Не взывай к справедливости Господа
- -
- 100%
- +
Стоит, смеётся, солдатский китель нараспашку – свобода!
Самой хозяйки дома не было, и так случилось, что солдата встретила её смущённая квартирантка.
На резкий порывистый гром в коридоре, так непохожий на тихие шаги тёти Поли, так звала квартирантка свою хозяйку, Дина выскочила из постели, да так и осталась стоять, не зная, что делать дальше. Она даже не успела застегнуть халатик, из которого выпрастывалась ночная рубашка.
Сегодня занятия были во вторую смену, и Дина позволила себе дольше обычного понежиться в постели. И теперь вид девушки был совсем не тот, чтобы стоять вот так перед молодым незнакомым парнем.
Она сразу же догадалась, что перед ней тот самый сын тёти Поли, статный, красивый с озорным блеском в глазах.
Пелагея Никитична ушла сегодня пораньше на рынок, не чуя и не ведая, что творится теперь у неё дома. «Сы-нок!» – не раз звала она его во сне, а теперь он – вот он здесь!
Солдат стоял и крутил головой во все стороны – наверное, за время службы и казарменного распорядка, он отвык от этих стен просмоленных временем, от летучих занавесок в мелкий голубенький цветочек, от распушившейся герани на окне и теперь вспоминал – всё ли здесь на месте.
Вид полураздетой девушки нисколько не смутил его:
– А-а, вот кто хозяйничает у нас в доме! – озорно сдвинул он форменную фуражку на брови.
Дина опрометью бросилась за занавеску, приводить себя перед зеркалом в порядок.
А демобилизованный солдат Дмитрий, сын тёти Поли, всё ходил по дому, непривычно скрипя половицами, и посмеиваясь, что-то бубнил себе под нос.
От своей приветливой хозяйки Дина знала о солдате всё или почти всё.
Пелагея Никитична, вспоминая о сыне, становилась разговорчивее обычного: «Это ж надо такому случиться – прямо в скорой помощи опросталась! Четыре кило с половиной малый родился. Врачи удивлялись – богатырь парень! Болеть – болел. А как же без этого! Один раз скарлатину из школы принёс. Температура под сорок. Губы обметало. Бредит родненький! Всё сердце мне изорвал! Напугал до смерти. А он пролежал так три денёчка, открыл глаза – есть давай мамка! Попил молочка с мёдом, и, как рукой сняло эту проклятую скарлатину! А так вроде и не хворал… Как учился, говоришь? А как теперь учатся? Восемь классов кончил – и в ПТУ. Там на токаря выучился. Рукомесло получил. На завод взяли по третьему разряду. Уже и денежки стал домой приносить. А тут в армию ушёл. Девчонки были? А чего же им не быть рядом, коль парень, сама увидишь, какой! Он весь в отца пошёл. Хваткий. Отец его вот тоже такой был. Всё спешит, раз-два – и дело сделано! Не спешил бы, глядишь – и живой бы с нами сидел… А мой Дима парень хороший, добрый. «Я тебя, – говорит, – мама, никогда одну не оставлю! Хоть и когда женюсь, а всё равно жить вместе будем. Денег заработаем – машину купим. Тебя катать буду!»
Пелагея Никитична посмотрит на свою квартирантку, посмотрит и скажет: «Ну-ну, мешаю я тебе своими разговорами, да? Ты, дочка, учись. Работа лёгкой будет. Не на заводе у станка стоять. Чистая, хорошая у тебя специальность – каждый день с музыкой. Праздник!»
…Дина вышла из-за ситцевой занавески – платьице майское в горошек. Лёгкое. Под платьицем девичья грудь тугая – две голубицы горошек поклёвывают, на шейке жилка голубая бьётся, торкается, молодую кровь по телу гоняет. Ножки статные от ушей растут. Глаз не отвести.
Солдат, поперхнувшись, за сигаретой потянулся:
– А мне мать писала про вас! – с растерянности он вставил почему-то «вы». – Вас точно Диной зовут. Я знаю. Такое имя не сразу забудешь. У меня в Армии друг был – радист, я его Динамкой кликал, – почему-то невпопад проговорил он.
– Диной меня дед назвал в честь греческой богини Дианы, наверное. У меня дед чудной был. Скрипач. Вот и я теперь музыке учусь… Я тоже о вас всё знаю – зовут Дмитрий, защитник отечества, уволенный в запас. Так что можно и должно на «ты» обращаться.
– Конечно! – обрадовался Дима. – А то будем жить под одной крышей, а друг друга, как в кино, на «вы» называть! Мы в роте своего сержанта тоже по уставу на «Вы» называли, потому что он козёл был, перед ротным выслуживался. А здесь начальства нет, если только вон печь, пузатая, как наш генерал, стоит.
Дина рассмеялась его неловким шуткам.
– Дмитрий! – протянул он с достоинством тугую, по-мужски жёсткую ладонь. – Прибыл в долгосрочный отпуск, в увольнение! Одним словом – дембель! Который неизбежен, как кризис капитализма. Наш замполит так говорил! И вот – я дома! – Солдат пододвинул табурет к столу и сел, покручивая замысловатый брелок на пальце.
Дина тоже опустилась рядом на стул, не зная, как вести себя дальше, хотя от первого смущения не осталось и следа.
Дима плёл какие-то небылицы из солдатской жизни, армейские анекдоты. Старался показаться остроумным и весёлым собеседником.
Квартирантка явно не оставила парня равнодушным.
Почувствовала это и сама виновница такой разговорчивости отставного солдата – зашевелился ласковый котёнок за пазухой, защемил мягкими лапками девичье сердечко и не отпускает.
Пелагея Никитична, как вошла в дом, так сразу и охнула, уронив на пол тяжёлые сумки с продуктами:
– Ах, сыночек! Голубь мой сизокрылый! Сокол ясный! Вернулся. Вернулся, мальчик мой! – она прижалась к сыну щекой. – Большой-то ты какой! Больше отца будешь! – оглянувшись, гордо посмотрела на квартирантку и чему-то потаённо улыбнулась.
Солдат, смахнув соринку с глаза, прижал к себе легкое, сухонькое тело матери, приговаривая:
– Ну, что ты? Что ты? Вот я весь тут! Отслужился! Теперь с тобой рядом жить буду. Чего плакать-то? – И уже совсем застеснявшись своей минутной слабости, выпростался из материнских рук и полез в карман за куревом. – Я пойду во двор покурю, а ты, мать, пока успокойся! Чего плакать?
– Ну, ты совсем мужиком стал, – вздохнула Пелагея Никитична, – уже и мамой меня называть стесняешься. Чего так теперь? Кури здесь, не прячься! От дома видать совсем отвык! Ох, и большой ты стал, Димочка! Костюм выходной теперь тебе мал будет, да и рубашки тоже… Ну, ничего, ничего, мы тебе новое купим!
Курить в доме да ещё в присутствии матери Дмитрий, действительно, стеснялся. Несмотря на свой возраст, он на самом деле всё ещё чувствовал себя школьником, вернувшимся домой с запоздалого гуляния. Вроде, как обещался прийти с улицы к обеду, а вернулся к утру на другой день и вот теперь не знает, чем оправдаться за долгое отсутствие.
В такие годы трудно ощущать себя полностью самостоятельным человеком, не мальчиком уже и не мужчиной ещё. Так, – зелёная веточка на дереве с не отвердевшей сердцевиной, гибкая, вся в зелёных листочках.
– Ты уж, дочка, пропусти сегодня занятия. Сама видишь у нас радость какая! Поможешь мне на кухне сыночка угостить. Мы с тобой сейчас стряпать будем, – уговаривала тётя Поля Дину не потому, что сама не управилась бы с приготовлением праздничного обеда, а больше для своей квартирантки старалась.
Пусть с парнем поближе познакомится, молодые ведь.
Пелагея Никитична, как-то и сама не заметила, что стала Дину дочкой называть, и та тоже привыкла на «дочку» отзываться.
Думает мать солдата, гадает: «Что же теперь будет? Изменится всё. Сын вернулся, студентке съезжать придётся, а жаль. Девочка она послушная, тихая, чистоплотная, не как эти, тьфу! лахудры голоногие! Другую квартиру теперь не скоро найдёшь, да и дочке куда деваться? Её чего не попросишь – всё сделает. Послушная. Добрая. По улицам не шляется, после занятий сразу домой идёт. Вот бы Димуше такую невесту! Может, даст Бог, слюбятся. Посидят за столом рядышком, пообвыкнуться. Ох, ох, ох!»
Пелагея Никитична на приезд сына водочки припасла, вина сладкого, снеди разной. Душа чувствовала. Поэтому пораньше и на базар пошла. А он всё равно, – как снег на голову…
Закипело, заскворчало на плите.
Квартирантка тоже не без дела сидит; картошку чистит, мясо отбивает, на салат ловко овощи стругает – лучок, чесночок – всё честь по чести!
А Пелагея Никитична бегает вокруг стола, хлопочет.
Вот и стол накрыт. Тётя Поля – так студентка привыкла ее называть – рядышком с сыном Дину посадила. Говорит: «Хозяйкой будь! Глаз с Димочки не своди – чтобы в тарелке полно было, а в стакане чуть-чуть! Не приведи Господи, лишнего выпьет! Молодой ещё, краёв не видит. А ты, дочка, доглядывай! Вон прошлой зимой его одноклассник Пашка Ионкин напился, так пальцы в култышки обморозил. Но сынок мой до армии не пил, ничего не скажу. Принесет, бывало конфет с получки и вина лёгонького, сладкого. Скажет – давай, мамулёк, посидим! Праздник себе устроим! Ну, с ребятами иногда гулял, куда ж денешься? Но не зряшничал, не хулиганил. Дай Бог, чтобы всегда такой был!»
Соседи повидаться пришли. Выпили по стопочке, пожевали, пожевали, повздыхали по своим детям и разошлись.
Молодёжь пришла, с кем до армии кружился, улицу копытил. Сидят за столом, плечи расправили – мы тоже защитники! Всяк себя показать желает.
Музыку принесли. Блатняковые песни ухарские, с надрывом да с надсадом по ушным перепонкам ударили. Уголовной романтикой потянуло, угарным дымком – «Давай, давай, делай, голубочек белай!»
Тёти Поли это не понравилось. Да и Дмитрий ещё не отвык от воинской строгости.
За столом своим дружкам курить не разрешил. Все потянулись во двор, прихватив с собой и остаточную выпивку.
Дина с Пелагеей Никитичной стали со стола убирать, посуду мыть. Погуляли – и хватит! Молоды ещё – без меры водку хлебать, дурь свою тешить! Выпили – и довольно! Вон, как раскричались, негодники!
Тётя Поля попросила Дину сходить на улицу, привести сына домой. День-то как быстро пролетел! Уже смеркается!
– Дмитрий! – крикнула во двор Дина. – Тебя мать домой зовёт, что-то сказать хочет!
Тот что-то увлечённо рассказывал, окружившим его друзьям, и сразу не понял, что его зовут домой.
Дина подошла к ребятам и снова позвала парня.
Кто-то из ребят, матерясь от избытка чувств, облапил сзади девушку и протолкнул её в середину круга. Ещё не успела она, как следует возмутиться наглой выходкой парня, как её обидчик уже лежал на земле с расквашенным носом, скуля по-собачьи.
Дмитрий, не оглядываясь на сбитого своего дружка, взял Дину за руку, подвёл к ещё не успевшей отцвести черёмухе, и усадил на скамейку.
– Диман, ты чего? Я ведь только так, пошутить! – гундосил рядом парень, приложив к разбитому носу платок. – Ты бы предупредил, что это твоя девушка. Хочешь, я извинюсь перед ней?
– Да иди ты, Витёк, домой! – как научишься обращаться с девушками, так приходи. А теперь – давай, топай!
Витёк, сморкнувшись под ноги кровавыми сопельками, смирно пошёл за калитку.
Остальные ребята, видя такое дело, тоже потянулись следом.
Черёмуха росла прямо перед домом, занавешивая белой кисеёй уже горевшие в ночи окна, где, судя по метавшейся тени, хлопотала тётя Поля, убирая остатки праздника.
Дина попыталась встать со скамейки, чтобы пойти помочь хозяйке с мытьём посуды.
– Ничего, Дина, посиди! Мама и сама без тебя справится. Видишь, как здесь хорошо! – Дмитрий, задрав голову, с наслаждением втянул терпкий густой запах уже начавшей привядать черёмухи. Было видно, что он несказанно счастлив этим вечером. Молодое сердце упруго билось в груди, предвкушая наслаждение предстоящей вольной и радостной жизнью.
В кудрявой кисее черёмухи выхваченной из чёрной наволочи ночи горящим светом окна, возилось, гудело, жужжало припозднившееся братство насекомых, словно здесь, на празднике возвращения, в белой кипени бокала, шумело пьяное вино.
Как-то незаметно рука девушки оказалась в широкой ладони парня, сухой и горячей, как печь в зимнюю стужу.
Говорилась всякая чепуха, которая в такие моменты кажется самой откровенностью.
Тётя Поля, обеспокоено выглянула во двор, но, увидев сладкую парочку под черёмуховой подвенечной накидкой, потаённо улыбнулась и снова осторожно закрыла дверь.
Она счастливая ложилась в постель, не выключая света, и он долго горел в её окне, так долго, что майский рассвет недоумённо заглянув в окно, рассердился – по какой такой надобности люди жгут электричество, когда солнце уже на подходе?
Но спрашивать было не у кого: хозяйка спала крепким, забывчивым сном, а Дина с Дмитрием всё говорили и говорили о чём-то, не замечая подступившего уже будничного утра.
Но будничным утро кажется только в холодном рассудочном возрасте, когда в сердцах белая пороша дней замела все следы беспечной юности.
Каждое утро – праздник жизни.
Певчие звуки весны твоей жизни всё ещё звучат небесными колокольцами, надо только прислушаться к себе.
Под черёмухой с подувядшим цветом двум счастливым и молодым колокольчики звенели особенно упоённо. Околдованные небесной музыкой, они даже не заметили, как рассвет положил свои прохладные ладони им на плечи, заглядывая голубыми глазами в их одухотворённые лица.
6
Жизнь под одной крышей двух молодых людей с небезразличными чувствами друг к другу неизбежно должна была привести к такому логическому концу, который никак бы не огорчил Пелагею Никитичну.
Она с родительским удовлетворением замечала, с какой нежностью смотрит её сын на квартирантку, и никакой ревности не возникало в её любящем сердце матери, – что поделаешь, Дима вырос и у него должна быть своя жизнь. Таков удел каждого родителя – вырастил – из рук выпустил. Как в народе говорят, – дитя до тех пор дитя, пока поперёк лавки лежит, а как вдоль улёгся – то не углядишь, как улетит.
Пелагея Никитична всё боялась спугнуть своё материнское счастье: вернулся со службы целым и здоровым её сын, вон мужик какой! На работу устроился, на завод свой, снова токарем работает. Женихается по всему видать с её постоялицей – не какой-нибудь приблудной девкой, у какой только и на уме по углам обжиматься да цигарки, эти самые, сосать! А её квартирантка не такая – уважительная, скромная, по ночам не шляется, вся на виду. Музыкантшей будет. Учёная…
А жизнь тем временем шла своим чередом. Вот уже и та черёмуха под окном сбросила своё невестино одеяние, облетели листочки, и стоит она теперь нагая, чернея кисточками терпкими и вязкими. Возьмёшь в губы ягодку, поваляешь, поваляешь такую во рту, раскусишь, а там зёрнышко потаенное, твёрдое – язык, как рашпиль становиться, жёсткий.
После возвращения сына, дом тёти Поли обрёл настоящего хозяина – даже половицы, стали скрипеть веселее, и в окна зачастило заглядывать солнце.
Дима по вечерам почти никуда не уходил. А, куда ему ходить и что искать, если ему и так хорошо!
Дина придёт с занятий, бросит портфель в угол, покружится, покружится перед зеркалом, заставив парня отвернуться, и снова за стол – готовится к занятиям.
Дмитрий по хозяйству управляется, когда свободен, всё работу себе выискивает – то забор возьмётся перелицовывать, то крышу чинить. Да мало ли какие дела по дому, век не управишься, коли ты хозяин рачительный! Вот брёвна привёз берёзовые для печки, пусть жуёт вволю! Взял у соседа бензопилу и весь вечер жужжал до самой ночи, пока все брёвна не перекромсал на кругляши.
Теперь ему работы ещё прибавилось.
Дина сидит перед окном, а Дмитрий уже – вот он! Под самым окном пристроился дрова рубить, здоровьем хочет похвалиться, ловкостью.
Дина выйдет во двор, вроде перерыв себе сделать, а Дима давай ещё рьянее топором махать, да кхекать – мужик, ничего не скажешь! Только мускулы бугрятся, пот на спине поблескивает.
То ли от свежих берёзовых дров, то ли от молодого мужского тела, необъяснимый такой запах начинает будоражить девичье воображение сладостными видениями. И тут уже не до уроков: плывут перед глазами буквы, а смысл слов, составленный из их очерёдности, не доходит до сознания. Беда одна! Отвернётся от книжки в другую сторону, а там – тоже самое – Дмитрий смеётся, смахивает пот со лба.
Присядет рядышком, вроде как покурить, да так и не сдвинется с места, забыв про топор и кругляши берёзовые…
И слабеет студентка телом, дышит прерывистой волной, и отставной солдат не в себе, курит сигарету одну за другой, а до поцелуев робеет.
Это только на вид он такой решительный и крепкий, а с Диной он совсем мальчиком становиться, вроде и с девушкой наедине никогда не был. Да и когда быть-то! До армии с дружками водился, хулиганил понемногу, винцо портвейное по углам пить учился, драться тоже приходилось, а вот с девушками целоваться не получалось. Скучно с ними, тоска берёт, никакой тебе свободы, вроде обязан чем-то! А потом армия, казарма, тайга кругом, в увольнении только голодную волчицу можешь повстречать или медведицу с медвежатами.
Вот и мыкается парень. Погулять по городу приглашал, в кино сидели. А на танцы Дима ходить стеснялся, какой он танцор! Да и студентка не настаивала. В городском саду на летней площадке осенью неуютно; то драка завяжется пьяная, то милиция с дружинниками облаву сделают.
А с Димой ей и так хорошо.
Пройдутся после кино по городской набережной туда-сюда, и опять на скамейку под черёмуху облетевшую.
Дело шло, хоть и медленно, но уверено, к свадьбе.
От добра – добра не ищут. Дина тоже ждала решающего момента, но только сказка скоро сказывается.
Уже зима порошит дорожку к той заветной скамейке, уже каникулы зимние наступили, уже домой студентка собралась на каникулы, чемодан укладывать стала, а тут Дмитрий подошёл.
Мялся, курил, кашлял в кулак, всё пытался что-то сказать необходимое и важное, да не решался.
– А я вот домой собираюсь! На поезд меня проводишь?
– Оставайся здесь! Чего там, в деревне делать? Приглашай свою маму сюда! – он решительно повернул девушку лицом к себе. – Ты – не против, если я к ней в зятья попрошусь, а? – осмелился он, хоть и окольным путём, подъехать к сути, ведь решил он всё уже давно, наверное, ещё с той первой встречи, когда переступил порог своего дома, да так и застыл в дверях.
Дина ждала такого разговора, ждала и вот дождалась.
Дима был по-настоящему её первым парнем, с которым она хотела бы связать свою жизнь. Те однократные встречи, случайные школьные поцелуи, провожания домой с танцевальных вечеров никогда не рассматривались на перспективу.
От многочисленных домоганий она сама уклонялась, оправдываясь своей занятостью или вымышленной головной болью.
Другие встречи как-то не переходили в привязанность…
Даже то происшествие новогодней ночью на квартире у преподавателя не оставило сколь-нибудь заметный след в её жизни.
Хотя след кое-какой остался.
Куда же ему, этому следу деваться? Но тревоги за последствия она не ощущала. Вон ещё со времён древних инков в Мексике существует обычай дефлорировать девочек в раннем детстве при купании! И ничего, живёт народ, не комплексует. Говорят, от этого только темперамент повышается.
Стоит посмотреть латиноамериканские сериалы, чтобы убедиться, что всё – о-кей! Белый свет на этом клином не сошёлся. Подумаешь – не цельная! Ну и что? Все девочки делают это!
Хотя она в душе, конечно, понимала, что лучше бы этого не делать.
Но эти легкомысленные рассуждения хороши только тогда, когда ты ни перед кем не отчитываешься за своё прошлое. Мало ли что в жизни может случиться?
И вот теперь, после предложения Дмитрия, сделанного как бы вскользь, в шутку, до Дины стала доходить вся неотвратимость её легкомысленного поступка с Робертом Ивановичем. Ведь он её не насиловал, не принуждал к этому. Вся вина учителя была лишь в том, что он был опытным любителем студенческой клубнички.
По разговорам, у него многие девочки побывали на квартире, когда жена гостила у родственников.
Даже в строгом уголовном кодексе, если всё это происходило без принуждения, никакого наказания не предусмотрено. С молодой девушкой после семнадцати лет такие процедуры – вершина мечтаний для любого мужчины.
– Ты что же, замуж меня взять хочешь? – с наигранной беспечностью спросила она парня.
– Ага! – он обнял Дину и закружил её по комнате.
В последнее время они сблизились настолько, что короткие робкие поцелуи стали переходить в долгие, затяжные, как парашютные прыжки, с замиранием сердца.
Но до другой близости дело не доходило. Хотя отказа не получилось бы.
Диме было трудно переступить ту грань, которая могла бы резко изменить их отношения. Подростковая робость ещё гнездилась и не отпускала уже не мальчика, но и не совсем мужчину.
Дину не то чтобы безоглядно закружило поднявшееся из глубин женского существа чувство, которое туманит голову девочке-подростку, нет, женщины взрослеют быстро, и предложение парня ее, конечно, взволновало, но не лишило чувства рассудочности.
Жизнь в городе – это не то, что деревенское существование.
За время учёбы в Тамбове, Дина свыклась с пусть скромными, но всё-таки благами цивилизации, и со страхом стала думать над тем, что после окончания училища ей неотвратимо придётся ехать по распределению в какую-нибудь Свищёвку, вытирать сопли юным дарованиям, обучая их основам нотной грамоты в колхозной музыкальной школе.
А теперь, после замужества она останется по свободному распределению и вполне может устроиться на работу в детский сад, где всегда не хватает воспитателей с музыкальным образованием.
А ещё всякие самодеятельные ансамбли, заводские кружки, где можно на договорной основе подработать добавку к детсадовской, в прямом и переносном смысле, зарплате.
Домик у тёти Поли с хорошей крышей над головой. Дмитрий, парень именно тот, который ей нужен, пусть и не собирает звёзды – семейный по натуре человек, и он ей, конечно, не безразличен.
На вокзале, провожая Дину, жених, держа её за руку, сказал, что они сразу же пойдут в ЗАГС, как только она вернётся с каникул.
Теперь прощальный поцелуй был более спокойным и нежным, исчезла торопливая порывистость и нетерпение. Оба чувствовали себя заговорщиками, которые по-детски поклялись хранить очень важную для всего мира тайну.
«Пусть и мама приедет!» – с упором на слово «мама» крикнул он ей в окно, когда пригородная электричка медленно поплыла по стальной колее.
Он долго стоял на пустующей платформе, провожая влажным мальчишеским взглядом, вихляющий последний вагон в боязни, что электричка вот-вот соскользнёт с промороженных рельс, и тогда самого страшного не избежать.
7
Всё когда-нибудь проходит, прошли и студенческие каникулы.
Дина вернулась из деревни вечером, когда жених широкой лопатой, сделанной из фанерного листа, торил в наметённом за день сугробе дорогу к дому, словно знал, что его студентка сегодня вернётся, старался, чтобы не утопила она в рыхлом снеге своих лаковых сапожек, которые так зазывно обтягивали её восхитительные ножки.
Дорога шла мимо заветной черёмухи, которая теперь снова была вся в цвету, так свежий снег приукрасил её ветви, что они нагнулись, как тогда нагибались под тяжёлыми чуть подвянувшими кистями, в лепестках которых уже тяжелела крохотная, пока ещё зелёная завязь.
Осенью трудно было себе представить, что это кривое сучковатое дерево вновь оденется белым цветом, правда теперь холодным и льдистым на ощупь.
Мягкие прохладные ладони застали парня врасплох, заслонив ему глаза. Короткий смешок – и сердце, молодое сердце, запрыгало в груди так, что стало трудно дышать.
– Ди-на! – задохнулся парень.
– Ну, – капризно опустила она руки, – с тобой и пошутить нельзя!
Дина вышла из-за спины Дмитрия, присела на краешек той скамейки, где они проводили летние вечера.
Теперь, хоть она и была в белой шубке, пушистой до бровей шапке, а он всё равно видел её в коротком ситцевом сарафанчике, сквозь ткань которого проклёвывались, как жадные птенцы, кончики грудей.
Дима, как тогда, снова сглотнул вязкую слюну:
– Ну, какая же красивая ты!
Действительно, – отдых в деревне, парное молоко, румяные пышки, морозец и свежий воздух пошли ей на пользу.
Мать не нарадуется на свою голубушку – вон, какая выросла берёзонька статная!
Сперва, по вечерам Дина по школьной привычке ходила в старый, отдающей сыростью и талым снегом, клуб. Но он ей скоро наскучил: танцы под заезженную магнитолу с вечно пьяной местной ребятнёй её не воодушевляли.
Парни все свои, с детства знакомые, куражились, хватали, за что ухватят, с намерением затискать куда-нибудь в мышиный угол, или тащили «в два прихлопа, в три притопа» топтаться с ними на скрипучих, залузганых семечками досках давно не мытого пола.
О скором замужестве Дина перестала думать, как только отошла её электричка, но где-то в глубине сознания тлел уголёк в надежде разгореться и стать семейным очагом.
Теперь, когда Дима, бережно отряхнув с её шубки снег, заговорил о женитьбе, она, не раздумывая, согласилась. Он сразу же засуетился, отбросил лопату в сторону, потом поднял её, воткнул в сугроб и потащил Дину в дом сказать матери о помолвке.
Пелагея Никитична встретила ликующее заявление сына совершенно спокойно, словно давно уже об этом знала. Добрая женщина перекрестила их, поставила на колени, сняла со стены потемневшую, намоленную икону великомученицы Варвары, подержала её над их головами по старому русскому обычаю, заставила перекреститься каждого и поцеловать образ, что было ими сделано, хотя и без особого энтузиазма.