Великий полдень. Роман

При всей своей общительности и недюжинных организационных способностях, Папа никогда бы не смог выдержать длительного психического напряжения, которое требовалось в игре, главной целью в которой была власть. Практический ум, маниакальная скупость, предельная жесткость, даже жестокость, а также решительность – все это профессиональные качества, необходимые для того, чтобы загребать деньги, но недостаточные, если речь идет о приумножении власти. Тут требуется еще кое—что. Был нужен пусть небольшой, но постоянный круг близких людей, на которых хотя и нельзя целиком положиться, но рядом с которыми можно расслабиться и ощутить, что есть в жизни тихая заводь, есть что-то родное и близкое, в чем, по сути, и заключается жизнь, а не тот нескончаемый проклятый бизнес, в котором даже те, кто составляет так называемую «команду» – даже самые приближенные сотрудники и «наши люди» в иных сферах, только и норовят, что ухватить кусок пожирнее, не заботясь о том, какие тебя из-за этого ждут разборки и заморочки.

Всё, что вне своего круга, – мертво и враждебно, а идея облагородить бизнес, вдохнув в него дух большой семьи, – порочна в своей основе. Даже классические примеры эффективного существования разновидностей деспотических кланов, мафий, тоталитарных сект и коммун – не более, чем профанация идеала и ужасное извращение принципов близкого круга. Если люди непосредственно повязаны деньгами, они никогда не способны превозмочь пагубные страсти: мужчины – жажду власти, а женщины – свою ненасытную алчность…

В общем, только такая женщина, как моя Лань-Львица, то есть наша Мама, могла создать для Папы атмосферу своего круга – в лучшем смысле этого слова.

Новые люди появлялись у нас довольно редко, а появившись, тут же прирастали к нам кожей и мясом. Внешнее существование представлялось нам чем-то призрачным.

Другое дело, что жизнь изобиловала вывертами, ужасными эксцессами и с годами благодатная родственная атмосфера постепенно выжигалась, а круг сужался. Правда, суровый Папа, вся энергия которого уходила на борьбу, не вдавался в такие тонкие материи. Если бы ему сказали, что, только благодаря Маме, он еще не сошел с ума и не потерял человеческий облик, он бы, пожалуй, даже удивился. Он-то, наверное, считал, что живет одним бизнесом. Родственные связи, товарищеские отношения он, конечно, ценил, особенно в молодые годы, но не до такой же степени. Напротив, при необходимости, он сам безжалостно пользовался и сжигал эту самую атмосферу, – иначе, наверное, было нельзя, – и Мама должна была напрягать все силы, чтобы сохранить то, что оставалось.

Итак, круг людей, собравшихся за новогодним столом, был не то чтобы очень узок, но замкнут и вполне самодостаточен. Кроме семейства Папы, включая наших старичков, а также всех моих (а также девушку Альгу, – несмотря на то, что ее статус «подруги дочери» был весьма сомнителен) присутствовало еще несколько семей. Все это были «свои люди», знали друг друга так давно, что казались друг другу родственниками. Холостых мужчин было лишь двое – дядя Володя, который, между прочим, умудрялся как-то вообще обходиться без женщин, и горбатый домашний врач, в случае нужды успешно пользовавший и домашних животных. Доктор пришел с очередной любовницей. Это было ему позволено. Он всегда являлся с любовницами, и всегда это были чрезвычайно странные создания: вполне сексапильные, но до того бессловесные, что производили впечатление глухонемых. Строго говоря, их можно было вообще не принимать в расчет. Он уверял, что все они «медсестры». Присутствовали также священник нашей домовой церкви серьезный о. Алексей со своей попадьей Мариной, наш партийный лидер Федя Голенищев с супругой, весьма состоятельный человек, и давнишний приятель Папы, компьютерный гений Паша Прохоров с женой, банкирище среди банкиров Наум Голицын с женушкой, маршал из генштаба Сева Нестеров, тоже почти родственник, с боевой подругой Лидией, университетский профессор Белокуров со своей богемной половиной, и, само собой, земляк и армейский товарищ Папы, Толя Головин, пожалуй, единственный человек, имевший к делам Папы самое непосредственное отношение. Он совмещал две ответственнейшие должности – возглавлял главную службу безопасности и был начальником Папиной охраны, – что, по большому счету, кажется, было не одно и то же. Естественно, с ним приехала его благоверная – хозяйственная толстушка Анжелика. Вот, собственно, и весь наш круг.

Для детворы накрыли отдельный стол рядом со взрослыми. Отпрыски от девяти до двенадцати лет – целый табун жеребят. Ни одна супружеская пара в нашей компании не была обижена потомством. У серьезного о. Алексея подрастало целых четверо. Старший мальчик, двенадцатилетний Ваня, серьезный, как о. Алексей, был предан Косточке самозабвенно. Младшие тоже ходили за Косточкой, как привязанные, и находились целиком под его влиянием, на глазах менялись до того, что делались непредсказуемы, хотя виделись с ним довольно редко, а о. Алексей воспитывал их в самом что ни на есть ортодоксальном духе. Прекрасная девочка Дора и скромный воспитанный мальчик Яша были у Наума Голицына, а маленький силач Алеша – у ширококостного Толи Головина. У маршала Севы – непоседливые и проказливые, как мартышки, двойняшки Гаррик и Славик. Имелся наследник и у нашего партийного лидера Феди Голенищева. Даже холостой горбатый доктор, растрачивающий лучшие годы жизни на любовниц, имел забавного сынишку Петеньку, мать которого, как рассказывал сам доктор, не была медсестрой, а продавала свою любовь за наркотики и несколько лет назад трагически погибла. Мальчик воспитывался у бабушки, и доктор нежно его любил.

В эту новогоднюю ночь у Папы и Мамы было по-прежнему шумно, весело и очень уютно. Папа обожал свое подмосковное имение и ласково называл его «Деревней». Он отстроился в этих благословенных местах, в еловом бору над Москва-рекой, как только заработал свой первый миллион, то есть, когда ему едва исполнилось двадцать пять, но теперь у него, наверное, было такое чувство, что это его исконное родовое гнездо. Он инстинктивно верил: если разорвана связь времен, если прежняя история уничтожена, нужно создать новую, или по крайней мере хотя бы имитировать эту связь, имитировать ощущение седой старины. Вот почему он первым делом выписал сюда на жительство своих родственников и родственников жены и даже выкопал и вывез откуда-то из русской глубинки кости пращуров. Специально для этого он взял под покровительство располагавшееся неподалеку в лесу крошечное деревенское кладбище, отреставрировал трухлявую часовню, а главное, застолбил рядом порядочный кусок земли, огородив его оградой фигурного чугунного литья, – под отеческие гробы. В последующие годы здесь хоронили наших родственников и друзей. Недостатка в смертях не было, и в тихой кладбищенской роще возник обширный семейный пантеон. Папа нисколько не тяготел к гигантомании, хотя в его силах было вклиниться и на Ваганьковское, и на Новодевичье, и даже подкопаться под плиты старого Кремля.

Теперь-то была зима, лесное кладбище по самые ограды занесло снегом, торчали лишь верхушки крестов. Оно располагалось километрах в полутора от усадьбы, за рекой. В эту ясную и морозную ночь среди неоднородных, едва различимых по оттенку слоев лесных чащоб, явственно просматривалась кладбищенская роща, чуть поблескивал крест маленькой часовни. Я проследил взгляд Папы. Наверное, ему мерещилось нечто торжественное и в то же время бодрящее:  эдакий сермяжный контраст: там – вечный покой, мерзлая земля и забвение, а здесь, в большой теплой комнате – милая кутерьма, семейный праздник – жизнь, бьющая ключом.

Взор Папы просветлел. От будничной непроницаемой мрачности не осталось и следа. Вдруг он поднялся, оттолкнул ногой стул и, приплясывая, двинулся вдоль стола. Он нежно тронул за плечо Альгу, а когда та удивленно обернулась, решительно взял ее за руку и потянул за собой. Первые поняли что к чему дети и, подняв радостный визг, тоже повскакали из-за стола. Маленькая Зизи схватила Альгу за руку, за ней стали пристраиваться и мы, взрослые. Лишь отрок Косточка не двинулся с места и со скептической улыбкой следил, как мы гурьбой подошли к высоким дверям в соседнюю комнату.

– Давайте, позовем его все вместе! – предложил Папа и первый закричал:

– Дедушка Мороз!

– Дедушка Мороз!.. Дедушка Мороз!– дружным хором подхватили мы.

За дверьми раздались нарочито громкие шаги, потом двойные створки широко распахнулись и в полутьме зала обнаружилась еще одна наряженная елочка, на ветках которой горели настоящие маленькие свечи. Потянуло волшебным ароматом свежей хвои и плавящегося воска. У елочки стояли облаченные в костюм Деда Мороза и Снегурочки счастливый дядя Володя и наша Майя… Погруженный в свои мысли, я не заметил, когда они успели улизнуть из-за стола и переодеться.

Накануне Наташа говорила, что первоначально роль деда Мороза желал исполнять самолично Папа, а роль Снегурочки он хотел поручить Альге, что, по мнению моей жены, было бестактно, но вполне объяснимо, ход по-своему неглупый. Папа-де рассчитывал на то, что девушка при всей ее сдержанности и нарочитой обособленности согласится, и это станет первым свидетельством того, что «шатенка с ничего не обещающими изумрудными глазами», еще сама того не сознавая, начала приручаться, и в перспективе займет то особое место, на которое он, Папа, вознамерился ее определить. Но тут неожиданно вмешалась Майя и, рискуя навлечь на себя гнев отчима, заявила, что Снегурочкой будет она. Альга, естественно, тут же поддержала подругу. Это явно раздосадовало Папу. Ему сразу расхотелось потеть в бороде деда Мороза, и роль досталась дяде Володе, а уж тот, конечно, был от такого назначения в полном восторге.

И вот последовала кульминация: раздача новогодних подарков, подобранных с исключительным вниманием. Всегда заботливая Мама, знавшая о личных склонностях и невинных прихотях близких, будь то дети или взрослые, самолично готовила праздничные сюрпризы. Теперь Дед Мороз и Снегурочка с серьезной обстоятельностью извлекали их из мешка. Каждый получил сверток с именной карточкой, упакованный в золотистую фольгу и перевязанный цветными лентами. Не была забыта и любовница доктора. Даже мы, взрослые, почувствовали себя детьми и разошлись по углам, чтобы без помех вскрыть свертки, взглянуть на предназначавшиеся нам подарки. Один лишь Косточка с усмешкой наблюдал за происходящим из-за стола и, казалось, не испытывал ни малейшего желания подняться и разделить наш энтузиазм. Майе, то есть Снегурочке, пришлось самой подойти к нему и положить перед ним подарок.

– Спасибо, сестра, – равнодушно произнес Косточка.

Папа, прежде всех получивший и распечатавший свой подарок, достал из коробочки дорогой старинный медальон, открыл ногтем плоскую крышечку, заглянул внутрь и несколько секунд стоял неподвижно. затем спокойно сунул медальон в карман подошел к Деду Морозу и Снегурочке, которые с улыбкой следили за тем, как идет распечатывание свертков.

– Прекрасно, друзья, – ласково сказал Папа, обнимая их за плечи, – прекрасно. Вы тоже без подарков не останетесь.

Он вручил дяде Володе конверт с деньгами. Затем вытащил двумя пальцами из нагрудного кармана небольшую пластиковую карточку и опустил прямо в раскрытые ладони Майи. Это был ключ от обещанного ей офиса. Майя грациозно присела, изобразив старомодный «книксен», а затем, счастливо рассмеявшись, бросилась ему на шею. Дядя Володя в костюме деда Мороза, переминаясь с ноги на ногу, скромно стоял рядом и улыбался.

Я достал из пакета дивную палисандровую табакерку с плетеной серебряной окантовкой. Прекрасный подарок, слов нет. Но в глубине души я, пожалуй, надеялся на нечто совсем другое, заветное. Уж не мечтал ли я с детской наивностью обнаружить в пакете такую же именную пластиковую ключ-карточку от личных апартаментов в Москве? А почему бы, собственно, и нет? Увы, никакого ключа там, конечно, не оказалось. В отличие от Майи Папа мне ничего не обещал, хотя я почти не сомневался, что в конце концов он придет к мысли, что не выделить мне место в Москве просто невозможно. Впрочем, должен признать, что в отношении того, какое желание у меня самое заветное, абсолютной ясности не существовало. Это я уяснил для себя за праздничным столом между седьмым и восьмым ударом часов. Было ли одно такое «самое-самое»? Вопрос не простой. Впрочем, впереди у меня – бездна времени. Да и заветные желания, в конце концов, исполняются не мгновенно, а своевременно. Я спрятал табакерку в карман.

Все были заняты подарками. Вокруг так и вскипали эмоции, слышались радостные и удивленные возгласы. Альга возилась со своим свертком, распутывая цветные ленты. Дети как сумасшедшие скакали по комнате с чудесными куклами, машинами, напичканными электроникой, фантастическим оружием и кривлялись друг перед другом. Александр, глаза которого возбужденно блестели, показывал мне из другого конца комнаты Братца Кролика в клетчатом комбинезоне. Миляга кролик, как живой, шевелил ушами, перебирал лапами и даже что-то верещал. Конечно, одиннадцатилетний Александр уже давно перерос такие игрушки, но об этом плюшевом зверьке мечтал давно и неистово. Он ему даже снился… Маленькая Зизи замерла посреди комнаты в обнимку с огромной куклой-невестой. Моя жена примеряла перед зеркалом над камином новые серьги. Батюшка о. Алексей разглядывал только что распакованную древнюю панагию. Он с благоговением поцеловал образок и, перекрестившись, надел на себя. Попадья Марина, раскрасневшись, рассматривала невесомый, как облако, оренбургский платок, который плавно играл в воздухе. Счастливый доктор потрясал раскрытым несессером с уникальным набором золотых китайских игл, а его сын Петенька целился во всех из игрушечного гранатомета. Наш партийный лидер Федя Голенищев нацепил на нос изысканное пенсне и подмигивал Науму Голицыну, который с довольной усмешкой прикладывал к запястью великолепные часы. Маршал Сева разглядывал чудесный миниатюрный фрегат, хитроумно сооруженный внутри пузатой бутылки, а его чертенята Гаррик и Славик получили по коробке с целой армией солдатиков. Профессор Белокуров пробовал кончиком пальца золотое перо авторучки в корпусе из перламутра и заправленной настоящими чернилами. Его богемная половина рассматривала набор изящных янтарных мундштуков. Толя Головин любовно поглаживал отнюдь не игрушечный огромный коллекционный «парабеллум», а компьютерщик Паша Прохоров любовно дул на жидко-кристаллический дисплей какого-то мудреного электронного устройства. Даже на лице Косточки появилась, как мне показалось, улыбка снисходительной заинтересованности, когда он извлек из своего пакета широкий непальский кинжал в ножнах из пятнистой змеиной кожи.

Я заметил, что Папа, некоторое время спокойно наблюдавший эту новогоднюю идиллию, вдруг напрягся. В этот момент кто-то задел меня плечом. Это была Альга. Она подошла к обряженному дедом Морозом дяде Володе и что-то вложила ему в руку.

– Большое, конечно, спасибо, дедушка Мороз, – спокойно и твердо сказала она, – но такого подарка я принять не могу.

И тут же, развернувшись на каблучках, преспокойно отошла и взяла блюдце с клубничным тортом. Увидев, что я смотрю на нее, она отвела взгляд.

Дядя Володя механически протянул отвергнутый подарок Папе. Я успел разглядеть плоский сафьяновый футляр. Папа принялся засовывать его во внутренний карман. Румянец на его щеках проступил ярче. Вдруг футляр расщелкнулся, и из него брызнуло радужное сияние тяжелого бриллиантового колье. Наверное, Папа мечтал самолично надеть его на шею девушке. Наконец он упрятал футляр и, пригладив ладонями волосы, пробормотал:

– Ей‑Богу, совсем даже не хотел ее обидеть…

Потом исподлобья покосился в сторону Мамы, которая, к счастью, была занята разговором с моей женой и, кажется, ничего не заметила.

Майя, конечно, все поняла, чуть-чуть покраснела, но не произнесла ни слова. Дядя Володя покраснел больше всех и смущенно блуждал взглядом по потолку. Мне самому сделалось до того неловко, что запершило в горле.

– Ладно, – сказал Папа, – проехали.

Он подошел к мраморной каминной стойке, как ни в чем не бывало вытащил из серебряной сигарницы сигару, раскурил ее, сделал несколько глубоких затяжек, а затем вышел из комнаты.

К счастью, больше никто не обратил внимания на происшедшее. Когда Майя посмотрела в мою сторону, я хотел притвориться, что тоже ничего не заметил, но она и сама сделала вид, будто ничего не произошло. Она даже потрясла в воздухе пластиковым ключом и показала мне язык: дескать, вот тебе, завидуй!.. Господи ты Боже, да я мог только порадоваться за нее!

Заиграла музыка. Мама успела распорядиться, чтобы под украшенной елкой поставили кресло. На него она помогла взобраться маленькой Зизи. Девочка покачивала белокурой головкой и, придерживая пальчиками края кружевного платьица, притопывала в такт музыке то одной, то другой ножкой, потом глубоко вздохнула и старательно запела старинную новогоднюю песенку про елочку. Взрослые хотели, чтобы дети составили вокруг елки живописный хоровод, но они уже были довольно большие для таких чинных развлечений и предпочли просто беситься, норовя содрать с деда Мороза бороду, а Снегурочку ухватить за косу. Они знали, что в новогоднюю ночь их не станут наказывать и не ушлют спать, пока они сами не свалятся от усталости и не угомонятся. Пришлось нам, взрослым, самим водить хоровод. Папа уже вернулся и как ни в чем не бывало пристроился между Альгой и Майей. Он всегда отличался упорством и в такие моменты на его лице даже появлялось туповатое животное выражение, самец да и только… Странно, неужели я все-таки разозлился на него?

Потом Мама предложила:

– А теперь давайте танцевать парами!.. И вы, дети, тоже потанцуйте, как взрослые, ведь вы уже большие. Приглашайте кого хотите, – с энтузиазмом прибавила она.

Я увидел, что маленькая Зизи, все еще стоявшая на кресле, смотрит на меня широко открытыми глазами. И сразу припомнился рассказ дяди Володи о том, как дети «поделили» нас между собой. Я подошел к девочке и, церемонно поклонившись, пригласил ее на танец. Она серьезно посмотрела на меня и положила руки мне на плечи. Я взял ее за талию, снял со кресла, поставил на пол и осторожно повел в танце. В глазах малышки читался восторг. Должно быть, на нее произвело огромное впечатление, что ее старший брат заявил о желании «взять» себе взрослую Альгу. Конечно, она хотела ему подражать: вот и выбрала меня.

– Прекрасно, прекрасно! – воскликнула Мама, умиляясь. – Это так красиво!

Она хотела было ангажировать моего Александра, но тот уже решительно подходил к Снегурочке. Он взял ее за руку и вывел на середину комнаты. Майя посмотрела на меня и засмеялась. Чтобы казаться повыше, Александр приподнялся на цыпочки, и они принялись танцевать. Подумать только, куда делась его застенчивость!

Наш пример оказался заразительным. Дети принялись наперебой приглашать взрослых. Пары складывались забавно. Ваня, сын о. Алексея, пригласил на танец богемную половину профессора Белокурова, которая только что раскурила вставленную в новый мундштук длинную дамскую сигарету. Так и танцевала с сигаретой, к видимому неудовольствию о. Алексея, который даже отвернулся, чтобы не лицезреть эту картину. Сынок банкира Яша вальсировал с легкомысленной попадьей, а девочка Дора уцепилась тонкими ручонками за лацканы маршальского кителя. Маленький силач Алеша Головин пригласил мою Наташу. Особенно примечательный выбор сделал Петенька, сын доктора. Он бойко ангажировал «медсестру».

– Молодцы! – Хлопала в ладоши Мама. – Вот молодцы!.. А что же ты, Косточка, почему не танцуешь? – обратилась она к сыну, который как раз собирался подойти к Альге. – Пригласи кого-нибудь.

Косточка сразу остановился.

– Потанцуем? – сама протянула ему руку улыбающаяся Альга.

– Давай, ты же умеешь! Тебя учили, – подбодрила сына Мама.

– Нет, не хочу, – покачал головой Косточка.

– Почему? – продолжала улыбаться Альга.

– Почему, Косточка? – спросила Мама.

– Когда я захочу, тогда и буду с ней танцевать.

– Ну вот, – рассмеялась Альга, – а если тогда я не захочу?

– Все равно пойдешь, Альга, – сказал Косточка. – Пойдешь!

– А вот и не пойду.

– Будешь моей и пойдешь! – насупился Косточка.

– Ну как скажете, мой повелитель, – с наигранной серьезностью кивнула Альга.

– Что за странные фантазии, мой милый? – удивилась Мама.

– Ого! – послышался смех Папы.

– Будет моей, – топнул ногой Косточка. – И я буду всем командовать, вот увидите!

– Ого! Ого! – продолжал смеяться Папа.

– А что же ты будешь со мной делать, мальчик? – полюбопытствовала Альга. – Чем мы с тобой будем заниматься?

– Совсем не тем, чем ты думаешь, – поморщился Косточка и плюхнулся в кресло.

Альга только руками развела.

– Эх ты, горе-кавалер! – сказал сыну Папа. – Позвольте тогда мне, Ольга, пригласить вас на танец…

Я слышал всю эту небольшую перепалку, так как мы с Зизи вальсировали поблизости. Девочка слишком волновалась, стараясь танцевать «как взрослая», и поэтому мы все время сбивались с ноги. Неожиданная мысль поразила меня: кто знает, может быть, Папа очень даже страдал из-за Альги! Почему бы и нет?

Девушка исподлобья взглянула на Папу, но от танца не отказалась. Тем более что Папа был предельно корректен, и глаза его теперь выражали не наглую туповатость, а совершенно натуральное смирение и покорность. Вот так и кончаются эти истории, пронеслось у меня в голове. Сколько веревочке не виться… Мне показалась, что по лицу Мамы пробежала тень задумчивости, но уже в следующий момент она решительно подхватила деда Мороза и весело завальсировала вместе с ним. Косточка не обнаруживал никаких эмоций. Он спокойно вытащил из ножен подаренный нож и стал чертить им в воздухе различные фигуры.

– Он такой! Он всегда хочет делать все по-своему, – вдруг сказала маленькая Зизи, восхищенно кивнув в сторону брата.

Ее глаза засияли еще ярче.

– Что ж, пожалуй, это даже хорошо… – проговорил я.

Спустя некоторое время детям наскучило наше старомодное веселье. Косточка подал знак сыну священника Ване и моему Александру, и они отправились с ним в мансарду, в которой находилась детская. Следом за троицей стали выскальзывать и другие ребятишки. Каждому хотелось присоединиться к компании, на этот раз Косточка ни для кого не сделал исключения, даже для младших. Дядя Володя двинулся было за Косточкой, но мальчик покачал головой, и дядя Володя, понимающе кивнув, остался. Главное событие новогоднего торжества – раздача подарков миновало, а ко всему прочему дети были равнодушны. Елка уже была забыта. У них была своя жизнь. Так оно, вероятно, и следовало.

К трем часам ночи кое-кто уже посапывал в креслах, но большинство еще держалось. Все объелись, напились, набалагурились и теперь медленно-медленно попивали «кофий», с удовольствием беседовали, глубже и глубже зарываясь в воспоминания. Я, естественно, находился в числе бодрствующих. Это было очень приятно – сидеть эдак по-семейному, с полузакрытыми глазами, время от времени нюхать табачок и слушать о том, что давным-давно прошло. Тем более в новогоднюю ночь.

Особенно разболтались наши старички… Они вспоминали времена, которые представляются мне до того темным, что осветить их нет никакой возможности, а вне этой «исторической фазы» наши предки как бы лишались сколько-нибудь ощутимой фактуры. Признаюсь честно: я не понимал, как они жили, так же как они не понимали нашей жизни. К примеру, они до сих пор никак не могли взять в толк, что почти все вокруг стало единоличной собственностью Папы. Наверное, им казалось, что они, да и все мы, пробавляемся тут на государственный счет в номенклатурном санатории или доме отдыха. Как бы то ни было, они все же понимали, что их старческое благоденствие – исключительная заслуга способного Папы, и чрезвычайно Папой гордились.

Прошлое в рассказах наших старичков напоминало уютные патриархальные пейзажи, вытканные на ковриках, какие были когда-то в большой моде и, кажется, развешивались преимущественно над диванами. Обаяние этих странных картинок состояло, вероятно, в том, что, глядя на них, невольно хотелось вообразить себя где-нибудь в укромном уголке этого неправдоподобно безмятежного мира. Старички ясно помнили то, что для каждого из нас выплывало словно из густого тумана и казалось призрачным сном. Так же, пожалуй, и я сам, сделавшись старичком, буду помногу раз пересказывать случаи из прошлой жизни, из тех времен, когда Александр, Зизи, Косточка еще пребывали во младенчестве или вообще не родились.

– Когда мы с ней только поженились, и нам дали комнату, – ни с того ни с сего стал рассказывать мой отец, с улыбкой поглядывая на мою мать и на окружающих, – у нас, между прочим, не было совершенно никакой мебели. То есть вообще ничего. К свадьбе нам подарили немного денег, и мы долго совещались, чтобы такое нам купить. Пофундаментальнее. И что, вы думаете, мы купили? Не кровать, не стол, не стулья… Мы купили громадный трехстворчатый зеркальный шкаф. Это, конечно, она, молодая хозяйка, настояла. Присмотрела в комиссионке.