володя жалобно застонал. Я попытался вступиться за него, и тогда девушки набросились на меня. В пылу борьбы кто-то нечаянно толкнул дверь распахнулась, и мы кучей-малой вывалились из саней прямо в глубокий сугроб. К счастью, кортеж уже успел разделиться и разъехаться по семейным вотчинам. Несколько саней, в том числе Папины сани и те, в которых приехали мы, как раз остановились перед стилизованным помещичьим особняком. В ночи особняк выглядел сверкающим сказочным дворцом с колоннами, открытым балконом и флигелями. Перед парадным крыльцом красовалась славная новогодняя елка, богато украшенная золотыми яблоками и орехами.

Я выбрался из сугроба, помог подняться девушкам и охающему дяде Володе, отряхнулся от снега и перевел дух. На душе у меня сделалось так хорошо, что я инстинктивно огляделся: не привлекаю ли я к себе внимания… Нет, никто ничего не заметил. Видно, дразнящее и упоительное чувство было запрятано достаточно глубоко. Я уж и припомнить не мог, когда меня в последний раз пронзала влюбленность. Да что там: именно любовь!

– Ой, холодно! Холодно! – взвизгнули девушки.

Еще бы! Они были в одних туфельках, и даже длинные пышные шубки, в которые они зябко кутались, не спасали от такого мороза.

– Скорее бежим в дом! – крикнул я и, подхватив девушек под руки, потащил к  ярко освещенному крыльцу.

Дядя Володя заковылял следом. Несмотря на то, что до дома было каких-нибудь полсотни метров, а снежная дорожка вдоль аллеи, по которой мы бежали, была утрамбована так крепко, словно была покрыта асфальтом, мне показалось, что мы преодолеваем безвоздушное космическое пространство, где царит абсолютный холод, а невесомость делает наши движения неуклюжими и плавными, как на лунном плато или в замедленной съемке. Кони трясли заиндевевшими гривами. Их мощные бока, наподобие чешуи, были покрыты блестящими ледяными корками. Гривы бряцали, звенели, словно хрустальные нити. Родственники, дети и гости высаживались из саней и спешили к дверям. До Нового года оставалось всего ничего.

Едва все расселись за столом, чуть подзакусили, отогрелись с мороза несколькими рюмками водки, как долговязые напольные часы в простенке между двумя громадными окнами, выходящими на заснеженную реку, начали звучно и с оттягом бить: «бом-м, бом-м…» Сияние многоярусной люстры над праздничным столом постепенно угасало. Скоро в комнате сделалось совсем темно, и за окном уже в полной красе засверкала огнями новогодняя елка. Все, включая детей, тут же поднялись со своих мест и, блестя глазами, озабоченно переглядывались, – словно старались уловить движение времени и не пропустить момент, когда нужно будет загадать заветное желание.

Я рассеянно считал монотонные удары, которые отбивали часы, и только между седьмым и восьмым ударом спохватился, что ведь так еще ничего не загадал. Сердце тревожно сжалось. Вообще-то, я не был суеверным и понимал, что, если загадать желание, нет никакой гарантии, что оно сбудется, но, с другой стороны, также понимал, что если желание не загадывать, то оно и подавно не сбудется… В оставшиеся мгновения я судорожно перебирал в памяти варианты желаний и даже слегка запаниковал. Впрочем, как раз к последнему удару сокровенное желание все-таки удалось сформулировать. В следующий миг из маленькой дверцы, расположенной над циферблатом часов, выскочил механический петрушка в красном колпаке с золотыми бубенчиками и, едко расхохотавшись, снова исчез, а дверца захлопнулась.

– Ура! – дружно закричали мы и принялись целоваться и звенеть хрустальными бокалами.

Народу собралось не так уж много. Во всяком случае ощутимо меньше, чем собиралось еще несколько лет назад. Иных, как говорится, уж не было, а те далече.

Когда-то Папа отличался редкостной общительностью и особенно ценил мужское товарищество. В студенческие времена у него была уйма друзей. Именно этим его качеством была покорена Мама, которая была одержима неуемной страстью заботиться обо всех и каждом, несмотря на то, что к тому времени у нее подрастала дочка, а мужа все еще не имелось. Тем не менее, ее энергии хватало на всех. Энергия эта перехлестывала через край. Тогда-то Мама и повстречала Папу и сразу почувствовала, что рядом с этим мужчиной сможет пригреть под распростертыми крылами целый мир. Такая уж у нее была натура.

Вообще-то, как это ни удивительно сейчас сознавать, первоначально Мама была моей женщиной. Тогда она, естественно, была еще не Мамой, а пышной естественной блондинкой, которую я попеременно называл то Ланью, то Львицей, и между нами намечался по-настоящему глубокий любовный роман. До откровенного интима не доходило, но соответствующий накал чувств присутствовал.

На первый взгляд, я вполне подходил ей в качестве объекта всесторонней заботы. Я нуждался в присмотре и пригляде, поскольку пребывал в весьма запущенном состоянии. Я был молодым инженером-строителем со своими оригинальными архитектурными идеями, никому, конечно, не нужными. Вот уже несколько лет я болтался без постоянной работы на родительском иждивении, кое-как перебивался случайными заказами, а значит, изрядно пообносился, скатился к крайней безалаберности. Следовательно, появление Лани-Львицы в моей жизни было как нельзя кстати.

Мы познакомились на каком-то вернисаже, и она привычно взялась за дело: разрешила являться к ней по-дружески, в любое время дня и ночи – перевести дух, излить душу, просто толком поесть. Она была женщиной мудрой и понимала, что успех не приходит к мужчинам, которые по неделям не бреются, ходят в драных джинсах, общаются, главным образом, с себе подобными «гениями», а «работать» предпочитают, лежа на диване. В самый короткий срок, на радость моим родителям, она привела меня в божеский вид, так сказать, окультурила и, вытянув из интеллектуального подполья, ненавязчиво подталкивала к новым, полезным знакомствам и осмысленной деятельности. А ведь она не была мне даже невестой. Одно мешало чрезвычайно: я был творческой натурой, самом нехорошем смысле этого слова. Меня не просто тянуло вести жизнь одинокого волка. Во мне укоренилась гордыня особого рода. Если бы я считал себя выше других, всячески пытался самоутвердиться среди коллег! Это было бы вполне нормальным и даже полезным для карьеры. Но в том-то и дело, что я признавал лишь свой собственный суд и, чувствуя в себе силы сотворить нечто эпохальное, упивался тем, что стремится в заоблачные высоты, ведомые лишь мне одному.

Откуда у меня, мечтателя, ничем не проявившего себя в институте, взялась эта уверенность? Более того, мне хотелось, чтобы женщина, которая будет рядом, непременно прониклась моими идеями так же, как я сам. Я требовал абсолютного понимания величия моих туманных замыслов, почти сиамской срощенности. Пожалуй, это уже граничило с бредом. На самом деле мне была нужна просто надежная и заботливая женщина, которая способствовала бы планомерной, без витания в облаках, работе и здоровой, без загибов самореализации. Меня, однако, безудержно тянуло в шизофреническую тьму чистого творчества. Я хотел существовать как свободный художник. Впрочем, и в этом случае Лань-Львица нашла бы способ вывести меня в люди и не возражала против предельно «свободных» отношений. Кем бы я себя не воображал – одиноким ли волком, гордым ли леопардом, бездомной ли чайкой или горным козлом…  Но при всех своих достоинствах, она была женщиной с ребенком, то есть одинокой матерью. Это, конечно, не Бог весть какой недостаток, да и вообще никакой не недостаток, однако в тот момент мне казалась невероятной сама мысль, что я, одинокий волк, вдруг так сразу заживу семейной жизнью, да еще с не родной дочерью.

Девочке Майе исполнилось к тому времени шесть лет. Она была премилой жизнерадостной белобрысой куколкой и по секрету сообщила мне, что я ей очень нравлюсь и, если женюсь на маме, она с удовольствием будет называть меня «папочкой».

Признаюсь, я тогда не то чтобы испугался, но как-то ужасно, самым позорным образом оробел. Казалось, что если я не дозрею до этого ответственного решения самостоятельно, если не обдумаю все постепенно, досконально, то попросту потеряю себя как личность и как мужчина. Чего стоило бы например, переварить историю о первой любви Лани-Львицы! Да у меня язык не поворачивался расспросить ее о том, как это ее угораздило родить в восемнадцать лет, а сама она не предлагала никаких объяснений. Возможно никакой любви у нее вообще не было. Просто по молодости лет и от широты души она слишком близко принимала к сердцу муки юношеской гиперсексуальности, которой страдали знакомые мальчики и как могла пыталась помочь со всей щедростью своего необыкновенного сердца. В результате забеременела, несмотря на все ухищрения контрацепции. Прояснить вопрос об отцовстве в данном случае не представлялось возможным. Словом, я не торопился с предложением руки и сердца, а она, похоже, была готова ждать пока я, наконец, дозрею. Я и после не сомневался, что, пройди еще месяц-другой, я бы точно «дозрел» и женился, как говорится, находясь при полной памяти и в здравом рассудке, но, как видно, в Книге судеб имелась на этот счет другая запись. Возник он – Папа… Возник он, надо заметить, не ниоткуда и не вдруг. Самостоятельный молодой человек, с румянцем во всю щеку, родственник моей двоюродной тетки (или что-то вроде того), он прибыл в Москву из глубинки на учебу еще до моего знакомства с очаровательной и любвеобильной Ланью-Львицей. Я, естественно, должен был на первых порах сориентировать провинциала-родственника в столице.

Между нами было пять лет разницы. Отслуживший в армии, не то в ВМФ, не то в ВДВ, молодой человек оказался вполне зрелой и сильной личностью, и мы сделались добрыми приятелями. Одно время даже вместе гусарствовали… Затем я с головой погрузился в свои идеи, и несколько лет мы практически не встречались. Известия о его успехах доходили до меня, главным образом, через родственников. Это и понятно, учитывая его феноменальную занятость.

Чем он, кстати, был занят? Еще в институте способный студент обнаружил интерес к особого рода делам, которые стали именоваться крайне невразумительным, почти неприличным словом «бизнес». В случае с Папой, к слову бизнес следовало бы присовокупить еще и эпитет «серьезный». Но, строго говоря, никакой это был не бизнес, а скорее, налаживание всевозможных профессиональных и человеческих связей, поскольку денег как таковых, видимых денег, студент-дипломник еще не зарабатывал, хотя, конечно, уже не бедствовал.

После успешного окончания института он работал в неких ветеранских и государственных структурах, а затем возглавил собственную фирму. Трудился не покладая рук: объединял все движимое и недвижимое, осуществлял вложения и изъятия и разбогател неожиданно и необычайно. Если бы возникла такая надобность, он мог бы служить хрестоматийным примером, иллюстрирующим успехи социальных реформ, приватизации, капитализации и тому подобного. День ото дня его серьезный бизнес становился все серьезнее. Одного энтузиазма тут было явно недостаточно. Между тем еще на малой своей родине Папа рос бок о бок с тамошней братвой, по‑своему гордившейся способным пацаном и уважавшей его намерение отслужить в вооруженных силах и продолжить образование в столице. Вознамерившись пробивать дорогу на поприще бизнеса, он естественным порядком оперся на земляков и заручился поддержкой как «играющего», так и «запасного» составов. Он сразу пошел напролом. Он был готов ходить под пулями и грести деньги лопатой. Иначе себе и не мыслил.

Спустя некоторое время наша встреча состоялась опять-таки благодаря общей двоюродной тетушке, тихо скончавшейся в швейцарской клинике, куда ее определил разбогатевший племянник. Румянец на его щеках ничуть не поблек, разве немного полиловел. Тело тети было доставлено на родину, состоялись достойные похороны. На поминки Папа, до сих пор не отличавшийся особенными родственными чувствами, собрал всю родню и объявил, что желал бы вообще всемерно крепить и развивать родственные связи. Я явился на поминки с Ланью-Львицей и, как водится, хватил лишнего.

На следующее утро моя подруга навестила меня, болеющего похмельем, принесла в кастрюльке свежей окрошки. Пока я поедал целебное блюдо, приходил в себя, она сообщила, что накануне ухватистый родственник внезапно предложил ей руку и она ответила согласием. Перед ней открывалось широчайшее поле деятельности: забота о муже, сотрудниках его фирмы, а также обо всех родственниках с обеих сторон. В том числе, конечно, и обо мне. Теперь у нее будут для этого все возможности. Так она понимала это дело. И надеялась на мое понимание.

Только тогда я осознал, какой замечательной и самоотверженной женщины лишился. Впрочем, нельзя сказать, чтобы вовсе лишился. Наоборот, как оказалось,  в лице несостоявшейся подруги жизни я приобрел влиятельную покровительницу. Используя влияние мужа, она продолжала мудро направлять меня на жизненном пути, подтягивала в смысле карьеры и, в конце концов, осчастливила как мужчину, отыскав специально для меня скромную и красивую девушку с весьма эротичным именем Наташа, на которой я тогда с радостью и женился. Впоследствии, особенно с рождением детей, отношения между нашими семьями еще больше упрочились. А когда мой преуспевающий родственник взлетел еще выше и превратился в Папу, настал звездный час и для практической реализации моих талантов…

Что касается самого Папы, то и ему конечно не удалось бы стать тем, кем он стал, если бы не Мама. Я был в этом уверен. Как известно, за спиной каждого выдающегося деятеля должна стоять замечательная женщина.