Не взывай к справедливости Господа
- -
- 100%
- +
– А чё? Дело говоришь! Тарань, коль хрусты есть! – И затанцевал с приблатнёнными ужимками возле Кирилла.
– Иди, «мару» свою приведи, а то она там, – Кирилл показал туда, где на мокром песке пласталась бледная, как утопленница, худышка, – в блевотине захлебнётся. Отвечать будешь!
– «А ты давай, давай, давай, газеточки почитывай! А ты давай, давай, давай – меня перевоспитывай!» – пропел с одесским акцентом Карамба любимую приговорочку лагерных насельников разнообразных спецшкол для подростков, но всё же, воровато оглянувшись, нырнул в камыши.
Рыхлая, расслабленная на жаре до невозможности буфетчица, вяло взяла у Кирилла деньги, не считая, что совсем не вязалось с её профессией, положила в карман рабочей куртки и кивком головы указала на тоскующую в своём одиночестве бутылку, которая, казалось, вот-вот закипит на солнцепёке.
Кирилл, не дождавшись сдачи, махнул рукой и пошёл на своё место, где вернувшийся из долгой отлучки Яблон, уже что-то наяривал на, невесть откуда взявшейся, гитаре. Большой розовый бант на грифе красочно говорил о недавней хозяйке, но в руках нового обладателя гитара была уже своей. Рядом с Яблоном толстушки теперь не было, не было и худосочной. Девицы испарились так же быстро, как и пришли, в который раз убедившись, что от уготовленной им судьбы никуда не денешься.
– Вот, в кустах валялась! – отложил гитару Яблон, одобрительно поглядывая на зажатую, как граната в броске, бутылку в руках Кирилла. – А ты корешок, в натуре, очковый! Карамба! – крикнул он цыганку, который шнырял между кустов в надежде на бесхозность кошельков забытых купальщиками. – Волокись сюда! Иван Коровий Сын угощает!
Цыганок вместо вожделенного кошелька набитого рублями принёс порядочный кусок колбасы и батон – чужие остатки пиршества.
– Навались – подешевело! – На промасленной мятой газете Карамба ловко своим ножичком-пером настрогал колбасы, а батон трогать не стал, покрутил своё бандитское оружие и снова сунул в карман, пояснил:
– Мне в прошлом году майкопские черкесы чуть секир башку не сделали, когда я с ножом к лавашу подошёл.
– Они тебя не за то хотели к аллаху отправить, а за то, что ты их кухонным ножом свиное сало резал. – Яблон, посмеиваясь, подвернул колки на гитаре и протянул стакан Кириллу. – Кирюха, подай на грудь!
Тот, оторвав зубами металлическую кепочку на бутылке, налил в стакан почти по самый рубец.
– Держи!
Пока Яблон цедил сквозь зубы прогорклую на солнцепёке водку, цыганок, подхватив у него с колен гитару, пощипал, пощипал струны и запел жалостливым слезливым голоском:
«Идут на Север срока огромные,Кого не спросишь – у всех Указ…Взгляни, взгляни в глаза мои суровые.Взгляни, быть может, в последний раз.Быть может, завтра покину родину —Этап далёкий на Воркуту…»– Что ты кота за хвост тянешь? Дай-ка нашу, народную, блатную-хороводную! – И, сунув цыганку недопитый стакан, выхватил у него из рук инструмент:
«Я помню завод Ильича,Две маленьких доменных печи,А третью-то строили мы,Согнув свои юные плечи.Будь проклята смрадная печь,Что названа ты «Комсомольской»…– Ну, ты Яблон и даёшь! Под мужика решил косить? Ты бы ещё спел «Вставай проклятьем заклейменный!». Посмотри на себя – какой ты монтажник? Верхолаз хренов! Ты – урка! Щипач натуральный! Ага! Тебе не гаечным ключом надо работать, а в цирке у зрителей карманы стричь. – Было видно, что цыганок здорово захмелел и теперь нарывается на кулак. – Я тебя по фене учил ботать, а ты теперь блатную песню губишь, с которой правильные люди по этапам мыкались.
«Я помню тот Ваненский портИ гул парохода угрюмый,Как шли мы по трапу на бортВ холодные, мрачные трюмы.От качки стонали ЗеКа,Обнявшись, как родные братья.И только порой с языкаСрывались глухие проклятья:Будь проклята ты Колыма,Что названа чудной планетой!Сойдёшь поневоле с ума.Оттуда возврата уж нету…»Пел цыганок с явным приблатнённым оттенком, показывая, что вот, мол, как надо «делать» песни Колымского края…
Яблон, не возражая, тихо поднялся с колен и с размаху плашмя опустил гитару на голову цыганка, отчего тот, поперхнувшись на последнем слове, клюнул песок, да так и остался лежать.
Удар был не настолько сильный, чтобы отключилось сознание, но выпитая сверх меры водка сделала нужное дело.
– Пойдём отсюда! – Яблон ухватил Кирилла за рукав и потянул к пристани, где речной трамвайчик, осипнув на третьем гудке, уже раскручивал причальный канат.
7
Коля Яблочкин попал в детский дом совершенно случайно, хотя нет ничего более закономерного, чем случайность.
Родившая его женщина, на второй день появления Коли на Божий свет, бесследно растворилась в людском море большого города Воронежа, знаменитого не только тем, что в нём когда-то короткое время перемогался в нужде поэт Осип Мандельштам. Давал он приют и русскому песнопевцу Алексею Кольцову, и поэту духовного звания Ивану Никитину и Андрею Платонову – тоже люди ничего себе!
Других имён Коля Яблочкин, окончив семилетку, не знал, а может быть, просто не запомнил, хотя в школе что-то говорили и о других знаменитых горожан.
Имя и броскую фамилию мальчику дала принимавшая роды акушерка, жена мастера электролампового завода, который учился, без отрыва от производства, в местном Политехническом институте и свеча Яблочкина часто упоминалась в их семейных отношениях.
Кстати, мужа акушерки звали Николаем.
Детдом – есть детдом, и кто пожалеет, погладит по русой головке на каменистой дороге жизни мальца, Колю Яблочкина?
Время летит быстро, и Коля попал в ремесленное училище, имея на руках справку о приводах в милицию и полуматерную кличку Яблон.
Где так ловко научился Коля карманному мастерству?
А тоже в детдоме. Пища скудновата, а есть хотелось всегда, вот и ныряли его пальцы по чужим карманам в автобусах и пригородных электричках.
Попадался он редко, но когда попадался, то били хорошо, поэтому он работал с народом по-станиславски – играл полудурковатого глухонемого. Кто посмеет обидеть болезного инвалида детства? То-то!
Направляющей и указующей силой в его жизни был вовсе не комсомол, а вышедший тогда на экраны художественный фильм «Высота» о храбрых монтажниках стальных конструкций, которые могут и выпить хорошо и хорошо поработать там, где только птицы да они горластые и плечистые парни в брезентовых робах и оплечь монтажных поясах.
«По какой специальности будешь учиться?» – спросили в ремеслухе.
Как по какой? Конечно по монтажу – сам гружу и сам вожу, только вожжи не держу!
Последнее, правда, добавил автор, зная привычки и характер человека по кличке Яблон, изменившего жизнь Кирюши Назарова настолько, что трудно было предположить его будущее в начале повествования.
Коля Яблочкин проходил рабочую практику на металлургическом комбинате города Липецка, где его бригада занималась монтажом стальных конструкций той самой домны, что была названа «Комсомольской». Ввиду его малого возраста и стажа на высотные работы он не допускался, но на «подхвате» работал хорошо. Когда бригаду откомандировали в Тамбов, то сердобольный бригадир дядя Лёша, взял пацана с собой – пусть парень пообвыкнется, прикипит к монтажному делу, а там, глядишь, хорошим верхолазом будет.
Зная увлечения Коли, дядя Лёша проводил с ним нравственные беседы не только языком. Рука у дяди Лёши была потяжелее кувалды. Но, как сразу отучишь человека от дурной привычки, которая навроде курева – прожить можно, а тянет до невозможности.
Выходной день, заняться нечем, деньги от командировки кончились, вот и пошёл Коля Яблочкин, по прозвищу Яблон, по городу ошиваться – может, где денежка и завалялась на его счастье!
В том, что парень купивший у мороженицы стаканчик пломбира, конечно, деревенский лох, Коля знал точно. Кто же будет тратить деньги на мороженое, когда рядом пивной ларёк открыт? Деревенские, они всегда в первую очередь, когда бывают в городе, мороженое покупают или селёдку. Этот лох до селёдки ещё не дорос, но деньги у него есть. Надо разыграть спектакль, – давно он этим не занимался и, чтобы не потерять навыки, решил подобрать, то, к чему руки сами просятся. Вот и повстречались, прошу прощенья, хрен да лапоть на вокзальной площади! А всё остальное ловкость рук ну и, конечно, система Станиславского.
Теперь вот идут по Тамбову два очковых парня, два соловья-разбойника, свистеть не свистят, но денег всё равно уже нет. Пропиты мамины деньги, профуканы!
«Эх, маманя, ты маманя!Ты сама повадила:придёшь поздно, придёшь рано– по головке гладила…»А впереди целая жизнь, и как она разложит карты, – никто не знает. Все карты лежат рубашкой вверх: где шестёрка, где козырной туз – ни одна бабка не скажет.
Чтобы не легла шестёрка – не садись за стол играть, не тот случай. Это только в сказках златокудрая фея вплетёт в твою причёску свой волосок удачи, а в жизни сам хватай её, эту самую увёртливую девицу, за пышный локон, седлай, как Конька-Горбунка, и – вперёд!
Но как ухватишься, когда рука поднялась только до стакана? Всего один день, а столько наворочено!
Кирюша против Коли Яблочкина выглядел ещё ничего – успел в кустах камыша, где лежала в счастливом беспамятстве та худосочная, по римскому обычаю выплеснуть в головокружительной карусели часть алкоголя и теперь поддерживал плечом своего путеводителя, который пытался, но у него никак не получалось спеть известную песню монтажников-верхолазов. Запала хватало только на – «Не кочегары мы, ни плотники, а мы монтажники-высотники!»
Бросать товарища в таком состоянии Кирилл Назаров никогда не будет.
Город большой и под ногами дорог много…
– Куда идти? – Кирюша освободил одно плечо и переложил товарища на другое.
– Идём туда, куда идём! – Яблон по-щенячьи встряхнулся и, указав пальцем на дорогу, заорал: – Форвертс!
Отчего, медленно двигавшаяся по асфальту машина с голубой полосой по кузову, остановилась напротив нарушителей порядка, дверка открылась и тут же, как из ларца выскочили два милиционера, упитанные и скорые на руку. Ать-два! – и парни оказались в тёмном стеснённом ящике, пропитанном табачным дымом, смрадом потных человеческих тел и глухой неизъяснимой тоской по открытому пространству.
Это только в досужем разговоре граждане сетуют: «Куда смотрит милиция?». А милиция смотрит именно туда. Вон сколько разного люду у них в ящике! Тут и бомж перекатный, и семейный тиран, не сумевший по-хорошему уговорить жену, и невезучий домушник, застрявший в тесной фрамуге окна, и мертвецки пьяный человек не знавший края, и наши подгулявшие ухари-молодцы обречённые попасть под надзорное око уголовного Права.
Покружив некоторое время по городу, «воронок» остановился у железных ворот, гавкнули стальные задвижки и – вот приятели тесные объятья закона!
8
На другой день от беспамятного, безмятежного сна не осталось ни малейшего следа. Молодой здоровый организм деревенского парня Кирюши споро перемог алкогольную вялость тела, когда он, открыв глаза, упёрся взглядом в зашторенное стальной решёткой высокое окно, такое высокое, что и не дотянуться, не допрыгнуть, выход один – через стальную с маленьким квадратным проёмом дверь, весь вид которой говорил, чтобы все надежды были оставлены.
Пружинисто соскочив с дощатых, затёртых нар, Кирилл бросился к двери, но она ответила только задавленным протяжным стоном.
– Эй, баклан грёбаный, не динамь! Кантуй своего корешка – и парашу на вынос! Ноздри говном забило!
Кирилл хотел что-то возмущённо сказать, но, посмотрев на говорившего, тут же подавился словом; на нарах сидел, свесив голые волосатые ноги, испещрённые татуировкой, амбал лет сорока с лицом Франкенштейна, застаревшие шрамы на его образине намекали, что ему лучше не возражать. Это был тот самый вчерашний мертвецки пьяный человек, валявшийся на дне железного ящика в милицейском воронке, но тогда он имел менее устрашающий вид.
Яблон лежал на соседних нарах, откинув голову, как поющий на заре кочет, издавая горлом обычный человеческий клёкот-храп.
Кирилл поторкал его плечо.
– Вставай, поедем за соломой, быки голодные стоят! – скалясь, заорал Франкенштейн.
– Ай! – по-детски всхлипнул Коля Яблочкин, вскакивая с нар. – Куда поедем?
– Туда! – сунул ему кулак Франкенштейн. – Парашу выноси с корешком своим, а то я вас в ней искупаю.
Я?! Ни за что! Падлой буду… – хотел, было, заартачиться Яблон, но, увидев над собой штопаную суровой ниткой морду, сразу сник и, двигая по цементному полу одной сандалией – другую он потерял при бесполезном сопротивлении милиции – покорно пошёл в угол к большому, с двумя ручками поганому баку из тёмного пластика.
…Выездной судья, здесь же, в дежурной комнате милиции, не слушая возражений Яблона и оправданий Кирилла Назарова, постановила ввиду мелкого хулиганства двум дебоширам и возмутителям спокойствия вечернего Тамбова назначить каждому по пятнадцать суток исправительных работ в городском хозяйстве.
– Кирюха, а чего я вчера делал-то? – поинтересовался Коля Яблочкин у своего напарника, втыкая лопату в неподатливую почву возле кинотеатра «Родина», где на огромной афише красовался Николай Рыбников в образе монтажника-верхолаза из кинофильма «Высота», когда-то соблазнившего на угробистый труд подростка Яблочкина.
Сержант милиции, стоящий в сторонке, определил им на сегодняшний день рытьё траншеи под телефонный кабель. Почва, пересыпанная гравием и остатками асфальта, никак не хотела идти под лопату. Железо скользило по камням, противно скрежетало, высекало искры, но все потуги вогнать лезвие лопаты в грунт, кончались тихим, чтобы не услышал сержант, матерком.
– Кирюха, ты чего молчишь? Обиделся что ли? – Яблон сплюнул тягучую слюну на горячее битумное крошево. Было видно, что водный баланс организма у него крепко нарушен. Теперь бы ему глоток пивка – и все дела!
– Кирилл, – опять заговорил Яблон голосом осипшим, как от простуды, – попроси у сержанта закурить! Одну на двоих сигаретку в зубы. Ага?
– Ага! – передразнил его Кирилл. – Ты кого вчера мусором обзывал? Может, ты забыл, а он – нет! В зубы так даст, что из глаз дым пойдёт с искрами.
– Ну, шутю, шутю! – И Коля Яблочкин, стал, теперь уже ломом, долбить неподатливую асфальтовую корку, перемежая удары всё так же глухим матерком.
Сержанту, наверное, надоело жариться на солнце, охраняя этих шелопутов, он подошёл, отмерил каждому шагами задание:
– Мужики, вот отсель и досель проштробите, и я вас в кино свожу. А то здесь от жары подохнешь!
– А чё, это мы враз! – обрадовался Яблон, которому так не терпелось снова увидеть любимый фильм о своих, пусть и не таких романтических рабочих буднях.
Лом заиграл в руках. Лопаты заскрежетали. Матерки умолкли. И вот уже через пару часов дневная норма для малолетних хулиганов выполнена.
В кинотеатре прохладно и уютно, так и сидел бы до самого вечера.
Кирилл видел «Высоту» впервые. И вот он уже сам воображал себя на монтажной площадке под весёлым небом, в перехлёсте страховочных ремней, таким же весёлым и говорливым, как Николай Пасечник – главный герой фильма.
Кино кончилось, и сержант, малый с руками молотобойца, одарил каждого сигаретой и повёл на ужин в КПЗ.
Пятнадцать суток – тьфу-тьфу-тьфу! – не пятнадцать лет, и вот уже нарушители гражданского спокойствия снова на воле. Ах, воля!
Вот такой неожиданный поворот сделала судьба Кирилла Назарова, пытая потом всю его жизнь на прочность.
В рабочем общежитии лишняя койка нашлась. Ехать домой Кириллу расхотелось. Отметка в его личном деле о задержании на 15 суток за хулиганство была непреодолимым препятствием для поступления в институт, и он с охотой устроился в бригаду к Яблону учеником монтажника-высотника.
Чувство неустойчивого равновесия теперь для него будет основным чувством.
9
Вырвался на волю и оказался в крутой монтажной бригаде, собранной из уголовников, пропойц – людей без меры образованных, но так и не сумевших из-за своего буйного характера работать по нормальной профессии.
Бригада вела монтаж металлоконструкций, одновременно занимаясь технологической оснасткой корпусов химического комбината. Универсалы знали своё дело! Работали подрядным методом.
Теперь этот комбинат отравляет пригородный лес и дачные участки своими ядовитыми испарениями.
Стройплощадка располагалась возле местных огородов, куда молодой монтажник часто откомандировывался бригадой для добычи всегда дефицитной закуски. Короче, в свои семнадцать лет Кирилл Назаров по уши барахтался в море под именем – жизнь, зарабатывал себе на существование тяжёлым и не всегда благодарным делом, возводя базис для будущих быстрых капиталистов.
Работал и жил, как работали и жили тогда его сверстники, романтики боевых строек: одевался, во что мог, пил, что позволялось старшими товарищами, кормился в долг по абонементным талонам, которые на месяц вперёд выдавала таким же пацанам, как он, сердобольная кассирша Груня в рабочей столовой.
Или он был в то время дураком, или само время было такое, что в этой кручёной жизни Кирилл чувствовал себя превосходно. Полностью счастливым.
Чтобы заработать деньги, а потом за неделю-другую их бездарно спустить приходилось «лопатить» по бесконечным аккордным нарядам по 12–14 часов в сутки, да так, что потом щека сама прикипала к подушке. Редкие свободные вечера он со своими товарищами проводил, конечно, за бутылкой в рабочем общежитии – холодном щитовом бараке-времянке с водой, но без газа. Тогда ещё была такая весёлая запевка: «Оп-па! Оп-па! Жареные раки! Приходи ко мне, матаня, я живу в бараке!»
Постоянное мужское общение и физический труд мозолили не только руки, но и то, что в груди. Цинизм, вседозволенность и право нанести первым удар здесь поощрялись.
Грубая проза жизни только разжигала в Кирилле юное любопытство к ней, к быту настоящих мужчин в его тогдашнем понятии. Романтика комсомольских строек, подогретая в печати, кино и радио выплёскивалась у него иногда в неожиданные стихи, высокие, как стальные конструкции, которые они собирали на монтажных площадках. И в этих строчках всё-таки была своя правда…
Монтажник
Наверху, где воздух режетЗолотая птица дня,Громыхание железаВ синих высверках огня.Там работает монтажник —Облака под рукавом.Нет монтажника отважней —Пост высокий у него.С ним тягаться не берусь я.Ветер волос шевелит…Может быть, он тоже б струсил,Да работа не велит.Сдвинув каску на макушку,Перегнулся через край…У него на побегушкахСлужит самый мощный кран.Ухватясь за балку цепко.(Что впустую рисковать?)Он себя стальною цепьюДля страховки приковал.Из-за тучи с башней вровеньСвязка белая лучей…Солнца жаркие ладониНа его лежат плече.Зноен час перед обедом…Рукавицы пальцы жмут– В рукаве его заветномГром и молнии живут.Но иногда Кириллу становилось невыносимо жутко от непонимания окружающими его чувств и рождённого этим, одиночества. Тогда он, зарываясь в подушку, плакал под пьяный гул и бред своих неспокойных товарищей.
Кирилл и теперь не может до конца понять, почему он не спился и не пропал в таком базаре-вокзале. Мельница молола, жернова крутились, и участь, попавших под её колёса, печальна и трагична.
Прошлое всегда печально и трагично даже тем, что оно прошлое.
И тогда в его жизни появилась девушка, сразу и навсегда, хотя слово «навсегда» предполагает завершённость чувств, конечность, жизненную точку, а не многоточие.
Глава вторая
1
Девушка-загадка, сладкий ядовитый дурман, отравивший молодого монтажника из рабочего общежития Кирилла Назарова, училась на выпускном курсе музыкального училища по классу фортепиано.
Она родилась и выросла в районной глубинке, и город увидела только по окончании школы.
Ласточкин разлёт бровей над шмелиной мохнатостью ресниц, светлая кожа, на которой легко угадывался румянец здорового женского тела, и два остроклювых голубя под лёгким трикотажем кофточки, могли одолеть и более искушённого человека, чем Кирилл. В девушке было всё, как теперь говорят, нестандартно: и её имя, и утончённые черты лица, и профессия, которую она успешно осваивала, и манера преподносить себя в кругу друзей, по которой не сразу скажешь о её колхозно-крестьянском происхождении.
Музыкальная одарённость к ней пришла, как и всё остальное, от деда, пришлого для села человека неизвестных кровей, запутавшегося в русском бурьяне, порождённом коллективизацией. Не очень прилежный к хозяйственным заботам дед, всё своё свободное время отдавал скрипке – музыкальному инструменту чудному и необычному в деревне. Маленькая забавная штучка с талией худосочной девочки, в руках этого человека оживала, смеялась и плакала, и заставляла смеяться и плакать её слушателей.
Бывало, сядет этот странный человек на завалинку, прижмётся щекой к скрипичному певучему сердцу, и польются чарующие звуки так похожие на живой человеческий женский голос, что страх берёт. Сельчане только задумчиво чмокали губами, удивляясь небесным звукам, которые пришлый человек тоненьким смычком, гибкой веточкой, извлекал для них. Неслыханные досель мелодии, столь непривычные слуху русского человека будили тревожные, неизъяснимые чувства.
После войны, когда поредевшие мужики возвращались с фронта, вернулся и тот человек, пришлый и загадочный в их деревне, с фронтовым трофеем – на американском трёхосном грузовике прибыл странный крылатый комод красного дерева, посверкивающий на солнце золотыми, не нашенскими буквами. Разгружать «Студебеккер» собралась вся деревня. Качали головами: «Надо же, какую неудобную мебель тащил мужик из-под Берлина!»
Старый австрийский рояль, помнивший ещё, наверное, и самого Штрауса, гляделся чудно и невероятно, занимая половину деревенской избы. Но хозяйка дома, местная красавица, из раскулаченных, помня ещё холостяцкие увлечения своего мужа, не артачилась. Счастливыми глазами смотрела на недавнего покорителя Европы. И каждое утро осторожно протирала бархатной тряпочкой вездесущие пылинки с льдистой, всегда прохладной поверхности полированного дерева.
Трофейный рояль солдат всеми правдами и неправдами сумел доставить в подарок своей ненаглядной дочке Ксюше, которая за долгие годы войны превратилась из ребёнка в почти что невесту. Но Ксения в отличие от своего чудаковатого родителя, к музыке относилась прохладно, и рояль, гордость австрийских музыкантов, оставался стоять нетронутым, пока у Ксении не появилась своя дочка – Дина, дед дал ей такое необычное для русской глубинке имя, и настоял на своём, хотя молодые родители девочки и были против.
Дина и характером неуёмным и обличием не типичным для жителей среднерусских равнин, пошла в деда, как говорили в деревне, итальянского «камрада», потомка гарибальдийцев осевших по недоразумению в кипящей страстями России. Скрипка для дедовой внучки оказалась первой подругой детских игр, и она быстро научилась разговаривать с ней на одном, только им понятном языке. Но с роялем дружбы никак не получалось, уж очень громоздким и неповоротливым был заграничный товарищ, на котором теперь, после смерти деда, уютно размещались вместе с куклами-бантиками и другие её детские безделушки.
Только, как ни крути, а для мебели рояль подходил мало, но продать в город дорогой музыкальный инструмент родители маленькой Дины не решались – мало ли как обернётся время! Господь пошлет, – подрастёт девочка и роялю найдётся место в её жизни…
А время оборачивается быстро. Такова его сущность. В селе открыли музыкальную школу, и маленькую Дианочку отдали туда.
«Меньше по улицам шляться будет!» – решила родня.
А девочка была и рада. Теперь и с этим громоздким инструментом поладила. Заберётся, бывало, на крутящийся высокий стул у рояля, сдвинет игрушки на пол, откинет двумя ручонками вороной масти крыло, и так пальчиками и бегает по чёрно-белым костяшкам. Ну всё равно, как цыплята зёрнышки клюют.
И так у неё всё хорошо получается, вроде с пелёнок этим занималась. Как услышит по радио какую-нибудь мелодию, так сразу и бежит к своему крылатому другу, напевы на клавиши перекладывать. И дедову скрипку не забывает. Уж очень говорливая вещица! Только дедова внучка её в ладонь возьмёт, она и застонет, и заплачет о невозвратном. Ну, а когда смычком проведёт, то и вся родня нарыдается.
Дина была нрава весёлого, лёгкого. А за скрипочку бралась, когда загрустит о чём-то или когда бабушка попросит. Скажет: «Заиграй, внучка, давай деда твоего помянем, вспомним!» Возьмёт тогда девочка скрипочку, приложится розовой щёчкой к её ласковому тельцу, поведёт смычком – бабушка уронит в ладони голову и закачается так, словно серебристая ветёлка под ветром. А песня льётся, протяжная, зыбкая, возьмёт за душу и не отпускает.
Так и сидят с внучкой у окна – старая и малая, и плачут – каждая о своём. У внучки слеза лёгкая, светлая, у бабушки – тяжёлая, неподъёмная. Поплачут так, и очистится сердце от коросты повседневной. Бабушка посмотрит в окно, протрёт стекло ладонью, как будто попрощалась с кем-то…