У воды. Четырнадцать историй о тишине, реке и большом клёве.

РАССКАЗ ПЕРВЫЙ

Первое утро

Мне было семь лет, и я впервые держал в руках настоящее удилище. Не игрушечное, не бамбуковое колено от старой оснастки — а лёгкое, тёмно-зелёное, с пробковой рукояткой, пахнущей лаком и мокрым деревом. Дед вручил его мне так торжественно, что я понял: это не предмет. Это пропуск.

Мы вышли затемно. В полчетвёртого утра деревня ещё дышала сном, и только туман гулял между заборами, белый и плотный, как молоко. Дед шёл впереди с рюкзаком, я — за ним, прижимая удилище к груди, чтобы не зацепить комлем за кусты. Сапоги были велики на два размера, и я утопал в них, как вёсла, но не жаловался. Жаловаться было нельзя. Это я понял тоже в то утро, хотя тогда ещё не умел назвать это словом.

Река встретила нас запахом тины и свежести. Вода стояла тёмная, почти чёрная, и над ней низко висел туман, разорванный на длинные космы. Дед не спешил. Он сел на корягу, достал трубку и долго смотрел на воду, будто о чём-то договаривался с ней. Я топтался рядом, нетерпеливый, как все семилетние, и уже почти спросил «когда же», как вдруг заметил: вода зашевелилась.

Сначала я подумал, что это коряга. Но круг на воде рос, расходился кольцами, и в самом центре, в самой середине, — что-то мелькнуло, тёмное и живое. Блеснула спина, блеснул хвост, и снова всё замерло. Только круги остались, медленные, почти невесомые.

— Вот она, — тихо сказал дед. — Утро начинается.

Мы не поймали в то утро ничего. Ни одной рыбы, если честно. Дед объяснил мне, как насаживать червя, как подсекать, куда ставить поплавок, — и всё это было волнительно и непонятно, как урок иностранного языка. А червяк в моих пальцах извивался, и мне было и страшно, и смешно, и я в конце концов насадил его криво, за что получил дедовское «не спеши, иначе и крючок зря». Поплавок мой так ни разу и не нырнул.

Но я запомнил другое. Я запомнил, как туман таял на глазах, как вода из чёрной стала серой, потом синей, а потом пошла рябью от ветра. Как дед молчал, и это молчание было тёплым, а не пустым. Как я впервые в жизни понял, что можно сидеть на берегу два часа и не скучать, потому что здесь, оказывается, есть чему радоваться, даже когда ничего не происходит.

Мы вернулись к обеду. Бабушка встретила у калитки:

— Ну что, рыбак? — И, глядя на пустое ведро, добавила без всякой насмешки: — Главное, клёв был. — И хотя клёва не было, я кивнул так, как будто он был. Потому что за это утро я понял: у воды человек становится другим. Не обязательно лучше. Но другим. Так мне тогда казалось — и, пожалуй, так оно и есть.

С того лета я стал «рыбаком» в глазах деревни, хотя долго ещё ничего не мог поймать. Но это уже не имело значения. Пропуск был у меня в руках.

РАССКАЗ ВТОРОЙ

Река имени деда

В нашей деревне у каждой реки было два имени. Одно — на карте, сухое и казённое. Другое — живое, местное, которое знали только свои. Нашу реку на картах не значили вовсе: неширокая, извилистая, с двумя мельницами, давно умершими, она терялась среди лесов и оврагов, и если бы не рыба, о ней не вспомнил бы никто.

Мы звали её Дедкиной рекой. Не потому, что она принадлежала деду — она не принадлежала никому, — а потому, что он знал её, как свои пять пальцев. Он мог сказать, где на глубине метр, а где — шест идёт вниз без дна. Где под мостом стоит судак, а где на перекате держится голавль. Он смотрел на воду и читал её, как письмо, написанное для него одного.

Я вырос на этой реке. На ней я научился закидывать, на ней же — и не срываться, когда крючок уходит в корягу, а заодно и понимать, что есть вещи, которых не достанешь, и с этим надо просто жить. Река была моей первой учительницей терпения. Она не разговаривала, но терпеливо отвечала — правда, только тем, кто готов был сидеть и ждать.

Дед показывал мне её секреты как святыни. «Здесь, — говорил он, тыкая пальцем в изгиб берега, — вода крутится назад. Мусор сюда приносит, а значит, и рыбу». И правда, мусор приносило: то ветка, то пузырь, то целое бревно. А вместе с ним — и жирного леща, который любил ковыряться в нанесённом берегом добре.

Он учил меня читать воду, как учат читать буквы. Вода, объяснял он, состоит не из волн и не из течения. Она состоит из характеров. Бывает вода ленивая, бывает жадная, бывает злая. Бывает честная — смотрит на тебя сверху и ничего не скрывает. Бывает хитрая — течёт спокойно, а под ней чёрная яма. С ямами он не шутил. И я не шучу до сих пор.

Дед ушёл, когда я был уже взрослым. Река осталась. И вот что странно: после него я ничего в ней не переименовал. Плесы, перекаты, омуты — всё носило его имена, потому что это он их дал. А тот изгиб, где вода крутится назад и где он впервые показал мне глубокого леща, я по-прежнему называю — как ни смешно — «дедушкин стол».

Иногда приезжаю туда, ставлю лодку и просто смотрю, как вода кружится на изломе берега. Не ловлю. Смотрю. И мне кажется, что из тумана сейчас выйдет старик с трубкой, сядет рядом и скажет: «Не спеши, иначе и крючок зря». А я никуда не спешу. У меня есть всё время мира — здесь, на реке, которая носит его имя.

РАССКАЗ ТРЕТИЙ

Тихая вода

Есть озёра, о которых не рассказывают. Не потому, что они запретные или опасные, — а потому, что о них просто нечего рассказывать, и в этом вся их сила. Одно такое озеро я нашёл случайно, заблудившись в незнакомом лесу, и с тех пор возвращаюсь к нему каждый год, хотя на картах оно не значится, а дороги к нему нет даже в лучшем смысле этого слова.

Когда я вышел к озеру в первый раз, было тихо настолько, что я услышал собственное сердце. Вода лежала неподвижная, как стекло, и в ней отражались небо и деревья так точно, что я на мгновение испугался: а не иду ли я по небу, перевёрнутому вниз головой. В середине озера росла старая кувшинка, и от неё шла длинная тень, почти до самого берега.

Я не сразу понял, что это озеро — особенное. Просто сел на берег, забросил поплавок, и стал ждать, как всегда. Но через час понял: поплавок стоит как вкопанный. Не клюёт. Ни удочки, ни листика, ни звука. Такое озеро называют «мёртвым», но слово это неправильное. Такое озеро называют «тихим» — в том смысле, что оно бережёт себя для чего-то, чего я пока не понимаю.

Я уже собрался было встать, как вдруг увидел её. Большая, тёмная, неподвижная, она стояла в полуметре от моих ног, в мелкой прибрежной воде, и смотрела на меня. Не щука, не плотва — что-то крупное, старое, серебристо-зелёное. Мы смотрели друг на друга, может быть, минуту. Потом она медленно повернулась — в воде блеснул её круглый бок — и ушла в глубину, не сделав ни круга, ни всплеска. Просто исчезла, как будто её и не было.

Я переводил дыхание ещё долго. Не от страха и не от восторга. От того, что это озеро только что что-то мне показало. Что-то, что не показывают обычные, «рыбные» места, где всё подчинено делу и счёту.

С тех пор я приезжаю на это озеро редко и молчу. Я не ловлю там. Только сижу. Там, в тихой воде, я научился главному, что понимает каждый настоящий рыбак, но что трудно объяснить тому, кто никогда не стоял с удочкой на рассвете: есть места, куда приходят не за рыбой. Приходят за тем, чтобы услышать себя. И рыба там — не добыча, а гость. Как и я.

Однажды я спросил старого егеря, знает ли он такое озеро — большое, тихое, где стоит большая старая рыба. Он долго молчал, тёр ладонью щетину, а потом ответил просто:

— Тихое озеро не спрашивает, зачем ты пришёл. Оно знает. И если ты хороший человек — оно покажет тебе то, что нужно.

Я не знал тогда, что он имел в виду. Не знаю и сейчас. Но каждую осень я возвращаюсь к тихой воде — и каждый раз она мне что-то показывает. Может быть, когда-нибудь я пойму, что именно.

РАССКАЗ ЧЕТВЁРТЫЙ

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.