- -
- 100%
- +
Глава 1. Ритм в пустоте
2247 год. За семь суток до старта экспедиции.
1. Обсерватория
Купол «Селены-7» стоял на внешнем валу Моря Восточного — там, где Луна навсегда повёрнута к Земле спиной и три тысячи километров камня глушат любой передатчик. Тишина была главной ценностью обсерватории. Её берегли строже, чем воздух.
Астра Новак сидела в полумраке, положив ладонь на холодное стекло, и считала.
Считать не требовалось: автоматика делала это сама, с точностью, какой у живого мозга не бывает. Но за сто двадцать семь суток она выучила ритм наизусть, как выучивают чужое дыхание, ночуя рядом, и теперь ей было нужно не число, а ощущение. Короткое напряжение в груди — и отпускание. Раз. И снова.
Сорок семь секунд.
Купол пах озоном и перегретой электроникой — так пахнет любое место, где железо думает. На главном экране шла волна: подъём, спад, сорок семь секунд ровной линии, подъём, спад. Вблизи пик оказывался узким пакетом из девяти линий вокруг одной тысячи четырёхсот двадцати мегагерц — частоты, на которой дышит водород и на которой, по расчёту тысяча девятьсот пятьдесят девятого года, должны кричать все, кто захочет быть услышанным.
Крикнули.
— Двести тридцать четыре тысячи сто восемь, — сказала Астра вслух и не узнала свой голос: за сорок часов она почти не говорила.
Она пересчитала дважды, потому что не поверила первой выкладке. Двести тридцать четыре тысячи сто восемь периодов подряд, без единого сбоя. Это число она хранила в памяти так, как другие хранят дату смерти.
Сигнал нашли в октябре две тысячи двести сорок шестого сетью «Дальний Слух»: одиннадцать обсерваторий от Луны до орбиты Нептуна, и все одиннадцать дали одно. Источник точечный, в рассеянном диске, сто восемьдесят астрономических единиц от Солнца — там, где кончается посчитанное. Свет оттуда шёл двадцать два с половиной часа.
Дальше начиналось то, из-за чего Объединённое космическое агентство три месяца решало: публиковать данные или засекретить.
Первое: период стабилен до одиннадцатого знака. Ни дрейфа, ни глитчей. Так не бывает даже у атомных часов, которые везут через Солнечную систему: планета дышит, вращается, падает на Солнце и поднимается обратно, и любое честное излучение обязано это отразить. Здесь не отразилось ничего. Источник либо не двигался, либо знал о движении наблюдателя заранее и подстраивался. Второе нравилось Астре больше и пугало сильнее.
Второе: сигнал не слабел с расстоянием. Луна и станция у Нептуна получали одну амплитуду — в пределах двух процентов. У излучения, расходящегося сферой, такой возможности нет. У излучения, нацеленного лично на тебя, есть.
Третье: он начался двенадцать лет назад. Первые всплески приняли тогда за аппаратурный мусор и закрыли тикетом.
Ровно столько прошло с дня, когда «Вега-1» перестала отвечать.
Астра сделала то, что делала каждую смену: собрала четыре тысячи двести периодов, вычла идеальную форму и сложила остатки. Так ищут слабое эхо под громким звуком. Остатки должны были размазаться в шум.
Остатки сложились в кривую — крошечную, на четыре порядка ниже основного пика, на грани того, что имело право называться данными. Она поднималась и опускалась медленно и неровно, как дышит во сне живое.
Астра искала совпадения три недели: пульсары, солнечная активность, космические лучи, температура криостата, дыхание станции. Не совпало ничего. А потом она однажды осталась в куполе с медицинским датчиком на запястье — в аппаратной чинили климат — и три часа смотрела на две кривые сразу.
Её пульс был шестьдесят семь. Нижняя кривая шла рядом. Когда она успокаивалась, успокаивалась и кривая.
В официальный отчёт Астра это не внесла. Внесла в личный файл, одной строкой:
«Модуляция коррелирует с физиологией наблюдателя. Предварительно: сигнал дышит».
Дверь купола открылась. Астра не обернулась: на станции было одиннадцать человек, и только один имел привычку входить, предварительно кашлянув.
— Сорок часов, — сказал доктор Сэмюэль Ким. — Я засёк по журналу доступа.
— Сорок два.
— Тем более.
Ким поставил на пульт чашку и сел рядом — тяжело, как садятся люди, проведшие на ногах весь день и не собирающиеся в этом признаваться. Пятьдесят лет, седые виски, усталые и при этом добрые глаза. На «Селену» он прилетел неделю назад с Земли: медицинская комиссия ОАК, допуск кандидатов к дальним перелётам.
— Это не синтезатор, — сказал он, кивнув на чашку. — Настоящий. Контрабандой через три пересадки. Пей, пока горячий.
— Спасибо.
— Я не из щедрости. Мне по инструкции положено следить, чтобы экипажи не состояли из людей, которые не спят по двое суток.
— Я не экипаж. Я обсерватория.
— Ты кандидат, — мягко сказал Ким. — В списке с марта. Ты держишь медкарту в порядке, иначе бы не держала.
Астра сделала глоток. Кофе пах так, что стало трудно дышать.
— Он сегодня ровнее, — сказала она ни к чему. — Вчера нижняя огибающая гуляла.
— Может, ты сегодня выспалась.
— Я сегодня не спала вообще.
Ким поворошил данные на соседнем экране, нашёл нужное и некоторое время смотрел. Потом произнёс то, что Астра слышала уже раз двести:
— Ты называешь его живым.
— Я называю его модулированным.
— Это одно и то же, только второе можно напечатать в отчёте и не получить запрос из комитета.
— Значит, печатаю второе. — Астра поставила чашку. — А думаю первое.
— Я двадцать лет работаю с людьми, — сказал Ким. — Я знаю, как устроен мозг, который очень хочет найти. Он находит: в шуме, в трещинах на потолке, в пятнах на снимках. Это называется апфения, и ею страдают почти исключительно умные.
— Знаю.
— Тогда почему ты уверена?
— Потому что я тридцать лет занимаюсь не словами. — В куполе не получалось говорить громко, акустика не позволяла. — Больше половины смысла человек передаёт без слов: интонация, пауза, тембр, дыхание, длина молчания перед ответом. Слова — верхний слой, под ним несётся всё остальное, и оно честнее. Я умею читать нижний слой. У этого, — кивок на экран, — нижний слой есть.
— У него есть период сорок семь секунд. Больше нет ничего. Ни кода, ни алфавита, ни синтаксиса. Семантики ноль.
— Семантики ноль, — согласилась Астра. — И это как раз послание. Подумайте о маяке. Маяк не обязан сообщать, что у него на уме. Он обязан сказать одно: «я здесь» — и сказать так, чтобы услышали сквозь шторм и расстояние. Поэтому он повторяет. Поэтому он избыточен. Избыточность — единственное, что имеет смысл передавать на сто восемьдесят астрономических единиц. Всё остальное потеряется.
— А если это физика? Магнетар. Двойная система.
— Магнетар не подстраивается под движение наблюдателя.
— Значит, мы неверно посчитали поправку.
— Тогда одиннадцать обсерваторий посчитали неверно одно и то же, одинаково, в одну сторону.
Ким усмехнулся — коротко, в бороду, которой у него не было.
— Упрямая.
— Наблюдательная. Люди путают эти слова.
Пик. Спад. Сорок семь секунд — и Ким досчитал их вместе с ней: Астра видела, как шевельнулись его губы.
— Когда ты слышишь голос жены, — сказала Астра, — ты ведь не думаешь о частотах. Не раскладываешь его на спектр и не пишешь в отчёт, что это, вероятно, апфения. Ты просто знаешь, что это она, и знаешь, в каком она настроении, раньше, чем она скажет «привет». Вот и всё, что я утверждаю. Я узнаю настроение.
Ким долго смотрел на экран.
— Двенадцать лет, — сказал он наконец совсем другим голосом. — Совпадение.
— Совпадение. Мне было двадцать, я училась на втором курсе и не отвечала на её письма по три недели, потому что была занята. — Астра поставила чашку ровно, чтобы не звякнула. — Если бы это было совпадение, я бы с ним жила. Я живу. Просто двенадцать лет — много для совпадения. Если оно повторится ещё раз, это будет уже не совпадение.
— А если не повторится?
— Вернусь сюда и буду считать периоды до пенсии. Это тоже нормальная жизнь, Сэм. Не у всех она такая интересная.
Ким посмотрел на неё внимательно, профессионально — как смотрят на снимок. Астра выдержала.
— Повторится, — сказал Ким.
Он встал, дошёл до двери и остановился, будто что-то забыл.
— Тебя приглашают на «Эхо».
Астра не шевельнулась.
— Исследовательское судно ОАК. Экипаж семь человек. Восемнадцать месяцев. Цель — источник. Старт через неделю от «Гелиоса». Кандидатуру ксенолингвиста отклоняли трижды. На четвёртый раз капитан написал сверху: «Мне нужен тот, кто умеет слушать». Лично. Подпись его.
— Кто капитан?
— Кай Реннард. Он читал твою монографию. «Семантика тишины». Тираж четыреста экземпляров, и я сомневаюсь, что триста из них открыли.
— Четыреста один, — сказала Астра. — Один я подарила.
— Кому?
— Маме. Перед отлётом. — Она услышала, как ровно это прозвучало, и удивилась, потому что внутри было совсем не ровно. — Она не вернула.
Ким молчал.
— Я не хочу, чтобы ты летела, — сказал он. — Как врач. Восемнадцать месяцев, дальний борт, экипаж, которого ты не знаешь, и цель, о которой мы не знаем ничего, кроме того, что она есть.
— А как не врач?
— Как не врач я бы полетел сам.
Он шагнул в проём и там обернулся — и Астра поняла, что сейчас будет сказано что-то, чего в протоколе нет.
— У меня есть дочь, — сказал Ким. — В детстве она всё время слушала. В смысле — прикладывала ухо к стене, к земле, к трубе и говорила: там кто-то есть. Мы водили её к врачам. — Пауза. — Я бы многое отдал, чтобы услышать от неё, что она была права.
Дверь закрылась.
Астра осталась одна. Пик. Спад. Сорок семь секунд ровной линии. Она досчитала период до конца, потому что так было заведено, и только потом сказала в пустой купол:
— Хорошо. Я лечу.
2. Приглашение
Каюта — три на четыре, стандарт жилого модуля «Селены-7», где стандартом считалось всё, что не мешает работать. Кровать откидная, с ремнями; стол привинчен; шкаф на восемь килограммов личного груза, потому что больше на борт брать не разрешали. Полку над столом Астра прикрутила сама, в первый месяц, и на ней стояли одиннадцать бумажных книг.
Она начала собирать вещи, потому что руки требовали занятия.
Двухтомник «Невербальная коммуникация», с пометками ещё аспирантских времён. «Ритм и смысл». Репринт докладов Грин-Бэнкской конференции тысяча девятьсот шестьдесят первого года — купленный за безумные деньги, потому что ей хотелось держать бумагу, на которой двенадцать человек впервые всерьёз посчитали, сколько в Галактике может быть тех, кто захочет заговорить.
Астра взвесила стопку на бытовых весах и убрала две книги. Подумала. Вернула одну.
В ящике лежал плеер — старый, плоский, с проводными наушниками; такие вещи переживают три поколения техники только потому, что никто не решается их выбросить. На нём было два файла. Первый — записи матери, сорок минут, большей частью про работу: как калибровать решётку, почему нельзя доверять второму приёмному тракту, как спорить с инженерами и не поссориться. Первый год Астра слушала их по ночам, чтобы не забыть интонацию, и теперь знала наизусть. Второй файл был музыкой.
«Гольдберг-вариации», запись тысяча девятьсот пятьдесят пятого года.
Астра села на кровать и надела наушники. Ария. Тридцать вариаций. Ария снова.
Она включила только первую арию и думала о том, что здесь устроено ровно так, как она тридцать лет пыталась объяснить студентам: тема возвращается в конце та же, нота в ноту, — и ты всё равно слышишь её другой. Потому что между ними было тридцать шагов. Потому что она прошла весь путь и вернулась.
Эхо, подумала она. Эхо — это не повторение. Это повторение, которое вернулось изменившимся.
Блокнот был в синем переплёте, с потёртыми углами и резинкой вместо закладки. Мать вела такие всю жизнь, потому что не доверяла цифровой записи, которая портится целиком: «бумага, Астра, глупеет постепенно». На внутренней стороне обложки — её почерк, наклонный, быстрый: «Слушай дольше». Три слова, которые она повторяла дочери с семи лет.
Астра листала до последнего заполненного разворота. За три дня до отлёта «Веги-1» мать записала калибровку, перечень оборудования и внизу, на полях, карандашом, короткими ровными строчками:
«Слушай дольше». «Слушай дольше». «Слушай дольше».
В тот вечер Астра посчитала и пересчитывала потом несколько раз, потому что не верила себе.
Сорок семь.
Этот разворот она не показывала никому: ни комиссии, ни журналистам, ни Киму. Двенадцать лет страница лежала в ящике и ничего не значила — потому что значить она могла только для неё одной, а она не имела права.
На следующей странице, той же рукой и тем же карандашом, было четыре строки:
«Шум — не шум. Пока не разобрала. Не скажу им, пока не разберу: засмеют, и будут правы. Разберу. Если не вернусь — пусть кто-нибудь послушает дольше».
Астра закрыла блокнот, положила его поверх книг и взвесила. Восемь килограммов ровно.
Фотографию она достала последней — настоящую, отпечатанную на бумаге, размером с ладонь. Атакама, двадцать пять лет назад: небо ещё тёмное, настоящее, не лунное; за спиной у женщины чаша антенны, выше её в четыре раза; волосы растрёпаны ветром, потому что на плато всегда ветер. Ей здесь тридцать один. Она смеётся и смотрит не в камеру, а вверх, на решётку, и от этого кажется, что видит то, чего фотограф не видит.
Елена Новак. Тридцать один на снимке. Сорок четыре — в последний раз.
Астре было двадцать, когда пришло сообщение. Она сидела на лекции по теории информации и трижды перечитала текст, потому что первый раз поняла не смысл — смысл она поняла сразу, — а то, что этот смысл относится к ней.
Последняя передача «Веги-1» длилась одиннадцать секунд и дошла рваными кусками:
«…не одна. Здесь есть другие. Они ждут…»
Дальше — шум. Дальше двенадцать лет экспертиз, три комиссии и одно заключение: потеря связи, вероятная гибель экипажа, тело не обнаружено, поиск прекращён. И вежливое письмо от ОАК с извинениями за задержку выплат.
Она не плакала на похоронах, потому что похорон не было. Она плакала через четыре месяца, когда поняла, что перестала помнить, как мать говорит «астрочка».
С тех пор у неё была работа: слушать то, что не говорит словами, и объяснять людям, что молчание — тоже высказывание, у него есть длительность, структура и адресат. Она написала про это девяносто страниц и четыреста один экземпляр и двенадцать лет каждое утро вставала и слушала.
И вот сигнал, начавшийся двенадцать лет назад, вёл себя так, как ведут себя живые: подстраивался.
Астра сняла наушники. Коммуникатор мигал: входящее по земному каналу, задержка одна целая три десятых. Ким.
«Астра. Это не по протоколу, поэтому слушай быстро. Будь осторожна. Ты хороший аналитик, но летишь не анализировать, а искать, и это разные профессии: вторая опаснее, потому что в ней хочется результата. И… если найдёшь ответы — дай мне знать. Любые. Я тоже хочу понять. Конец сообщения».
Запись оборвалась. Астра поняла, что Ким записал это дважды: первый вариант был, наверное, длиннее и официальнее.
Она нажала запись.
— Сэм. Обещаю. — Пауза. Она не знала, что добавить, и добавила правду: — Если там что-то есть, ты узнаешь первым. Если там ничего нет — тоже первым. Я не буду врать тебе ради твоего спокойствия. Конец.
Отправила. Развернула фотографию к себе и сказала тихо — так говорят в каюте три на четыре, где акустика не позволяет громко:
— Я иду к тебе. Кем бы ты ни оказалась.
За иллюминатором, в чёрном небе без единого мазка атмосферы, висела Земля — маленькая, голубая, до отказа полная людей, которые не слышали ничего. Двенадцать тысяч километров. Она казалась ближе, чем сто восемьдесят астрономических единиц.
Астра выключила свет и легла, не снимая ремней.
Сорок семь. Сорок семь. Сорок семь.
Засыпая под счёт, как в детстве засыпала под шум решётки, она впервые за двенадцать лет подумала, что, может быть, всё это время слушала не туда.
3. Станция «Гелиос»
«Гелиос» висел в точке Лагранжа за лунной спиной — там, где притяжения Земли и Луны складываются в устойчивую яму и станция стоит годами, почти не тратя топливо. Три с половиной часа на шаттле Астра провела у иллюминатора, глядя, как Луна уходит из-под ног и становится сначала пейзажем, потом предметом, потом обстоятельством.
Стыковка прошла так буднично, что она чуть её не пропустила: толчок, щелчок замков, шипение выравнивания давления и женский голос в динамиках — «Добро пожаловать на „Гелиос“. Температура двадцать два, гравитация ноль три восьми, просьба не бегать в коридоре Б».
Коридор Б пах местом, где много людей и много работы: разогретым пластиком, машинным маслом, кофе, чужим потом и металлическим привкусом воздуха, прошедшего через фильтры тысячу раз. После лунной тишины это было почти оглушительно. Мимо шли техники с планшетами, грузчики в экзоскелетах, двое военных, инженер, которая ругалась в коммуникатор на трёх языках подряд и на всех трёх звучала одинаково убедительно.
Астра шла с сумкой в восемь килограммов и слушала.
Она всегда слушала; это была профессиональная деформация — заходишь в помещение и сначала не видишь, а слышишь: где напряжение, где скука, где страх. Здесь напряжение было ровное и деловитое, как перед погрузкой. И под ним — что-то ещё. Станция вела себя так, как ведут себя люди, ожидающие плохих новостей и решившие делать вид, что ждут хороших.
Коридор кончился смотровой площадкой.
Астра остановилась.
«Эхо» стоял в доке, подсвеченный монтажными прожекторами, и первая мысль была: он совсем не похож на корабль.
Он был похож на ухо.
Длинный гладкий корпус, тёмно-серый, с узкой полосой названия — «ЭХО» — и номером ниже; вокруг корпуса фермы, а на фермах антенны: решётки, фазированные панели, чаши разного калибра, повёрнутые в разные стороны, будто корабль никуда не собирался лететь, а собирался всё время слушать. Двигательный отсек сзади был компактным, почти скромным. Всё остальное — приём.
В стекле Астра видела своё отражение, наложенное на корабль, и на секунду ей показалось, что это две фигуры одного размера.
— Красивый, правда?
Она обернулась. Человек стоял в двух шагах — высокий, седеющий, в простой рабочей форме без знаков различия, кроме одного: на груди слева маленькая эмблема. Расходящиеся круги, три дуги от точки, как на воде.
— Кай Реннард, — сказал человек и протянул руку. — Просто Кай. Мы не на военном корабле.
Рукопожатие крепкое, но не давящее — из тех, где следят, чтобы не продемонстрировать силу. Ладонь сухая, тёплая. Глаза серые, с сеткой морщин у внешних углов: так выглядят люди, которые много лет смотрели на яркое. И усталые. Астра отметила усталость сразу и отметила, что она не про недосып.
— Астра Новак.
— Знаю. — Кай посмотрел на корабль. — Доктор Новак, ксенолингвистика, невербальные системы, «Семантика тишины». Вы утверждаете, что молчание — это высказывание.
— Там девяносто страниц. Вы прочитали все?
— Все. — Кай не улыбнулся. — Понравилось на шестьдесят второй. Про то, что у молчания есть адресат. Что молчать «в никуда» невозможно: если молчишь — ждёшь, что тебя услышат.
— Тираж четыреста один экземпляр. Половина ушла в библиотеки, где её не открывают. Откуда вы…
— Я читаю всё, что может помочь миссии, — сказал Кай. — Даже то, что, скорее всего, не поможет. Это дешевле, чем не прочитать нужное.
Они помолчали. Внизу кран переставлял контейнер; свет дрогнул на корпусе, и на секунду показалось, что корабль дышит.
— Он весь из приёмников, — сказала Астра.
— Весь. Мы строили его не для того, чтобы далеко улететь, а чтобы далеко услышать. Двигатель — компромисс. Антенны — суть.
— Значит, вы уже решили, что там есть что слушать.
Кай ответил не сразу. Пауза была ровно такой длины, чтобы её заметили.
— Я командую судном четырнадцать лет и выучил одну вещь: мы слишком мало знаем, чтобы делать выводы. И слишком много боимся, чтобы задавать правильные вопросы.
— А какие правильные?
Кай повернулся к ней.
— Первый: почему сигнал появился именно сейчас? Он идёт двенадцать лет, но заметили его недавно, а когда заметили, он был в двести раз громче, чем в первый год. Он растёт. Второй: почему он такой простой? Двенадцать лет, ноль информации, один период. Если хочешь, чтобы тебя поняли, ты не молчишь двенадцать лет одним и тем же. Так делают не для содержания.
— Так делают, чтобы тебя точно услышали.
— Или чтобы к тебе привыкли, — сказал Кай. — И третий: почему все, кто слушал его дольше месяца, чувствуют, что он что-то значит? Одиннадцать обсерваторий. Восемь подали рапорты с формулировкой «предположительно преднамеренный». Восемь из одиннадцати, доктор Новак. Это не статистика, это эпидемия.
Астра смотрела на него и понимала две вещи одновременно.
Первая: вопросы заданы правильно. Так правильно, что от этого неуютно, потому что правильные вопросы обычно задают те, кто уже знает часть ответов и хочет проверить, не соврёт ли собеседник.
Вторая: в списке экипажа, присланном вчера, напротив одной строки стояла пометка. Не медицинская. Реннард М., статус: не определён. Примечание: см. личное дело капитана, доступ закрыт.
— Вы что-то знаете, — сказала Астра. — И не говорите.
Кай выдержал её взгляд. Ни возмущения, ни вины — только усталость.
— Знаю. Ровно столько, чтобы лететь, и недостаточно, чтобы объяснить. Когда буду знать больше — скажу. Если не скажу, значит, это было не знание, а желание. — Он кивнул на корабль. — Я не беру на борт людей, которым вру. Я беру людей, которым не успеваю рассказать всё.
— Чем это отличается?
— Тем, что второе можно пережить. — Кай помолчал. — Ваш предшественник отказался. Прочитал материалы, думал двое суток и написал, что не полетит, пока ему не скажут, что случилось с его женой четыре года назад. Комиссия это не приняла.
— А вы?
— А я принял. Написал ему, что понимаю. Он не ответил.
Астра посмотрела на эмблему.
— Это эхо.
— Наш знак. Круги от капли. — Кай тронул её пальцем. — О названии спорили полгода. Были серьёзные варианты: «Первооткрыватель», «Горизонт», «Вектор». Выбрали «Эхо», потому что точнее. Мы летим к тому, что откликнулось. Всё, что у нас есть, — отклик. Мы не знаем, что крикнули и кто. Знаем только, что вернулось.
— Вернулось изменённым, — сказала Астра негромко.
Кай посмотрел на неё впервые за весь разговор по-настоящему, без служебной вежливости.
— Поясните.
— Эхо никогда не повторяет крик точно: возвращает короче, тише, с потерями. Но иногда — и это редкий случай — возвращает то, чего в крике не было. Отражение от другой среды. Другой голос. В акустике это называют окрашенным эхом. Мне всегда казалось, что интереснее всего слушать именно его.
Кай молчал несколько секунд.
— Добро пожаловать на борт, доктор Новак. Надеюсь, вы готовы слушать.
— Готова. — Астра помедлила. — Могу спросить? Почему вы летите?
Кай посмотрел на корабль. Прожекторы внизу погасили на секунду — смена смены, перераспределение мощности, — и «Эхо» стал просто чёрным силуэтом на фоне звёзд, и было видно, как много в нём антенн.
— Потому что оставаться на месте страшнее, — сказал Кай.
Он кивнул и пошёл вдоль стекла, туда, где коридор уходил к шлюзовым. Астра смотрела вслед и думала о том, что за весь разговор капитан не произнёс ни одного слова, которое можно было бы назвать ложью, — и ни разу не сказал правды.
Позади, в доке, прожекторы включили снова.
«Эхо» висел в трёхстах метрах — огромный, тихий, весь из слуха. Дом на восемнадцать месяцев.
Астра прижала ладонь к стеклу. Стекло было холодное.
Она досчитала про себя до сорока семи и пошла регистрироваться на борт.
Глава 2. Экипаж
Вечер перед стартом, ночь, утро старта. Борт «Эхо», станция «Гелиос».
1. Знакомство
Кают-компания «Эхо» была устроена так, чтобы в ней хотелось сидеть дольше, чем требуется, и Астра заметила это сразу: длинный стол на семерых, мягкие кресла с высокой спинкой, панорамное окно во всю переборку, синтезатор пищи в нише и — отдельно, с подчеркнутой небрежностью, — кофемашина. Настоящая, с жерновами, с латунной табличкой на боку. На исследовательском судне, где каждый килограмм массы считается в трёх инстанциях, такая машина стоила дороже, чем весь её личный груз.