- -
- 100%
- +
* * *
К середине дня толпа сама потянулась к тем, кто говорил громче.
Люди — существа стайные; отгоревав первое, они стали сбиваться в кучки, искать, за кем стоять. Громче всех оказался Игорь. Он влез на поваленный ствол, чтоб видели.
— Внимание! Прошу внимания! — Голос набрал служебную медь. — Граждане! Меня зовут Игорь, я сотрудник полиции. Прошу всех успокоиться. Паника сейчас — наш главный враг. Кто умеет развести огонь — сюда. Есть медики, врачи, фельдшеры — ко мне. У кого вода или продукты — попрошу не расходовать поодиночке, снесём в одно место, распределим на всех поровну. И главное: никто не расходится. В лес по одному не уходить. Кто ушёл — уже не вернулся, это установлено.
Отозвались не все. Кто-то потянулся — пошёл к огню, понёс к общей куче бутылку, обрадованный, что можно делать понятное. Но многие даже головы не подняли. Женщина всё трясла своего мужчину. Двое пожилых переглянулись, и один сказал, не вставая, ни к кому: «Полиция. Ну-ну». У самой кучи с водой уже сцепились двое — один не хотел отдавать своё. Ребёнок кричал не переставая, на одной ноте. Игорь повторял, повышал голос, и голос тонул, — потому что горе и страх не строятся по команде, и форма, которая в прежнем мире значила «слушаться», здесь значила уже меньше, чем ему было надо.
— Граждане! Я к кому обращаюсь!
Не слышали.
Тогда он вынул пистолет и выстрелил в воздух.
Грохот ударил по мёртвому лесу и раскатился далеко. Толпа смолкла разом — все головы к нему. Ещё звенело в ушах, где-то плакал ребёнок, и больше ничего.
— Вот теперь слышим, — сказал Игорь в тишину, ровно. — Спасибо.
Не словом взял — выстрелом. Саша посмотрел на пистолет в его руке и отвернулся.
Первым делом занялись мёртвыми — теми, кто не проснулся. Их набралось с десяток: лежали, где легли с вечера, с той же чёрной запёкшейся кровью на лицах, что и у волейболиста в лесу. Оставлять их среди живых было нельзя — жара стояла, к полудню от них уже потянуло. Хоронить нечем и некогда; несколько мужчин, отворачиваясь, оттаскивали тела по одному за дальние деревья, в подлесок, с глаз. Кто-то накрыл первых куртками, чужими, ненужными теперь; на последних курток не хватило, и их просто сложили. Женщина, что с утра трясла своего мужчину, шла за теми, кто нёс его, и не плакала уже, а просто шла, и это было хуже, чем если бы плакала.
* * *
Воду снесли к одному месту, и Саша, глядя на эту кучу бутылок, впервые за день посчитал — и то, что он посчитал, было хуже всего утреннего.
Он не мог не считать; это делала за него та часть, которой он зарабатывал на жизнь. Шестьдесят человек. Взрослому, чтобы просто не умирать лёжа, нужно тысячи полторы килокалорий в сутки; а они не лежат — ходят, таскают, мёрзнут ночью, значит вдвое. Воды — литра по два, по три на человека, в жару и на ходу — больше. Помножь на шестьдесят. Это сотни литров воды в день. Каждый день. Без единого перерыва.
Он посмотрел на кучу. Там было бутылок сорок, початых, разнокалиберных. Литров тридцать. На вечер. Может, на утро, если делить по глотку.
А лес пустой. Ни ручья, ни ягоды, ни зверя. И план — сидеть кучей и ждать спасателей, которых нет, — это план, при котором шестьдесят человек начинают умирать от жажды послезавтра, а от голода чуть позже, ещё до всякой твари. Куча в мёртвом лесу — не спасение. Это очередь, и очередь короткая.
Он огляделся, ища, кому это сказать так, чтобы поверили и не легли помирать прямо сейчас, — и не нашёл ни лица, ни слов. Мария бы поняла. Но Мария в эту минуту тащила к общей куче чью-то канистру, надрываясь, и верила, что таскать — уже дело.
* * *
Свет к вечеру не сел, а загустел — как остывающий жир, — и толпа притихла сама собой, вся разом, будто каждый по отдельности почуял то же.
Костры горели. Люди жались. Саша сидел со своими у крайнего огня. Никита не сиделось — он всё поднимался, отходил к темноте на краю поляны, вглядывался в чащу, возвращался.
— Не свети туда, — сказала Мария. — Сядь.
— Да там кто-то, — сказал Никита, не садясь. — Ходит.
И тогда за краем поляны, в чаще, где свет не доставал, хрустнуло — тяжело, неспешно.
Толпа стихла разом. В тишине слышно было, как оно движется, — большое, не таясь, вдоль края, по кругу. Хрустнуло слева, потом ближе, потом справа. Их обходили.
— В круг, — сказал Игорь, поднимаясь, и голос у него сорвался с командного на простой, человеческий. — Все в круг, к огню, спиной к огню!
Не успели.
Оно вышло не там, где ждали, — вышло на свет разом с трёх сторон, и Саша впервые увидел их целиком. Твари ростом с человека, но не люди — сутулые, серокожие, поджарые, с длинными руками до земли и вытянутыми, приплюснутыми мордами, полными зубов. Одичалые, тощие от голода, с рёбрами наружу. Глаза отражали костёр жёлтым. Они не рычали. Они шли молча, деловито, и молчание было хуже рыка.
Толпа лопнула. Крик, давка, люди кинулись от края к центру, сминая костры, друг друга, тех, кто не встал. Порядок, который Игорь строил весь день, слетел за одно мгновение — не было никакого круга, было стадо, бегущее внутрь себя.
Игорь стрелял. Саша слышал хлопки — раз, другой, третий, — и один визг, короткий, звериный, значит, попал. Но их было много, а он один, и пистолет против такого — это две обоймы против голодной стаи.
— К деревьям! — крикнула Мария — не Игорю, своим. — Наши, за мной, к деревьям, спиной встанем!
И это было умнее, чем «в центр»: у центра давили своих, а спиной к стволу тварь заходит только спереди. Саша схватил Олега, толкнул Дениса перед собой, они кинулись к краю, к толстому стволу, — Мария, Витя, Олег, Денис, Саша, — сбились спиной к дереву, и Саша выставил перед собой первое, что было в руке, — сук, палку, он не помнил что.
Никиты с ними не было.
Саша обернулся — и увидел его. Никита не побежал ни в центр, ни к деревьям. Он стоял, где стоял, у самой темноты, и смотрел на выходящую из чащи тварь с тем же тупым любопытством, с каким смотрел на всё, — на полшага ближе к ней, чем к своим. Может, не успел испугаться. Может, не поверил.
— Никита! — заорал Саша. — Сюда!
Тот повернул голову на крик — медленно, будто нехотя оторвался, — и в это мгновение тварь взяла его.
Не как в кино. Буднично. Она сбила его с ног одним движением длинной руки, навалилась, и Саша увидел, как дёрнулись Никитины ноги в кроссовках, и услышал звук, который потом не смог забыть, — короткий, влажный, — и ноги перестали дёргаться. Всё заняло секунды.
Денис закричал — тонко, страшно — и рванулся туда.
По всему, что Саша знал уже про этот мир, Дениса надо было пустить: бегущий к твари человек — это ещё секунды для тех, кто у дерева. Саша поймал его за шиворот и вжал спиной в ствол, и держал, пока тот бился. Считать он умел. Отпустить — не смог.
— Стой. Стой. Поздно.
* * *
Они ушли, насытившись, — под утро, когда небо посерело.
Ушли так же неспешно, как пришли, — взяли, сколько взяли, и растворились в чаще. Саша не считал, сколько недосчиталась поляна. Не хотел. По тому, как мало теперь было гула, выходило — много. А за дальними деревьями, куда днём оттаскивали мёртвых, к утру не осталось ничего — ни тел, ни курток; там прибрали дочиста, и об этом никто не сказал вслух ни слова.
Своих — пятеро. Денис сидел у корней, где его отпустили, и не двигался, и смотрел в одну точку, и с ним никто не говорил, потому что говорить было нечего. Олег дрожал. Витя беззвучно, часто крестился. Мария сидела, обхватив колени, и в лице у неё не было ни слёз, ни паники — только что-то сухое, старое, взрослое, чего Саша в ней раньше не видел и что, он догадался, было в ней всегда, просто пряталось под старательной девочкой.
Игорь стоял посреди поляны, над теми, кого не стало, с пустым пистолетом в опущенной руке, и смотрел, как редеет тьма. К нему подходили — жаться, спрашивать, что теперь. Он был всё ещё тот, за кем идут. Он отбивался, он стрелял, он единственный что-то делал. Ему верили ещё больше, чем вчера.
А Саша сидел у дерева и складывал — против воли, потому что не складываться оно не могло. В куче взяли тех, кто с краю и кто в центре. А тех, кто отбился к дереву малой горсткой, спиной к стволу, — не тронули. Стадо гибнет серединой и краем. Отбившийся выживает — если отбился с умом.
Он посмотрел на своих. Пятеро. Посмотрел на толпу, что тянулась к Игорю, к костру, к теплу большого числа. И понял, что нужно делать, и что это гадко, и что он это сделает.
Днём — уходить своей группой. На разведку, к воде, подальше от гвалта и дыма, что зовёт из чащи голодное. А на ночь возвращаться к толпе. Не потому, что толпа защитит, — потому, что тварь возьмёт кого-то из шестидесяти, и чем больше вокруг чужих, тем меньше, что возьмут кого-то из пяти.
Прятать своих за чужими. Так это называлось, и по-другому оно не называлось никак.
* * *
Он сказал им утром, отойдя от толпы, тихо.
Мария качала головой раньше, чем он договорил.
— Нет. Не так. — Она не смотрела на него, смотрела в землю, и говорила рывками, будто выдёргивала слова по одному, и они шли плохо. — Уходить — да. Кучей — сдохнем, это я ещё вчера… неважно. Но не так. Днём туда, ночью обратно — это… — Она мотнула головой, подбирая. — Слушай. Они медленные. Половина в тапках, дети, вон. Мы к ним привязаны выходим. Мы не уйдём дальше, чем они за день проползут, — иначе к ночи не дойти назад. И весь день — туда-сюда, туда-сюда, ихним шагом. — Она наконец подняла глаза, и в них была злость, сухая. — Ради чего? Чтоб ночью стоять в толпе и слушать, кого сегодня. Если уходить — так совсем. Налегке. Своими. Найдём воду — живём. Не найдём — ну… — Она не договорила. — Но своей ногой. Не в очереди.
Где-то посреди этого она уронила «Дмитрича» — впервые за все две недели, что он был ей начальником, — и не заметила, и он не заметил тоже.
Она была права. Саша знал, что она права, — по темпу, по дороге, по всему. И знал, что всё равно сделает по-своему, потому что её правда требовала риска, которого он не мог на себя взять: увести пятерых живых людей в пустой лес без воды, совсем, без страховки, поставив всё на то, что найдут. Он не мог. Тень была трусливее — и оставляла путь назад.
— Пока — тень, — сказал он. — Найдём воду, разведаем — тогда решим про совсем. Пока держимся возле них. На всякий случай.
— На всякий случай, — повторила Мария, и в том, как повторила, было всё, что она думала про его всякий случай.
Олег поднял голову.
— А те? — Он показал глазами на толпу. — Мы что же, от них… это как — бросим?
— Не бросим, — сказал Саша. — Мы к ним на ночь.
— На ночь, — сказал Олег и опустил голову, и стал смотреть на свои руки, и было видно, что он не понял, как это — и уйти, и не бросить, — и что пойдёт за Сашей всё равно, потому что Саша старший и Саша сказал, а сердце пусть болит отдельно.
Витя оживился первым.
— А чё, дело! — Он уже прикидывал, глаза забегали. — Малой группой оно и правда. Меньше народу — меньше кипеш. Дмитрич соображает. Я ж говорю — держаться надо своих.
Своих. Саша посмотрел на него и подумал, что Витя понял его лучше всех и хуже всех сразу — понял выгоду и не заметил стыда, — и что в этом Витя, пожалуй, честнее его самого.
Глава третья
К рассвету ушли первые.
Дождались света — в темноту после этой ночи не двинулся бы никто — и пошли: семья с двумя подростками, за ними ещё трое, потом, сам по себе, тот мужчина, что с вечера сидел ото всех отдельно. Игорь вышел к ним, убеждал не расходиться: вместе безопаснее, вместе найдут. Его слушали вежливо и уходили. Он не мог их удержать — ни словом, ни силой, а другого у него не было. Саша смотрел, как он стоит на краю поляны и глядит уходящим в спины, и видел человека, который отдаёт приказ и знает, что приказа больше нет.
С общим запасом вышло то же. Вчера в шоке снесли к одному месту бутылки, кто-то и еду. За ночь одумались. К утру над кучей стоял тихий, некрасивый делёж: люди разбирали своё обратно, пряча по рюкзакам, отводя глаза. Никто не хотел отдавать последнее в общее, когда общего почти не осталось. Игорь не стал мешать — понял, кажется, что удержать это можно только силой, а силы у него нет.
Зато вокруг него появились люди.
Трое или четверо — из тех, кому в хаосе легче, когда есть кому подчиняться и кем командовать в ответ. Держались при Игоре, повторяли за ним, говорили толпе «давайте, как решили», и в их «решили» уже было это «мы». Один, жилистый мужик с обветренным лицом, сидел у костра и ладил колья — обламывал сушняк в рост, затёсывал конец, держал остриё над углями, поворачивая, пока дерево не темнело и не начинало звенеть под ногтем. Работал сноровисто; рядом двое пробовали за ним и портили — то тесали толсто, то жгли до угля, — и он, не глядя, забирал, поправлял, отдавал обратно.
— Сухую бери, не сырую, — только и говорил. — Сырая гнётся.
Люди подходили, брали готовое. К середине утра колья были у многих — заострённые обожжённые палки, копья на бедняцкий манер. После первой ночи объяснять никому ничего не требовалось. Офисные люди в шлёпанцах стояли с копьями в руках и примеряли их к ладони, и в этом было что-то, на что Саша не хотел смотреть долго.
Игорь тем временем собирал остальных. Идти цепью, широким гребнем, по солнцу — прочёсывать лес, искать воду и еду, не терять друг друга из виду. Разумно. Единственно разумно для толпы, которая не может ни спрятаться, ни разбежаться. Саша слушал издалека и не спорил. У него был другой план.
* * *
Ночью они с Олегом почти не спали, и от этого вышла польза.
Лежали у прогоревшего костра, и Саша не мог провалиться — стоило закрыть глаза, возвращались Никитины ноги в кроссовках. Олег рядом тоже не спал.
— Небо не наше, Александр Дмитриевич, — сказал он вдруг из темноты. — Лежу, смотрю — и ни одной не узнаю. Ковша нет. Ничего знакомого.
Саша поднял глаза. Он до этого вверх не смотрел, незачем было. Теперь посмотрел: сквозь прогал в кронах стояли звёзды, много, ярко, и ни одна не складывалась ни во что, что он когда-нибудь видел. Чужие. Он и не думал, что небо тоже может быть чужим, — а оно было, и от этого сделалось хуже, чем от руки на хвое, чем от трупа: те хоть были здесь, на земле, а это — надо всем, и не поправить.
— И как же тогда идти, — сказал Саша. — По звёздам не выйдет.
— По звёздам пока нет. Пригляжусь — может, разберу; за ночь-другую видать станет, какая стоит, какие ходят вокруг. А днём и без звёзд можно. — Олег говорил спокойно, деловито, и в темноте не слышно было того виноватого голоса, с каким он обычно говорил, а слышен был другой человек. — Воткнул палку, отметил, где тень. Обождал. Тень поползла — вот тебе восход-закат, а там и стороны. Солнце здешнее, а всходит-заходит, как наше. За него и держись. Я по молодости этим жил — ориентирование. По области бегал с картой. Призы брал.
Саша повернул голову. Олег лежал на спине, смотрел в чужое небо и, кажется, не боялся его — примеривался, как к задаче. Помощник, которого все привыкли перепроверять, оказался единственным на всю поляну, кто умел вывести отсюда и вернуться.
Саша лежал и первый раз за двое суток думал не о том, как страшно, а о том, что можно сделать.
* * *
Они вышли, едва рассвело, своей группой, в сторону от толпы.
Пятеро: Саша, Мария, Олег, Витя, Денис. Денис шёл молча, пустой после ночи, но шёл — за спинами, держась. Взяли колья, пустые бутылки, то немногое, что было. Олег впереди — воткнул палку на первой прогалине, дождался тени, кивнул сам себе и повёл. Пошли за ним быстро, налегке, не оглядываясь на медленный гребень толпы, что тянулся где-то позади и левее.
Вдвое быстрее. К середине утра ушли туда, куда толпа доползла бы к вечеру.
И почти ничего не нашли.
Грибы попались раз — десятка два, бледные, тонконогие, у корней поваленного ствола. Мария присела, понюхала, повертела, положила обратно.
— Не наши. Не трону. — Она вытерла руку о шорты. — Гриб не ягода. Ошибёшься — и всё.
— Да ты чё, Машк. — Витя уже сидел на корточках, вертел шляпку, разламывал, смотрел на срез. — Это ж почти свинушка. У нас за райцентром таких — хоть косой коси, мамка жарила. Гля, и мякоть на изломе не синеет. Едовые, зуб даю.
— Зуб он даёт. — Мария смотрела недоверчиво. — А если только с виду свинушка?
Спорили недолго — за Витю спорил голод. Сошлись: срезать срежут, но не жрать всей оравой. Сварят вечером, Витя первым попробует малым, раз ручается, остальные обождут: доживёт до утра здоровым — тогда и все. Витя пошёл на это легко, даже гордо, собрал грибы сам, ссыпал в пакет как выигрыш.
— Доживу — с вас поляна благодарности, — сказал он.
Воды не было нигде. Утром, по прохладе, Олег показал собрать конденсат — обтирали тряпками мокрую от росы траву, отжимали в бутылку; ползали по прогалинам на карачках и за всё утро впятером надавили едва литр, мутный, с трухой. Витя предложил давить сок из хвои — где-то слышал. Мяли лапник, крутили — хвоя за половину лета без дождя отдавала не сок, а густую смолистую массу, горькую, вязнущую в зубах; Витя лизнул, скривился, сплюнул.
— Не. Это клей, а не вода.
К полудню жара встала стеной — полог держал зной под собой, как крышку. Пить хотелось так, что Саша ловил себя на том, что думает о воде картинками: кран, запотевшее стекло из холодильника. Литр на пятерых не тронули, берегли. В низине под вечер нашли лужу — стоячую, бурую, с плёнкой поверху, — и, поморщившись, набрали по бутылке мутной жижи: на всякий случай, который в этом лесу наступал быстро. От жары Олег придумал мочить этой же водой футболки и обвязывать головы; помогало ненадолго, ткань высыхала за полчаса и покрывалась разводами грязи, и к вечеру они шли чумазые, в бурых потёках.
* * *
Плоды нашёл Витя — на обратном пути.
— Дмитрич! Сюда! Гля!
Кусты в человеческий рост, на них — мелкие тёмно-красные плоды гроздьями, с косточкой, чуть вяжущие. Похоже на боярышник. Витя уже жевал, набивал рот.
— Съедобное! Точно, я боярку с детства жру, у бабки под забором росла — точь-в-точь! Налетай!
Налетели. Ели жадно, горстями, обдирали ветки, и это было первое за двое суток, что попадало в рот и было едой, а не водой и не смолой. Наелись — не досыта, но по телу пошло тепло, лёгкое, живое: сахар, хоть какой-то. Ненадолго — сладкая сытость вспыхнула и через час осела, голод вернулся, — но час этот был.
— Слабоваты. — Мария смотрела на обобранные кусты. — Поел — вроде полегчало, а через час опять сосёт. Далеко на таких не уедешь. — И, подумав: — Но всё лучше, чем хвою жевать. Собираем, сколько влезет.
Собрали, сколько влезло, — в пакет, с собой.
* * *
Назад чуть не ушли мимо.
Олег вёл верно — по тени, по солнцу, — но лес к вечеру стал одинаковый со всех сторон, и даже он в какой-то момент остановился, поворочал головой, и Саша увидел на его лице то, чего боялся: сомнение. Пару минут стояли, и в этих минутах было близко то, как это бывает, — двое суток без воды, чумазые, в чужом лесу, и человек, который вёл, вдруг не уверен.
Потом Денис, молчавший весь день, поднял руку и сказал первое за день:
— Дым.
Тонкая сизая струйка стояла над деревьями левее, чем они шли. Олег выдохнул, сверился, поправился, повёл на дым, и через полчаса они вышли к поляне, к костру, к гулу — меньшему, чем утром, гулу.
* * *
Толпа делила добытое, и делить было почти нечего.
Их стало меньше. Саша не хотел считать и всё равно посчитал, глазами, привычно: вчера было под шестьдесят, сегодня — сорок с небольшим. Ночь взяла своё, рассвет увёл ушедших. От круглого числа, которым он вчера мерил воду и калории, осталась убыль, которую тоже надо было чем-то мерить.
Цепь прочесала лес весь день и принесла с гулькин нос: пару горстей таких же бледных грибов, немного бурой воды из другой лужи, чью-то заначку сухарей, которую всё-таки сдали в общее. Люди сидели вокруг котелка — единственного на всех, чьего-то, походного, литра на три.
В стороне от костра лежали отравившиеся. Днём в цепи кто-то набрёл на ягоды — чёрные, незнакомые, не то, что нашла группа Саши, совсем другие, — и наелся, не утерпев, и других угостил. Теперь их выворачивало всухую, скрючивало, и над ними сидели свои, беспомощные: помочь было нечем — ни промыть, ни напоить, кроме той же бурой воды. Двое совсем плохи, серые. Дойдут до утра или нет — не знал никто.
Саша смотрел на скрюченных и ждал, что почувствует правоту, — и не почувствовал. Его группа ела сегодня то же самое. Чужие ягоды с чужого куста, и Витя набивал рот первым и всех звал. Просто им попалась боярка, а этим — вот это.
Повезло с кустом, подумал он. Только и всего. Повезло.
И от того, что в этом была вся разница между его сытыми и теми, зелёными, — стало холодно.
* * *
К ним подошла женщина — из тех, кто держался при Игоре, лет сорока, цепкая, с блокнотом в руке (блокнот, откуда-то взявшийся блокнот, в котором она что-то вела).
— Вы пятеро. Уходили с утра отдельно. — Это был не вопрос. — Нашли что-нибудь? Всё общее сносим к котлу, вон учитываю. — Она показала блокнот.
Саша молчал секунду дольше, чем следовало. Мария ответила за паузу — коротко, жёстко:
— Нашли. Своё. Сами ходили, сами нашли.
— Тем более сносите. — Женщина не повысила голоса, но за спиной у неё уже поворачивались головы. — Все сносят. Так решили. Не по одному же спасаться.
Саша посмотрел на голодные лица, и на детей среди них, и сказал то, что надо было сказать, — через силу, потому что говорить это было мерзко.
— Не сносим. — Негромко, и оттого все стали слушать. Он подбирал слова не потому, что не находил, а потому, что каждое было противное. — Отдадим всё в общее поровну — в другой раз никто не станет рвать жилы. Идти-то все пойдут, куда денешься. А вот лезть в овраг, отклоняться, рыть под колодами — за так, в общий котёл? Никто. — Он поморщился, будто через это надо было переступить. — Пойдут вполсилы. И найдут вполсилы. Не потому что нет ничего. Потому что искать всерьёз станет незачем.
— То есть вы своё жрёте, а мы смотрим, — сказал кто-то из толпы, зло.
— Что нашли — то ваше, — сказал Саша, и это давалось тяжелее всего. — Пойдёте завтра, найдёте — тоже ваше. Так хоть кто-то ищет всерьёз. А в общий котёл — так все вполсилы и сдохнем. Поровну.
Ему было мерзко это говорить. Он видел лица — голодные, злые, испуганные, — и видел среди них детей, и что «своё ваше» для матери, ничего не нашедшей за день, звучит как приговор. Он был прав. И от того, что был прав, легче не становилось — становилось хуже, потому что правым тут было гадко.
Мария стояла рядом плечом к плечу и рубила прямо, без его оговорок:
— Чего вылупились? Сами ходите, сами ищите. Мы за вас ноги били? Нет. Всё.
Толпа гудела. Кто-то держал кол, не поднимая, просто держал, — и от того, что у половины в руках были заострённые палки, воздух стал плотнее. Никто не двинулся. Но Саша впервые ясно почувствовал, что грань, за которой люди идут друг на друга, теперь не где-то, а вот здесь, в двух шагах, и держится на одном честном слове, которого может и не хватить.
Игорь всё это время молчал у котла. Теперь сказал — тяжело, не уступая, а будто ставя условие:
— Пусть. Каждый за себя нашёл — каждый за себя и ест. Справедливо, не маленькие. — Он оглядел Сашину пятёрку. — Но костёр общий, и вода в котле общая. Кто у общего греется — тот и правила знает.
Саша расслышал в этом «кто у общего греется» зарубку на будущее и понял, что Игорь не забудет ни этого вечера, ни того, кто при всех отбил у голодных их долю.
* * *
А потом «своё ваше» разбилось о котелок.
Грибы, которые группа Саши стерегла весь день, есть сырыми было нельзя — отрава. Сварить их можно было в одном месте на всю поляну: в общем котле, над общим огнём. Своё — было, а приготовить своё в одиночку было не в чем.
Мария держала пакет и смотрела на котёл с ненавистью человека, которого переиграли не люди, а обстоятельства.
— Издевательство, — сказала она тихо. — Мы за них весь день… а теперь в общее.
— В общее, — сказал Саша. — Или никак.
Грибы отправились в котёл — свои, чужие, вперемешку, вместе с горстью сухарей и бурой водой. Витя, как обещал, зачерпнул первым, подул, съел варёный гриб, подождал, прислушался к себе, показал большой палец: живой. Тогда стали черпать все, по очереди, в крышки, в ладони, в найденную банку.
Только черпать было почти нечего. Десятка три грибов на четыре с лишним десятка ртов разварились в ничто — дали навар, цвет, запах, и всё. Люди пили тёплую мутную воду, в которой грибами только пахло. Группе Саши досталось того же — по глотку бульона, где их грибов было уже не сыскать: ни своих, ни чужих, одна общая тёплая муть.
Бульон был тёплый. Это было в нём лучшее. Не вкус — тепло.
Глава четвёртая
Ночь прошла спокойно, и это оказалось хуже нападения.