Не взывай к справедливости Господа
- -
- 100%
- +
Ушла и бабушка.
Дина с матерью вдвоём остались.
Отец Дины, еще, когда дед жив был, хвост распушил и утёк куда-то. Говорили, в Сибирь на стройку подался – мода такая была. Дома в деревне за землёй ухаживать вроде, как зазорно. «Мещанство!» – говорили. Длинным рублём, романтикой временного быта и отсутствием семейной обязаловки будоражили целина и стройки маргинальных, легковерных и лёгких на подъём людей – «постелите мне степь, занавесьте мне окна туманом, в изголовье поставьте упавшую с неба звезду…»
Но всё хорошо, что хорошо кончается.
Так вот, отец маленькой Дины, как ушёл, так и сгинул, оставив махонькую часть подъёмных рублей на воспитание дочери. Сколько не писали, сколько не искали его на выплату алиментов – глухо! То ли за упокой молиться, то ли за здравие… Может, сгинул, а может и до сих пор у костра греется под таёжный скрип бородатых кедрачей с песней на обметанных ветром губах – «Старость меня дома не застанет. Я в дороге, я в пути…»
Мать – скотницей на ферме.
Работа мужичья, воловья. Заработки небольшие, а на двоих с дочерью вполне хватает. Дома животина мычит, хрюкает, кудахчет – к первому ледку под нож готовая. Мать везде управляется одна. Зачем дочку работой изнурять? И так она одна-одинёшенька на белом свете останется. Кто кроме матери пожалеет? Вон у доченьки рученьки, какие! Ладошки узкие, пальчики длинные, ноготочки розовые, как яблоневый цвет. Нешто с такими ручками – и в навоз! Пусть лучше музыкой занимается, а не в говне копается!
Приходила училка-музыкантша, говорила: «Нельзя Ксения – мать Дины на деревне Ксюшей звали, – нельзя Ксения дочкин талант губить! Пусть вместе с таблицей умножения нотную грамоту учит для понимания жанра!»
Какой такой жанр? Она и так целый день по костяшкам бьёт, колотит. Пальчики, как по уголькам раскалённым, так и бегают; прикоснутся – и вспорхнут, прикоснутся – и вспорхнут! Голубки белые, клювики розовые…
Вздохнёт Ксения и снова вилы четырёхрожковые в навоз тычет, гнётся – ничего, доченька, учись, я двужильная, выдержу!
Училась Дина хорошо. Легко. Играючи. Может, потому и «пятёрок» мало было, зато «троек» знать не знала. Ни в дневнике, ни в аттестате они не наследили.
Учительница, которая музыкальную школу открыла, ей рекомендательное письмо в музучилище написала, педагогам своим, у которых сама недавно училась.
Может, помогла, может, и не помогла ей та рекомендация. Но в училище она поступила с первого захода. В приёмной комиссии – головами качали. Казалось, певучая струна дедовой скрипки так и осталась звучать в молодой крови, возбуждая у слушателей неясные желания и неизъяснимые словами страсти.
Прослушивание по спецпредмету было недолгим.
После двух-трёх мелодий популярных в то время песен, её попросили исполнить, что-нибудь из Сибелиуса.
Финского композитора она, конечно же, не знала. В программе сельской музыкальной школы таковой не значился, потому, как был выразителем буржуазной загнивающей культуры. Взамен она исполнила скандинавскую «Песню Сольвейг».
Преподаватели, удивлённо переглянувшись, отметили, что-то там у себя в тетрадочках, и безоговорочно разрешили сдавать экзамены по общим предметам.
Увидев себя в списках зачисленных на первый курс, Дина тут же дала телеграмму матери: «Я теперь студентка тчк Дочь тчк»
Хозяйка, которую ей порекомендовали в училище, так как учебное заведение не располагало общежитием, была приветливой и доброй женщиной. «О постели не беспокойся! Не замуж выходишь! Вот тебе койка, а вот – постель. Из деревни ничего не привози. Подушки и перины тебе ещё в приданное сгодятся! Вишь, какая красавица! Только ты с парнями – поосторожней. Они, ребята городские, хваткие, молодые. Им, что нужно? Надкусят яблочко румяненькое, и выбросят. А потом, кто тебя поднимет? Знаю я их, поганцев! Свою честь блюди. Мало ли, где у тебя зудит, а почесать никому не давай. Для этого замуж выходят. Ну, не красней, не красней! Я правду говорю! Просто слова у меня такие едучие. За кормёжку и за постель платить будешь – мы с тобой договорились. А матери передай, что я за тобой присматривать буду, пусть не волнуется. Слезу зря не роняй. У меня язык длинён, да зубы коротки. Я не кусаюсь!»
Так и подружились они – сельская девушка Дина и Пелагея Никитична, крепкая, жилистая баба ушедшая недавно на пенсию от токарного станка на заводе оборонного значения, где она проработала более сорока лет. Квартирантку пустила больше от одиночества, чем от нужды. Какие деньги со студентки? Пенсия – ничего себе, ей одной хватит, а, как вечер наступит, так и деть себя некуда. Сын в Армии служит, муж в земле лежит, убаюканный русским хмелем, к соседям не находишься. У каждого – своё, и у ней – своё. Дом – особняк рубленый ещё с прошлого времени остался, от свекра. Свёкор, царствие ему небесное, при царе лесничим служил, вот и отгрохал дом, какой следует – бревно к бревну, в пазах до сих пор смолка золотится. Изнутри не оштукатуренный, брёвна щекастые, топором тёсаные. Пакля в пазах жгутом кручёным проложена.
Таких домов теперь не рубят, разучились, а, может, леса поубавились. Хорош дом! «Старый дед меж толстых кряжей клал в простенки пух лебяжий…» В нём и внуков растить можно.
В кирпичном доме тоже ничего себе, да только дух не тот.
Пелагея Никитична была, может, и не права про «кирпичный дом», но в сосновом лесу легче дышится.
Начало самостоятельной жизни молодой студентки складывалось, как нельзя лучше.
Успешная сдача вступительных экзаменов обеспечивала гарантированную стипендию, по меньшей мере, на полгода. Значит, не будет сидеть у матери на шее. Деньги небольшие, но необходимые в студенческую пору. С квартирой – проблема тоже отпала. До начала занятий осталось ещё целых две недели свободного времени, и Дина вернулась домой счастливая и радостная.
Слава Богу, сердечной привязанности, той первой, трепетной, от которой кружится голова, у неё не было. Она напоследок покуражилась с повзрослевшими подругами, подразнила на прощанье своих деревенских парней, от которых недавно отбивалась сумкой с учебниками, проиграла на дедовом трофейном инструменте грустный и загадочный «полонез Огинского» и с лёгким сердцем простилась с детством.
Всплакнула одна мама. Но что остаётся любой матери, когда вырастают дети, эгоистичные в своём праве – уйти, убежать, уехать? Остаётся только стоять на клубящейся дороге, машинально взмахивая рукой, которой только что вытирала слезу, стоять, когда и пыль уже улеглась, и даль просветлела.
«Вьётся змеёю, сынов обольщая, тесно прижавшись к пустой борозде, от горок тех малых дорога большая… Хватит ли всем по счастливой звезде?»
Молодость, хотя у всех одна, да не у всех одинакова…
2
Всё шло своим чередом: днём занятия в классах училища, ну а вечером походы в кино с новыми подругами, бездумные гуляния по осенним тамбовским улицам.
Шорох опавшей листвы под ногами, свет фонарей, многолюдье – всё так непохоже на её тихую деревенскую жизнь, где осенняя беспутица, длинные, тёмные ночи, свист ветра в проводах унылый и однообразный.
В музыкальном училище девушек было намного больше, чем парней.
Юноши – в большинстве своем тихие и робкие, с обострённым музыкальным слухом и слабым здоровьем, из-за потерянного ради музыки детства, привыкшие к сладостям и диатезу, не вызывали томливого интереса у сокурсниц.
Хулиганствующие подростки на улицах, назойливые и наглые, тоже не привлекали внимания, поэтому у Дины была чисто девичья компания с незатейливыми приглашениями на чай или на бутылку дешёвого вина, если случался у кого день рождения.
А молодость требовала приключений, опасных знакомств, от которых замирает сердце, рискованных поступков, веселья без берегов. Сок жизни бродил в жилах и с нетерпением ждал исхода.
Танцевальные вечера с приглашением курсантов военных училищ Тамбовского гарнизона и рабочей молодёжи города были единственным клапаном для сброса адреналина. В такие вечера прилежные девочки, штудировшие Брамса и Бетховена с Моцартом, сучили тугими коленями, отдаваясь всяким попсовым хитам из оглушительного музыкального ящика. Пили в туалете дешёвый портвейн, делали первые головокружительные затяжки сигаретами – и снова в актовый зал ломать «шпильки», вдыхая возбуждающий запах мужского пота и сладкого близкого греха.
Кончался вечер. Курсанты спешили к «отбою» в свои казармы, парни с рабочих окраин к тому времени были уже в таком подпитии, что о дальнейшем «культурном» общении не могло быть и речи.
Однажды за Диной увязался такой «передовик производства», который всю дорогу пытался показать свою интеллигентность и хорошее воспитание, но выдержки у него хватило только на половину пути. Прижав ее, к деревянному шершавому забору, он тут же полез к ней в трусики и стал что-то, сопя, там искать, как ищут в омутовой норе спрятавшегося налима.
Девушке стало стыдно за свою закомплексованность и неумение по-настоящему отшить нахала. А когда стало совсем стыдно, она вырвалась из его самозабвенных объятий и молча бросилась домой, застёгивая на ходу разметавшийся плащик.
3
Всё было бы хорошо, да приглянулась молодая деревенская девчушка своему преподавателю по истории искусств Роберту Ивановичу Крапивникову, человеку женатому, но всё ещё не забывшему свои студенческие годы.
Ах, какие это были годы! Какие девочки в городе Саратове, где он учился в консерватории! Тамбов, что? Тамбов – дыра! Сплошь колхозницы! Никакого понятия в сексе! Мамка не велит! Ну, разве – не дуры? Такое на старость не отложишь, как выпивку на завтра!
Бери, бери, бери!
Весёлый человек, Роберт Иванович и обаятельный. Все студентки были в него влюблены, но до крайнего дело не доходило. Как говориться – то рубашка коротка, то рукава длинны!
Занятия Роберта Ивановича отличались от скучных и утомительных уроков других преподавателей, чей возраст не допускал вольных трактовок своих лекций. Обычно доклад, на какую-нибудь тему он перепоручал самим студентам, только изредка вставлял весёлые реплики, если очередной докладчик путался в программном материале. На едкие замечания студенты не обижались, зная, что положительная оценка всегда будет стоять в журнале.
Часто на занятиях, разряжая обстановку, он мог позволить себе рассказать сногсшибательный анекдот, балансируя на грани дозволенного.
Слушать его было одно удовольствие.
Девочки им восхищались. Не избежала обаяния своего наставника и Дина. Ей не могло не нравиться его внимание к ней, его частые приглашения к себе в методический кабинет, где хранились учебники, плакаты, магнитные записи. Он позволял ей выбирать те или иные фильмы по предмету изучения, слайды, пособия и одобрительно касался плеча, если выбор студентки был правильным.
Иногда он присаживался рядом на корточки, пока она, нагнувшись, отбирала к уроку наглядные пособия, что-то остроумно говорил, щекоча дыханием девичье ухо.
В таких делах навыки у него были огромные.
Дина робела, прятала от него раскрасневшееся лицо, боясь показать волнение, будоражившее её девичье воображение – дыханье пресекалось, мурашки пробегали по коже, сладкий ужас охватывал её. Как распустившаяся ветка тянется к влаге и свету, так и она непроизвольно тянулась к этим мимолётным и вроде бы безобидным ласкам.
Однажды, нагнувшись вслед за своей студенткой, чтобы поднять выпавшую из рук девушки книгу, он невзначай задел щекой напрягшуюся молодую грудь. Отчего соски её тут же взбухли, пронизанные сладкой до головокружения истомой.
Молодость, молодость…
Роберт Иванович по-кошачьи потёрся о пушистый свитерок, осторожно отодвинул её прядь волос и тихо поцеловал в ушную раковину.
Горячая приливная волна хлестнула по бедрам, ноги ослабли до того, что она тут же опустилась, сползая по стене на пол. Нечто подобное Дина иногда ощущала в бане, когда усиленно мылась после какой-нибудь грязной работы.
Учитель, поощрительно улыбаясь, приложил палец к губам и тихо вышел.
Что делалось в душе девушки? Ей было и сладко и стыдно за свою женскую слабость, за своё неумение отвечать на мужские ласки.
Сокурсницы уже почти все имели практические навыки в занятиях, которые теперь почему-то называются любовью, хвалились и бравировали этими делами, со смешками обменивались деталями таких занятий, покуривая в перерывах в туалете.
Наверное, она одна такая белая ворона, которая и мужского пота не нюхала. Если признаться девчатам, что она и не целовалась по-настоящему ни разу, не то чтобы вступать в интимные отношения, они бы её презрительно осмеяли. Поэтому в разговорах, она тоже хотела показать себя опытной в амурных делах, вроде тоже давно и без проблем рассталась с девственностью, а тут показала себя дюймовочкой, «красной шапочкой» и перед кем? Перед Робертом Ивановичем, учителем по кличке «Роба»!
Молодые отвязные студентки его так называли почти что в глаза. А вот она показала себя недотрогой. Роберт Иванович теперь, что подумает? Скажет – шапочка красная, дурочка деревенская, ступай к своей бабушке, пирожки неси! Теперь ему на глаза стыдно показаться.
Отряхнув юбчонку, и кое-как приведя себя в порядок, Дина выскользнула из кабинета, хорошо ещё, что в классе никого не было, а то бы с расспросами надоели – что да как?
А Роберт Иванович тоже думал по-своему – молодой преподаватель, ещё не отвыкший от студенческих замашек, привыкший к безотказности своих сокурсниц, не обременённых заботой о скором замужестве, уступчивых и податливых к ненавязчивым ухаживаниям своего товарища, и на этот раз был уверен в себе.
А привычка – другая натура.
«Сорок девок, один я!» – говорил о себе весёлый студент, затесавшийся волею случая и стараниями известного в музыкальной среде родителя в саратовскую консерваторию. Там преимущественно повышали знания нервные выпускницы музыкальных училищ с утончённым вкусом и особой чувственной нервной системой, которая тут же отзывалась на внешний раздражитель, как рогатка камертона на звуковую волну соответствующей частоты.
«Да она, никак, ещё цельная? – думал Роберт Иванович, тихо прикрывая за собой дверь учебного класса, оставив трепещущую от возбуждения ученицу. – Грех её оставить кому-нибудь другому, всё равно она вот-вот расстанется со своим сокровищем, подарив его первому балбесу, который ей приглянётся. Девочка, надо признаться, ничего себе. А какая страсть! Только не гнать коней! Только не гнать! Кажется, виноград созрел и сам просится в рот…».
Роберт Иванович от вкусной ягодки отказаться ну никак не мог!
Надо помочь девочке сбросить хитиновый покров гусеницы и превратиться в бабочку. Нет – не в капустницу, а в бабочку махаона!
В этих делах Роберт Иванович имел определённый опыт. И он, не спеша, поторапливался, зная, что из прокисшего молока каши не сваришь.
4
Ах, студенческие вечера, студенческие вечера! Безоглядное пролётное время! Особенно вечера новогодние – зачёты сданы, два-три необременительных экзамена и – вот они, зимние каникулы! Веселись, пока молод!
Собрались всем курсом, ёлку поставили прямо в классе за неделю до праздника. Директриса ворчала, что лесная сказка будет мешать учебному процессу, но, выслушав притворно-плаксивые просьбы своих воспитанниц, согласилась: «Делайте, как знаете, но чтобы порядок был! На экзаменах за всё спрошу!»
Для Дины это была первая настоящая ёлка. В деревне, где до леса в любую сторону 20–30 километров, к подобным забавам относились равнодушно. «Баловство одно! – отвечала мать на просьбы дочери поставить в избе ёлку. – Я тебе лучше шубу справлю!» Гладила девочку по голове и о чём-то тяжело вздыхала.
А в школе, какая ёлка? Постоит в небольшом, тесном коридорчике день-другой, шурша бумажными игрушками, да и в печку пошла, промёрзший класс отогревать. «Горит стерва хорошо!» – ласково матерился истопник и сторож дядя Гриша, засовывая сыпучие хвоёй ветки в зевластую печь.
Жалко! «Срубили нашу ёлочку под самый корешок…»
Хозяйка Дины, Пелагея Никитична на первый студенческий бал сама принаряжала свою постоялицу. Цепочку из кручёного серебра достала из шкафчика, серебро старинное, тяжёлое, обмётанное чернью, шейку девочки холодит, щекотно до слёз. На серьгах с зелёными камушками сама замочки защёлкнула. Платье из панбархата в талии ушила. Ворчит:
– Худосочная девка! Сохнешь что ль по ком? Я этих ухажеров вмиг от тебя отошью! Скоро сынок из армии придёт, отслужится, сама увидишь, какой красавец! Это он на фотографии такой скучный, Димочка мой! Он по жизни добрый, весёлый, ласковый. Ну, иди! Иди! Да не забывай домой вовремя возвернуться! А то я тебе!..
– Нет, что вы, Палагея Никитична! Я – враз! Потанцую немного – и дома!
Палагея Никитична, улыбаясь, шлёпнула легонько по тугой попке свою квартирантку:
– Иди, иди! Я шучу. Гуляй, пока молодая! А мои ноги носят только до постели…
Шла, летела Дина сквозь белую подвенечную кружевную кисею падающего снега. И сама она была, как снежинка, – чистая, лёгкая, радостная.
В коридоре её встретил Роберт Иванович. Пакетики в руках. Шумный. В глазах по бесёнку резвому:
– А вот и моя студентка! Ух, какая ты румяная! Дай-ка я снежинки с тебя смахну. – Свёртки у ног положил. На шапку дует, смеётся. Плечи оглаживает. Задержал руки на талии. Шутя, притянул к себе.
– Ох, как ландышем пахнет! – шепнул на ухо.
Дыханье влажное, густое, терпкое.
Каждая клеточка пружинисто напряглась.
Тело само выгибается, не слушает разума. Да и может ли быть разум у семнадцатилетней девочки?
– Помогите мне домой свёртки донести! – говорит весело. – Игрушки вот для ёлки купил. Наряжать её буду. Женщины нет, так хоть с елкой Новогодний вечер скоротаю.
Жалко Роберта Ивановича. Вечер такой хороший, а ему скучать придётся. Вот поможет она ему елку обрядить и в училище на вечер успеет. Время есть. Вон девчата ещё не пришли.
В пустом коридоре гулко, неуютно. В холодном кафеле пола лампочки отражаются, как в застывшей воде. Холодно. Дина даже плечами передёрнула:
– Я вам помогу, Роберт Иванович! – залепетала она, поднимая с пола бумажный пакет, перевязанный крест-накрест бечёвкой. Увесистый он был, конечно, не с игрушками для ёлки.
Роберт Иванович сам перехватил его, и сунул себе под мышку. И другой пакет оказался тоже у него в руке. Оглядываясь, он подтолкнул девушку к двери, и они вышли на ярко освещённую праздничными огнями улицу.
За небольшим сквериком заснеженных деревьев над гомонящей толпой в белом вальсе кружилась огромная сверкающая всеми огнями главная городская ёлка.
Роберт Иванович, размахивая свёртками, что-то говорил, говорил, говорил, восторгаясь, как ребёнок. Дина шла рядом, боязливо, снизу вверх поглядывая на своего преподавателя.
К ёлке подкатила расписная тройка горячо дышащих коней. Под радостный визг детей из узорчатых саней вышел, поглаживая заиндевелую бороду, дед Мороз, а за ним, игриво подобрав шубку, выпорхнула и Снегурочка.
Дина тоже радостно захлопала в ладошки, приветствуя сказочную пару. Начиналась новогодняя ночь, открывшая деревенской девчушке волшебным ключом потайные двери уже в другую, непохожую на прежнюю, жизнь.
В квартире у Роберта Ивановича было тепло, уютно и прибрано.
Было видно, что хозяин во всём любит порядок и чистоту. Щёлкнула клавиша музыкального центра, и под чистые, хрустальные звуки зажглась на столе маленькая, украшенная сверкающими бусинками мигающих огоньков, ёлка.
Эти, мигающие в такт музыки огоньки, запах мужских духов пропитавших комнату и тревожные звуки, рождённые внутри музыкального ящика, возбуждали странные чувства нереальности и зыбкости происходящего. Как будто это было в кино, или во сне, или с ней, но попавшей в мир зазеркалья.
Роберт Иванович, не включая верхний свет, зажёг большой розовый шар новогодней свечи, распаковал свёртки, и на столе появились, мягко отсвечивая в пламени свечи, золотые бантики конфет, высокая бутылка, укутанная серебряным шарфиком под самое горло – непременный спутник всех новогодних ночей, – шампанское.
– Раздевайся, раздевайся! – обернулся к своей молоденькой гостье Роберт Иванович. – Ой, какие мы маленькие, стеснительные!
Он подошёл к оробевшей девушке. Медленно перебирая пальцами, расстегнул строчку пуговок на шубке, распахнул её, легонько выпрастывая из рукавов податливые девичьи руки. Чуть касаясь, провёл ладонью по изгибу спины, как бы оглаживая бархат платья, усадил Дину на диван, и, присев на корточки, так же медленно, с натягом снял с неё сапожки, провёл ладонью по капрону чулок.
От каждого прикосновения Роберта Ивановича становилось щекотно и сладко, как в тех странных снах, когда она из неуверенного подростка превращалась в девушку.
Чувства, захлестнувшие её лавиной, были столь новы и необычайны, что знобкая дрожь затронула всю её сущность, заставляя юное тело судорожно напрягаться.
Глядя на свою гостью, Роберт Иванович, заспешил к столику, подкатил его к дивану, уселся рядом, распустил проволочную уздечку на бутылке с шампанским и, не дожидаясь заветного полночного часа, нетерпеливо отпустил пробку, которая с громким хлопком взвилась к потолку – пена побежала в звонкие бокалы на высоких ножках.
Губительный восторг охватил недавнюю школьницу, отодвинув в закоулки сознания осторожность и здравый смысл.
Неясный шепоток шампанского в бокале только подстёгивал сумасшедшие мысли: «Как в кино! Вот расскажу девочкам! Не поверят!»
Молодость глупа и доверчива. Опыт – «сын ошибок трудных» ещё не стоит за спиной её сторожем, оберегая от непоправимого шага.
Учитель знал, что делать дальше.
Приобняв Дину за плечи, он предложил выпить за её красоту, за ушедшее детство и за новое вступление во взрослую жизнь:
– Новый Год – для того и новый, что со старыми привычками и предрассудками надо расставаться, отбросив ложные стереотипы.
Непривычный вкус газированного вина был резким и острым.
Дина непроизвольно передёрнула плечами, потянувшись за конфетой. Учитель, услужливо опередив её, расчехлил наполовину шоколадный батончик и поднёс к губам юной гостьи, которая только откусила краешек и посмотрела на Роберта Ивановича. На шоколаде ровные следы молодых, крепких зубов.
Учитель многозначительно посмотрел в глаза девушки, шутливо поцеловал надкушенную конфету и с наигранным чувством наслажденья отправил батончик в свой резко очерченный кавказскими усиками рот.
– Шампанское пусть пока подождёт, а мы сейчас коктейли приготовим, да? Ты любишь коктейли? – улыбаясь глазами, спросил учитель.
Дина неопределённо развела руками.
– Ну, тогда – вперёд!
Роберт Иванович взял из рук девушки недопитый бокал и поставил его на столик.
Из плоской стеклянной фляжки с затейливой наклейкой немного плеснул в бокал жидкости чайного цвета. Обрезал с одного конца небольшой, как теннисный мяч апельсин, зажал его в кулаке и стал сдаивать в бокал сок, затем сдоил лимон, туда же плеснул ещё из фляжки, добавил сахарной пудры, положил несколько кубиков льда из холодильника. Подумав, добавил ещё шампанского, которое, вскипев, быстро погасло. Перемешал содержимое серебряной ложечкой.
– Вот теперь – в самый раз!
Роберт Иванович, подняв свой бокал с чайной жидкостью из той же фляжки, предложил гостье выпить – за любовь, крепкую как этот напиток, за короткое, как пузырьки шампанского, счастье молодости, за вкус жизни, который можно почувствовать, как хорошее вино из бутылки, которую надо только распечатать. И вот тогда можно пить и пить, наслаждаясь букетом, сотворённым умелым виноградарем.
Такую закрученную, пышную фразу сотворил Роберт Иванович, гордясь своим красноречием.
То ли непривычная, волшебная, романтическая обстановка, в которую её заманили, то ли выпитое за свободу человека распоряжаться самим собой, на что больше всего нажимал учитель, восхитили простушку Дину. Стало свободно и легко, словно не она, а весенняя черёмуховая почка, скинув с себя тесную одеревеневшую скорлупу, распустилась белым цветом.
Присутствие мужчины перестало смущать её, теперь безвольную и податливую.
Всё остальное случилось быстро и неожиданно. Здравый смысл улетел вместе с остатками разума. Короткая сладостная боль внизу живота прошла, как вспышка яркой молнии, после которой следует проливной дождь. И он хлынул, затопив девушку, и понёс её в бурном потоке, кружа в водовороте, как хлипкую лодочку, потерявшую гребца и рулевого.
Глотая толчками воздух, чтобы не захлебнутся, она очнулась, но только уже на другом берегу.
Её учитель и наставник долго извинялся за случившееся, разглаживая ладонями помятые брюки праздничного костюма.
В узком туалете Дина торопливо привела себя в порядок, ещё не осознавая, как всё это отразится на её дальнейшей судьбе.
5
Этой весной наконец-то вернулся из армии долгожданный и ненаглядный сын Пелагеи Никитичны – её Дима, чуть не сорвав с петель тугую избяную дверь.