Хозяйка «Белого грифона». Развод в чужом теле

Глава 1.

— Всё, рабочий день официально закончен. Телефон остался в палате.

Анестезиолог произнёс это тем доброжелательным тоном, которым, вероятно, разговаривал с десятками пациентов каждую неделю. Он поправил прозрачную трубку у моей руки, проверил что-то на мониторе и снова посмотрел на меня.

Я улыбнулась.

— Прекрасно. Значит, ближайшее время клиенты вынуждены будут принимать решения самостоятельно.

— Я бы сказал, что это полезный профессиональный эксперимент.

— Вы явно не знакомы с моими клиентами.

Он тихо рассмеялся.

— Сама операция займёт около сорока минут. Потом вас переведут в послеоперационную палату, где вы ещё какое-то время проспите. Так что рабочий день на сегодня можете официально считать законченным.

Вот теперь фраза звучала достаточно конкретно, чтобы я могла с ней согласиться.

— Впервые за последние две недели это говорит мне человек, с которым бессмысленно спорить.

— Пользуйтесь моментом.

Ничего драматического в происходящем не было. Операция была плановой: желчный пузырь успел испортить мне несколько месяцев жизни и две командировки, анализы были нормальными, а через пару недель я рассчитывала вернуться к обычному графику.

Моя подруга Лена обещала приехать после работы, хотя я уверяла, что в первый день всё равно ничем мне не поможет. Мы дружили достаточно давно, чтобы на этом спор закончился.

Дома оставался кот. Именно о нём я вспомнила, когда холод от лекарства начал медленно расходиться по руке.

— Подождите, — сказала я.

Анестезиолог сразу посмотрел на меня.

— Что-то не так?

— Я корм переставила.

Он моргнул.

— Простите?

— Для кота. Убрала новую упаковку в верхний шкаф, потому что он научился открывать нижний. А подруге сказать об этом забыла.

Несколько секунд мужчина явно пытался понять, шучу я или действительно считаю это проблемой, требующей вмешательства операционной бригады. Потом улыбнулся.

— Если это самое важное, о чём вы сейчас переживаете, значит, мы хорошо подготовились.

— Вы его не знаете.

— Кота?

— Он очень убедительно изображает голодную смерть. Подруга ему верит гораздо больше, чем мне.

— После операции напишете ей.

План был разумным. Я собиралась ответить, но именно в этот момент голова стала удивительно лёгкой, а свет над столом начал терять резкие края.

— Сейчас появится сонливость, — предупредил анестезиолог. — Не пытайтесь сопротивляться. Просто закройте глаза.

— А считать не надо?

— Можете, если хотите.

Я решила, что хотя бы до десяти справлюсь.

Кажется, успела только до трёх.

Первой вернулась не боль, а ощущение неправильности.

Я ещё не открыла глаза, но уже понимала, что что-то не совпадает. Под спиной было слишком мягко, под щекой — гладкая, почти скользкая ткань.

В воздухе вместо пластика, дезинфицирующего средства и лекарств смешивались воск, горькие травы и что-то металлическое. Где-то неподалёку потрескивало пламя.

После наркоза может привидеться всякое. Возможно, мозг ещё не проснулся, а происходящее просто вплелось в сон.

Рядом действительно разговаривали две женщины.

Я не сразу поняла, что именно в их речи меня насторожило. Смысл я понимала без труда, однако звучали слова непривычно. Интонации были другими, некоторые согласные произносились мягче, а гласные тянулись там, где я этого не ожидала.

Я открыла глаза и несколько секунд просто смотрела вверх.

Надо мной не было больничного потолка с вентиляционной решёткой и встроенными лампами. Потолок оказался высоким, оштукатуренным, с узким лепным бордюром по краю. Справа висела тяжёлая тёмно-бордовая штора, за которой угадывалось высокое окно. На деревянном столике возле кровати стояли стеклянные флаконы, металлическая миска и свеча в широком подсвечнике.

Я закрыла глаза, сосчитала до пяти и снова посмотрела на комнату.

Ничего не изменилось.

— Госпожа Лиана?

Одна из женщин подошла ближе.

На вид ей было около пятидесяти. Тёмное длинное платье закрывало шею и запястья, сверху был повязан светлый передник, а седоватые волосы прятались под аккуратным чепцом.

Можно было бы принять её за сотрудницу какой-нибудь исторической реконструкции. Оставалось только придумать причину, по которой меня после удаления желчного пузыря могли отвезти на историческую реконструкцию.

— Вы меня слышите, госпожа?

Я хотела сказать, что слышу, и замерла уже после первого слова.

— Да.

Собственный голос оказался выше и мягче. Но куда сильнее меня поразило другое: я ответила ей на том же языке, хотя понятия не имела, что это за язык. Слова не переводились в голове — смысл просто возникал.

Женщина заметно нахмурилась.

— Я позову лекаря.

— Подождите.

Она остановилась.

Я попыталась приподняться — и тут же пожалела. Голова отозвалась тяжёлым пульсирующим давлением, комнату повело в сторону, а мышцы оказались настолько слабыми, словно я несколько дней провела с высокой температурой.

При этом живот не болел.

Я замерла и прислушалась к собственному телу. После лапароскопии мне обещали небольшую, но вполне ощутимую боль. Должны были остаться проколы, должно было тянуть там, где работал хирург.

Ничего похожего не было.

Вместо этого глубоко в груди ощущалась странная тяжесть. Она не была похожа ни на боль, ни на обычное давление. Скорее в груди постоянно ощущалось что-то, чего раньше там не было.

— Что со мной случилось?

Женщина стала осторожнее.

— Вас лечили после приступа.

— Какого?

Теперь она выглядела уже откровенно встревоженной.

— Я приведу лекаря.

— Подождите. Где мы?

— В лечебном доме. В Керне, госпожа.

Название ничего мне не сказало.

Я собиралась задать следующий вопрос, но взгляд случайно опустился на руку, лежавшую поверх одеяла.

Только тогда я по-настоящему её увидела.

Кисть была тонкой и слишком маленькой. Узкие пальцы заканчивались длинными ногтями аккуратной овальной формы. На безымянном пальце осталась бледная полоска кожи, будто кольцо сняли совсем недавно.

Я перевернула руку и сразу заметила отсутствие маленького шрама у большого пальца.

Я получила его в двадцать лет, когда разбила стакан на кухне общежития и слишком уверенно решила, что смогу собрать осколки голыми руками. Шрам давно побледнел, но его точное место я знала.

Теперь там была чистая кожа.

Я подняла вторую руку и тоже её не узнала.

— Госпожа?

Не отвечая, я откинула одеяло. Женщина тут же шагнула ко мне.

— Вам нельзя вставать.

Я её почти не слышала, потому что ноги тоже были чужими. Тонкие щиколотки, узкие ступни и другая форма коленей под длинной светлой рубашкой не оставляли места удобным объяснениям.

Всё тело ощущалось меньше и легче привычного.

Мне сорок один год, и я никогда не относилась к собственному возрасту как к катастрофе. Я прекрасно знала, как выгляжу. У меня не было двадцатилетнего живота, я давно перестала покупать обувь, которая красива только первый час, а после двух ночных перелётов подряд зеркало честно показывало последствия профессионального энтузиазма.

Но это было моё тело, и я знала его.

То, в котором я проснулась, мне не принадлежало.

— Здесь есть зеркало?

— В соседней комнате, но вам сейчас нельзя вставать.

— Тогда помогите мне дойти.

Она покачала головой.

— Сначала лекарь.

Спорить дальше у меня действительно не было сил. Я легла обратно, неожиданно вымотанная несколькими минутами разговора.

Оставшись одна, я сделала то, что делала при любой серьёзной проблеме: сначала собрала факты. Последнее воспоминание — операционная. Комната не была современной больницей. Тело — не моё. Я понимала незнакомый язык и никогда не слышала о Керне.

Медицинское объяснение всё ещё оставалось самым желанным: галлюцинация, осложнение, неврологический сбой — что угодно, лишь бы оно существовало.

Но собственную биографию я помнила без провалов. Меня звали Анна Соколова, мне был сорок один год. Я работала консультантом-аудитором в гостиничном бизнесе, была разведена, жила одна; у меня оставались квартира, работа, близкая подруга и кот. Я помнила вчерашний день, дорогу в больницу и разговор с хирургом.

С памятью всё было в порядке. Проблема была в окружающей реальности.

Дверь открылась, и в комнату вошёл мужчина лет шестидесяти в длинном тёмном сюртуке. Следом появилась молодая женщина с кожаным футляром.

Мужчина подошёл к кровати, посмотрел сначала на меня, потом на стоявшие рядом флаконы и подвинул к себе стул.

— Госпожа Даррэн, вы хорошо меня слышите?

Даррэн.

Я отметила фамилию, но не стала спрашивать о ней сразу.

— Слышу.

— Меня узнаёте?

— Нет.

Ответ был правдивым. По его реакции было видно, что он ожидал другого, хотя по-настоящему испуганным не выглядел.

— Хорошо. Тогда начнём с простого. Что вы сейчас ощущаете?

Он расспросил о головной боли, тошноте, слабости и головокружении, проверил пульс и реакцию зрачков, а потом достал небольшой металлический прибор с мутным камнем в центре.

Камень засветился слабым ровным светом.

— Что это?

— Диагностический кристалл.

Он произнёс это так, как современный врач сказал бы «пульсоксиметр». Светился сам камень, и это уже никак не вписывалось в медицинские версии, за которые я держалась.

— Ядро ощущаете? — спросил лекарь.

— Какое ядро?

Помощница замерла над записями.

— Магическое. Обычно вы хорошо различали его состояние: давление, боль, нарушение потока.

Лекарь заметил, что я продолжаю смотреть на него, и отложил кристалл.

— Ядро есть у каждого человека, госпожа Даррэн. Но чувствовать его и пользоваться магией — разные вещи. Кто-то не замечает даже слабого нарушения потока. Кто-то способен направлять его сам. Возможности зависят и от тела, и от состояния ядра.

— А что могла я?

Помощница подняла голову от записей. Лекарь ответил не сразу.

— Сейчас важнее понять, что вы ощущаете после лечения. Пожалуйста, не пытайтесь вызвать прежние ощущения намеренно.

Прекрасно. Несколько минут назад я выяснила, что у меня есть магическое ядро. Теперь получила запрет пользоваться тем, о чём ничего не знала.

Я вспомнила странную тяжесть и коснулась груди.

— Здесь?

— Да.

— Что-то есть, но я не понимаю, что именно.

Он взглянул на кристалл.

— Боль, жжение, чувство нестабильности?

— Я не могу сравнить с нормой, если не помню, что для меня нормально.

Он поднял глаза.

Несколько секунд мы молчали.

— Расскажите, что вы помните о последних днях.

На секунду захотелось выложить всю правду: Анна Соколова, операция, Керн мне неизвестен, о магии слышу впервые, тело не моё. Но я не знала ни местных законов, ни того, что здесь делают с человеком, уверенным, будто он кто-то другой. Зато уже знала, что после приступов у Лианы бывали проблемы с памятью.

— Помню плохо.

Лекарь отреагировал слишком спокойно.

— Как вас зовут?

— Лиана.

— Полностью?

— Лиана Даррэн.

Он спросил, узнаю ли я его, кабинет и дом. На всё я ответила «нет». Потеря памяти явно укладывалась для них в уже существующую картину.

— Такое раньше происходило?

— После тяжёлых приступов у вас бывали спутанность сознания, проблемы с концентрацией и памятью, но не настолько серьёзные.

— Что произошло на этот раз?

— Сильнейшая нестабильность ядра. Пришлось применить более сложное лечение.

— Что именно?

— Стабилизировали ядро.

— Каким образом?

Лекарь сослался на необходимость восстановить силы. Это могло означать сложное объяснение — или нежелание его давать.

Если моё появление было связано с лечением Лианы, медицинская история могла оказаться единственной ниткой к объяснению.

— После таких приступов люди могут… не узнавать собственное тело? Быть уверенными, что до приступа жили другой жизнью?

Помощница перестала писать.

— При тяжёлой нестабильности возможны нарушения памяти и восприятия, — осторожно ответил лекарь. — Но полная убеждённость в том, что вы другой человек, была бы серьёзным симптомом.

Я зашла ещё немного дальше:

— Известны случаи, когда душа оказывается не в своём теле?

Вот теперь выражение его лица изменилось.

— Почему вы спрашиваете?

— Потому что смотрю на собственные руки и не узнаю их.

Он помолчал.

— Истории о переселении душ существуют. Но в лечебной практике это не считается обычным объяснением потери памяти.

Этого хватило. Само понятие здесь существовало, а признание в нём легко могло превратить меня из пациентки с амнезией в тяжело больную. Решение молчать стало ещё разумнее.

Лекарь вернулся к проверке памяти.

— Вы знаете, кто ваш супруг?

— Нет.

— Граф Кайрен Даррэн.

Так вот откуда фамилия. Его уже уведомили, и лекарь полагал, что он скоро приедет.

На вопрос, живём ли мы вместе, врач сухо предложил обсуждать семейное положение с самим графом. Молодая помощница едва заметно опустила глаза.

Чужое тело, магия, потерянная память — и, судя по всему, неприятности в браке. Хотя бы одна проблема выглядела вполне человеческой.

О родителях Лианы лекарь ничего не знал и вскоре поднялся, велев мне спать и не вставать без помощи.

— А зеркало? Мне всё ещё не дают до него дойти.

Он вздохнул и разрешил — если меня поддержат и я не буду долго стоять.

Маленькая победа, но я её оценила.

Когда лекарь и его помощница вышли, сиделка вернулась в комнату.

До зеркала нужно было пройти всего несколько шагов из спальни в небольшую соседнюю комнату. Уже на полпути стало ясно, почему сиделка сопротивлялась. Колени дрожали, голова снова стала тяжёлой, а сердце билось слишком быстро для настолько скромной нагрузки.

Я опиралась на её руку и старалась не смотреть вниз.

Зеркало стояло между двумя высокими окнами и почти доходило до пола. В нём одновременно отражались светлая стена, тёмная мебель, часть спальни за моей спиной и женщина, поддерживающая меня под локоть. А между всем этим стояла незнакомая молодая женщина.

Я остановилась.

Если бы мне заранее показали портрет Лианы Даррэн и спросили, красива ли она, я бы ответила утвердительно. Лицо было тонким и правильным, с довольно мягкими чертами. Длинные тёмно-каштановые волосы лежали спутанными прядями поверх ночной рубашки. Светлые серо-голубые глаза казались слишком большими на похудевшем лице. Женщина выглядела молодой и измождённой одновременно.

Я не почувствовала никакой радости.

Возраст никогда не был моей главной проблемой. Конечно, я замечала морщины, могла раздражаться из-за седого волоса и иногда рассматривала фотографии десятилетней давности с неприятным удивлением.

Но ни разу мне не приходило в голову всерьёз захотеть обменять собственное лицо на другое. Даже если другое лицо было моложе и красивее.

Сейчас такой обмен словно произошёл без моего согласия.

Я подняла руку, и отражение повторило движение.

Пальцы коснулись гладкой щеки, потом медленно прошли по подбородку и губам. У меня были маленькие морщинки в уголках глаз, особенно заметные после сорока. На правой щеке была родинка, а между бровями появилась вертикальная складка, которую подруга называла моей профессиональной отметиной.

На этом лице не было ничего моего. Я отвела ворот рубашки и посмотрела на ключицу. Маленького шрама после детского падения с велосипеда тоже не оказалось. Потом проверила руку и снова не нашла следа от разбитого стакана. В последнюю очередь я осмотрела живот. Ни пластырей, ни свежих проколов, ни других следов сегодняшней операции на коже не было.

Я продолжала смотреть на отражение, хотя ответ уже получила. Это было не моё тело.

Но что случилось с моим собственным, я не знала.

Оно могло остаться в больнице. Могло умереть. Могло лежать без сознания. Если истории о переселении душ здесь существовали не только как сказки, нельзя было исключать и более безумную возможность: там сейчас мог находиться кто-то другой.

У меня не было способа проверить ни одну из этих версий.

Именно тогда я окончательно перестала считать происходящее обычным последствием наркоза. В магию я внезапно не поверила — просто ради привычного объяснения пришлось бы игнорировать слишком много конкретных вещей.

Я села в кресло перед зеркалом.

Женщина спросила о самочувствии, но я не сразу поняла вопрос.

Перед глазами возникла больничная палата. На тумбочке лежал мой телефон, чёрная сумка осталась на стуле, а зарядку я всё-таки взяла с собой после спора с Леной.

Последним её сообщением была фотография кота, лежащего на моей подушке с таким видом, будто квартира принадлежит ему, а я временно получила разрешение жить рядом.

Что сейчас происходило там?

Проснулось ли моё тело после операции?

Если проснулось, кто открыл глаза?

Если нет, что сказали подруге?

А если оно умерло, знает ли об этом уже кто-нибудь?

Я почувствовала, как внутри поднимается паника, и заставила себя снова посмотреть в зеркало.

Не сейчас.

Если здесь действительно существовали специалисты, способные работать с душой и магическим ядром, мне нужно было узнать о них. Не сегодня, когда любое лишнее слово могло превратить меня из пациентки с потерей памяти в женщину, которую будут лечить от безумия.

Но узнать всё равно придётся.

Потом я снова вспомнила про корм.

Мысль была глупой, и я прекрасно это понимала. Подруга не даст коту умереть с голоду, даже если не найдёт новый пакет сразу. Она купит другой корм и решит проблему без моего участия.

Однако именно эта мелочь разрушила остатки самообладания.

Всё дома было приготовлено на несколько дней, потому что я собиралась вернуться.

У меня был созвон в понедельник, командировка через двадцать дней и недочитанная книга возле кровати. На кухне осталась чашка, которую я не помыла утром, потому что опаздывала.

Никто не готовится навсегда исчезнуть из собственной жизни, отправляясь на плановую операцию.

Я закрыла лицо ладонями и сразу же их отняла.

Даже плакать этими руками было неправильно.

Слёзы всё равно появились. Без истерики и без облегчения они просто текли по чужому лицу, пока я сидела перед зеркалом и старалась дышать ровно.

Женщина стояла чуть в стороне.

Она не пыталась меня утешать и не задавала вопросов. За это я была ей благодарна.

Когда стало немного легче, я вытерла лицо.

— Как вас зовут?

— Мара, госпожа.

Наконец одно имя, которое я могла связать с конкретным человеком.

Она объяснила, что дом Даррэн нанял её присматривать за мной на время лечения. Значит, Мара знала только последние дни Лианы.

— После выписки вы уйдёте?

— Если лекарь решит, что помощь вам больше не нужна.

По крайней мере, она перестала быть ещё одной непонятной деталью.

— Оставьте меня на несколько минут одну, пожалуйста.

— Я буду в соседней комнате. Дверь оставлю открытой.

Я не стала спорить.

Она вышла. Я ещё некоторое время сидела перед зеркалом, а потом тихо произнесла:

— Меня зовут Анна Соколова.

Женщина в отражении шевельнула губами. Голос принадлежал ей. Имя — мне.

— Мне сорок один год.

Я повторила своё имя ещё раз. Забыть его я не боялась — просто после нескольких часов, когда все называли меня Лианой, хотелось хотя бы услышать собственное имя, произнесенное вслух.

К вечеру я уже могла ходить по комнате без поддержки. После светящегося камня я ждала от еды чего-нибудь необычного, но она оказалась вполне обычной.

Мара принесла ужин, поставила поднос на стол и коснулась металлической пластины под светильником. Камень внутри матового стекла засветился ярче.

— Вы это сделали магией? — спросила я.

Она посмотрела сначала на меня, потом на светильник.

— Нет, госпожа. Только повернула пластину. Само устройство настроил мастер.

— Значит, им может пользоваться кто угодно?

— Если оно исправно.

Я попросила показать ещё раз. Мара повернула пластину обратно, и свет ослаб. Потом я повторила её движение. Светильник послушно загорелся ярче; никакой тяжести в груди я при этом не почувствовала.

— А дети часто рождаются с магическими способностями?

Мара задумалась, как будто вопрос требовал уточнения.

— С ядром рождаются все. А способности бывают разными. Одни учатся работать с магией, другим для обычной жизни хватает таких вещей, как этот светильник. Про редкий сильный дар я слышала, но никого с ним не знаю.

Я снова посмотрела на камень. Магия здесь могла освещать комнату, пока человек, ничего не умеющий с ней делать, просто поворачивал пластину. Это я уже понимала. Что могла Лиана без всякого светильника — пока нет.

Мару я расспрашивала осторожно: каждый вопрос выдавал масштаб моей «амнезии» не хуже ответа.

Лиане было двадцать семь. Детей не было — и это принесло почти неприличное облегчение. О прежней жизни и болезни Мара знала мало: её наняли после последнего приступа.

Из безопасных вопросов я выяснила, что Керн — столица Империи Альверия. После выписки меня собирались отправить в городской дом Кайрена, где уже подготовили комнаты; дом Вейров давно не использовался. Сам граф жил там только когда бывал в столице.

Значит, возвращение в его дом вовсе не доказывало, что с браком всё в порядке.

Позже я попросила бумагу. Перо легло в пальцы правильно само собой. Я нарочно расслабила руку — тело повторило движение.

То же было с речью: языка я не знала, но говорила; местных правил не помнила, но простые движения выполнялись автоматически. Значит, память Лианы не перешла ко мне целиком: оставались навыки, но не воспоминания.

На верхней части листа я написала: «АННА СОКОЛОВА». Почерк оказался не моим.

Ниже зафиксировала то, что знала точно: Земля, плановая операция, после пробуждения — другое тело; Лиана Даррэн, двадцать семь лет, Керн, муж — граф Кайрен Даррэн, болезнь ядра. Отдельно записала вопросы о последнем лечении, специалистах по душе и возможности установить, где находится моё собственное тело.

На втором листе перечислила людей с Земли, которых не хотела потерять. В самом низу — кличку кота.

Для памяти эти записи не требовались. После целого дня, когда все вокруг называли меня Лианой, хотелось закрепить собственную биографию на бумаге.

Я сложила листы и спрятала под подушку. Пока это было единственное в комнате, что действительно принадлежало мне.

Кайрен Даррэн приехал на следующий вечер.

Я поняла, что в лечебном доме появился кто-то важный, ещё до того, как Мара сказала об этом.

В коридоре стало заметно больше движения. Несколько раз прошли люди, кто-то тихо отдавал распоряжения, а Мара поправила покрывало, проверила кувшин с водой и неожиданно расправила складки на собственном переднике.

Я наблюдала за ней из кресла у окна.

За день я немного окрепла. Лекарь разрешил мне ходить по комнате, хотя Мара всё равно следила за каждым шагом.