Энтропия. Зерно зла

Глава 1. Проснись и пой!

— Просыпайтесь, мистер Эверетт. Сегодня у вас важный день! — распахнув окна, прокричала Мария, моя служанка, которая никогда не жалела мои сонные, привыкшие к ночной тьме, глаза и слух, который так сладостно мечтал остаться в тишине сонной спальни.

Мария имела пышную фигуру, от чего все её движения были неуклюжими, как у человека, который привык к тесноте и боится задеть угол, но наполнены уверенностью ветерана.

— Мистер Элиот, время уже почти полдень, － голос Марии был наполнен раздражительностью вперемешку с материнской заботливостью, － Ваш дед, да хранят Стихии его душу, всегда вставал на рассвете. И каким человеком он стал!

Мария вот уже почти пятьдесят лет служит нашей семье. Наняла ее мой покойный прапрадедушка, тогда Мария начинала обычной горничной. Ещё до моего рождения Мария дослужилась стать домоправительницей. Но она сама вызвалась стать моей личной служанкой после страшных событий пятнадцатилетней давности, хотя её положение в доме позволяло ей выбирать любую работу. Я мало помню о случившимся, в основном только с рассказов матушки и Марии. Однако, и они не особо были падкими на детали. Знаю только, что меня похитили и требовали у семьи большой выкуп. А спас меня тогда отец и пара его близких друзей. Отец же даже не желал смотреть в мою сторону, когда речь заходила о том дне.

— Мистер Эверетт, завтрак на столе, а ваша матушка ждёт вас в гостиной. Поторопитесь, у неё через час встреча в посольстве, поэтому долго она ждать вас не сможет.

Я с трудом открыл свои глаза и солнце, висевшее в зените, жестоко дало понять, что оно не очень-то радо меня видеть. В целом, в этом наши мысли сходились. Я всегда считал себя жителем ночи. Недаром же все моё настроение и вдохновение посещало меня уже после сокрытия солнца за Эреборскими вершинами, что защищали столицу Солстейн на Западе.

— Спасибо, Мария, надеюсь в завтраке только овощи? Ты же знаешь, что Грегори всегда передерживает бекон.

— Не будьте так строги к нему, — закончив утренние приготовления спальни, ощетинилась Мария — вы же знаете, что Грегори несподручно готовить завтрак на всю семью, учитывая его положение.

Мария была единственная в этом доме, кто могла открыто выражать свое недовольство мной. Иногда, даже в очень грубой форме.

Когда мне было лет тринадцать, я забрался под крону семейного дуба, который почти семьдесят лет назад посадил мой дед со своим отцом посреди сада во внутреннем дворе нашего поместья. Отец говорил, что в этот дуб прадед заложил мощные чары защиты, которые оберегают не только поместье, но и каждого члена семьи, чьи имена выжигаются на стеблях дуба при рождении нового ребёнка. От сакральной ценности и, как я предполагаю, невероятного суеверия и ограниченности представлений о том как работает магия к дубу подпускались только специально обученные заклинатели в сопровождении главы семьи. И всегда только ради того, чтобы выжечь на ветви новое имя. Его никто никогда не поливал и даже в сильный зной, бурю или зимний холод он всегда стоит зелёный и полный жизни.

В день, когда я пробрался к нему, как раз родилась моя младшая сестра — Блэр, и это был отличный шанс незаметно проскользнуть мимо толпы родственников различной дальности и забраться на дерево с непросматриваемой задней стороны. Казалось, мой план был продуман до мелочей. Но, как оказалось, заклинателям приспичило выжечь имя Блэр именно на той ветке, на которой я решил затаиться, пока процессия не закончится.

Взгляд отца в тот момент до сих пор снится мне в кошмарах. Он ничего не делал, просто стоял на изумрудном газоне подле дуба и испепелял меня взглядом, пока все вокруг притихли, а заклинатели силой стаскивали меня с ветки. Именно в тот момент, когда мои ноги коснулись газона на меня с дикими криками и трехэтажным матом налетела Мария и на глазах всей моей семьи за уши оттащила внутрь дома. Уши потом были красными целую неделю. Однако, отец даже спустя месяц ничего мне не сказал.

— Под «его положением» ты имеешь в виду то, что у него только половина руки и та левая? — с легкой ухмылкой съязвил я, приподнимаясь на кровати и принимая полулежащее положение. Укорительный взгляд Марии, присевшей на край кровати, не заставил себя долго ждать.

— Не смешно, Элиот Эверетт, я всегда вас учила быть милосердным к страждущим! — характерным полукриком отчеканила служанка, выдержав ее строгий взгляд ореховых глаз, я вздохнул.

— Впрочем, никому бы из нас не помешали курсы повара в нашем университете — Мария смягчилась в улыбке и слегка потрепала мои непослушные каштановые кудри, — Ну, как? Готовы к сегодняшней выставке?

– Определённо! – с воодушевлением ответил я, садясь в постели. Мария, крякнув, водрузила поднос мне на колени. Я глянул в тарелку и почувствовал, как внутри разливается тепло уверенности.

– Овощная нарезка, – констатировал я.

– Грегори сегодня с утра был в духе, – хмыкнула Мария, поправляя салфетку. – Говорит, левая культя почти не болела. Даже напевал что-то из старого полкового марша, пока крошил перец.

– Значит, день сложится как надо, – я взял стручок фасоли и с наслаждением захрустел. – Если бывший кок отцовского батальона танцует с ножом, ничего плохого случиться просто не может.

Мария покачала головой, и в её ореховых глазах мелькнула тревога – та, что, наверное, навсегда поселилась в ней после моего похищения. Но спорить она не стала.

— Я искренне рада за вас, мистер Эверетт, все это время я молилась за ваш успех.

Набожность Марии часто донимала меня. Но в этом не было чего-то необычного. Старшее поколение почти все было повёрнутыми головой на религии. Им ещё в детстве привили страх и трепет пред богами, которые уже несколько сотен лет молчат и никак не показывают своё присутствие...

Наши родители ещё могут оказывать честь и уважение старым богам, и то только из уважения к собственным родителям. Мы же, их дети, по большей части отрицали существование богов, может когда-то они и внушали страх в человечество, но явно ушли давным-давно, либо погибли, если таковое вообще возможно.

— Твоё, конечно, право, Мария, но ты знаешь, что божественное вмешательство тут не при чем. Я добился всего этого сам собственным трудом, — жадно жуя перец и огурец, я жёстко посмотрел в её глаза.

Мария открыла рот, но промолчала. Её ореховые глаза задержались на мне дольше обычного — в них проглянуло что-то древнее и печальное, как в глазах человека, который когда-то на личном опыте убедился: да, божественное вмешательство тут ни при чём.

— Хорошо, мистер Эверетт, — голос её вдруг стал шершавым, как наждак, — Будь по-вашему. Но я всё равно буду молиться. Просто за вас.

И покинула комнату, прежде чем я успел ответить.

Закончив с завтраком, я поднялся, разминая затёкшие ноги с постели и отправился в гардеробную. Проторчав там около получаса, я с сокрушительным вздохом признал очевидное: ни один из моих костюмов, фраков, мундиров и даже новомодных рубах с завышенным воротом не годился для сегодняшнего вечера. Точнее, они годились для чего угодно — для званого ужина, для визита в коллегию, даже для романтической прогулки, — но не для того, чтобы представить миру пятнадцать картин, в которые я вложил четыре месяца жизни. Поэтому я натянул первое, что не вызывало желания немедленно переодеться, и решил: перед выставкой загляну к семейной белошвейке. У неё передо мной должок.

Я уже собирался выходить, когда по привычке остановился у зеркала, занимавшего всю боковую стену гардеробной. Этому ритуалу меня в детстве научила Мария: каждое утро она подводила меня к отражению, клала ладони на плечи и говорила: «Смотрите, мистер Эверетт. Этот мальчик сегодня справится. Скажите ему это вслух». Я тогда стеснялся, но повторял. Сейчас я уже не заговаривал с собственным отражением, но привычка задерживаться у зеркала осталась. Честно говоря, теперь она была не столько о пожеланиях на день, сколько о простом человеческом тщеславии.

Я прислонился плечом к раме и оглядел себя. Рост почти метр восемьдесят — за это спасибо отцовской крови, матушка у нас куда изящнее. Сложением я не вышел в груду мышц, а ушёл в жилистость, как молодой пёс, которого уже вытянули, но ещё не нарастили по-настоящему. От отца мне досталось округлое лицо — честное слово, если бы не матушкины черты, я был бы похож на деревенского пекаря, который любит свой хлеб чуть больше, чем нужно. Но матушка расстаралась: от неё мне перепали аккуратный нос и пухлые губы. На её лице это смотрелось аристократично и строго — портрет женщины, которая знает, как управлять столицей. На моём же, как я подозревал, это придавало мне слегка капризное выражение. Я предпочёл бы отцовскую тяжёлую челюсть — она, по крайней мере, не делала бы меня похожим на юношу, который вот-вот обидится на недостаточно изысканный десерт.

Глаза — вот чем я мог гордиться без оговорок. Цвета чёрного неба, как сказала когда-то одна из моих университетских приятельниц. Романтично, конечно, но я запомнил. Густые каштановые брови, непослушные кудри, которые Мария каждое утро безуспешно пыталась усмирить щёткой, — в целом я был вполне ничего. Привлекателен. Даже красив, если не ставить меня рядом с Сеттом.

Вот Сетт — это действительно икона. Он груда мышц, будто скульптор получил заказ на статую бога войны и слегка перевыполнил план. Идеально выточенный рельеф, волевой подбородок, скулы, которыми можно резать бумагу, пепельно-серые глаза и волосы цвета свежего дёгтя. Каждая вторая девушка в университете готова была бросить ему на шею шарф и себя в придачу. А он, гад такой, не пользовался этим — ему было куда интереснее тренироваться с мечом и записываться в клуб политических дебатов, искренне полагая, что там будут битвы. В чём-то я ему завидовал. В чём-то — утешался тем, что моя красота располагается чуть выше шеи.

Закончив этот осмотр, я по привычке задержал взгляд на единственном изъяне моего тела, который не мог скрыть никакой портной. Уродливый бугорок грязно-коричневого цвета, размером с зерно, застыл аккурат посередине между левой ключицей и сердцем. Вокруг него расходились едва заметные вены и капилляры, похожие на корни сорняка, который не выкорчевать. Физически он меня не беспокоил. Но каждое утро я смотрел на него и думал: что-то здесь не так.

Отец рассказал мне эту историю, когда мне было восемь. На моё шестилетие меня выкрал из поместья повстанец Лукас Эмберс. И провёл надо мной жуткий ритуал заражения. Он боялся, что я могу стать в будущем магом более могущественный, чем мой отец. И потому это зерно было неким сдерживающим фактором. Я спросил, почему я не могу учиться магии, как отец. Он присел передо мной, взял за плечи и объяснил — тем же голосом, каким говорят с больными. С тех пор я знаю: любое заклинание может убить меня. Или превратить в него.

Встряхнув голову и отведя взгляд от «зерна», я натянул рубаху, застёгивая пуговицы на ходу, и направился из спальни вниз в гостиную, где ждала меня матушка.

В нашем доме всегда было чисто и тихо, за что мы всегда благодарим Марию. Она держала в ежовых рукавицах всех слуг и служанок, а потому каждый из них выполнял свою работу идеально. При этом даже среди подчинённых Марию не просто уважали, а любили. А потому только благодаря ей в доме всегда царил покой и уют.

Я застал матушку читающей газету в массивном мягком кресле возле панорамного окна с видом на семейный дуб. Это было её любимым местом для чтения. Она была полностью погружена в чтение текущих новостей столицы, что не заметила моего приближения.

В нашем доме существует три основных правила, которые мы все соблюдали неуклонно. Во-первых, с уважением относится ко всем обитателям поместья, будь то член семьи, слуга, зверёк или букашка попавшая с улицы в дом. Во-вторых, заключать в объятия каждого постояльца этого дома перед его уходом. В-третьих, никогда, повторюсь, НИКОГДА не отвлекать матушку от чтения утренней газеты. Отчасти, потому что должность мэра столицы предполагает постоянную включенность в проблемы жителей, которые отражает независимая газета, подписку на которую она оформила в первый же день своей инаугурации. Но в большей степени, потому что как только матушка вычитывала о проблеме, которую она давно поручила устранить свои подчиненным, но которую так и не исправили — она превращалась в самое страшное оружие в мире, готовое уничтожить все и всех, имевших смелость попасть к ней в этот момент под руку. От того в углу от этого кресла Мария уже как пару лет поставила мусорную корзину, которое каждое утро было наполнено истерзанной газетой.

Но видимо, на этот раз газета не принесла неприятных новостей, так как матушка уже читала последнюю страницу, а газета была все ещё цела. А потому я осмелился подойти чуть ближе и слегка кашлянул, чтобы привлечь её внимание.

— Элиот, дорогой, доброе утро! — в широкой улыбке произнесла матушка и, отложив газету, встала чтобы крепко обнять, — Как спалось? Наверное, полночи не мог уснуть в ожидании сегодняшней выставки?

Она не знала, что сегодняшнюю ночь я провёл в университетском баре изрядно поддаваясь алкоголизму в компании Сетта.

— Все хорошо, матушка, спал крепко и, да, я взбудоражен, взволнован, но полностью уверен в сегодняшнем успехе. Мария сказала, что ты меня ждёшь, что-то случилось?

— Не волнуйся, я просто хотела увидеть тебя перед тем как отправлюсь в мэрию и пожелать удачи сегодня на выставке, — матушка взяла меня за плечи и слегка задрав голову, вгляделась в меня своими чёрными глазами.

— Подожди, хочешь сказать, что ты не сможешь прийти на её открытие? — понурив взгляд и опустив плечи я вгляделся в её глаза в ответ

— Я не уверена, сегодня в столицу перевозят Лукаса Самберса, а потому вся столичная полиция, армия, гвардия магов и мэрия стоит на ушах, чтобы обеспечить ему тут невозможные для побега условия. И в центре всего этого безумия — я, — с определенным раздражением на лице, но полным восхищением в голосе матушка отпустила мои плечи и присела обратно в кресло.

От имени, произнесённого матушкой мня бросило в холодный пот. Тот самый Лукас Самберс, что похитил меня пятнадцать лет назад и... и... дал мне зерно на моей груди?

В любом случае, чтобы не говорила матушка, она всегда любила находится в центре бури. Она буквально наслаждалась хаосом, который поднимался вокруг неё и она могла его привести в порядок. До становления мэром матушка всегда стремилась влезть в чужие конфликты, которые часто были небезопасны для жизни и здоровья, чтобы поскорее их окончить.

Как-то раз по молодости она разняла пьяный дебош в баре на окраине страны, выйдя из него без единого синяка или царапины, лишь с слегка потрепанной причёской. Она справлялась с конфликтами так профессионально, что в том баре до сих пор ей наливают эль бесплатно.

Присев напротив матушки в соседнее кресло я услышал твёрдые уверенные шаги, что машинально вызвало рефлекс встать обратно.

— Гвэндолин, нам пора, мне ещё нужно успеть заглянуть в коллегию и раздать итоговые приказы по эскорту Лукаса. Ты готова?

Сзади стремительным шагом подошёл отец в полном военном облачении гвардии магов. Отец никогда не любил эту форму, считал, что она сковывает его движения и плохо пропускают магию сквозь себя, а потому надевал её только в исключительных случаях. Даже всю последнюю войну с Криольцами он прошёл в боевой рубахе и штанах шароварах, от чего на его теле было множество боевых ранений.

То что сегодня на перевозку этого Лукаса Самберса отец был в полном облачении навеивало на меня ужас. Кто же это Лукас на самом деле, раз даже отец, герой трёх войн, глава коллегии магов, верховный маг огня был вынужден одеть эту форму.

— Да, милый, я готова. Просто хотела поговорить с Элиотом перед уходом — и она многозначительно перевела взгляд с отца на меня.

Мы с отцом не настолько близки, как с матушкой, но я бесконечно уважаю его. Возможно, даже побаиваюсь. Отец строгий, но он никогда меня не наказывал, однако, и чувств своих особо не проявлял.

Самым ярким моментом проявления его чувств для меня был его День Рождения десять лет назад. Тогда я только увлёкся рисованием и мы с Марией сделали ему поздравительную открытку с его портретом, который я с широкой улыбкой подарил отцу на банкете. Тогда он просто поблагодарил меня и пожал плечо.

Заметив многозначительный взгляд матери, отец перевел взгляд на меня и будто впечатал меня им в неведимую стену. В его голубых глазах я не видел будто выложенная изо льда крепость дала трещину, и теперь из неё вдруг стал сочится пар. Нет, сегодня его глаза были наполнены яростью и тревогой вперемешку, отчего на моем лбу выскочил пот.

— Сын, желаю тебе удачи сегодня с выставкой, — сухо сказал отец и перевел взгляд обратно на матушку, — Идем. — и, развернувшись на каблуках его сапог, отец сделал шаг в сторону выхода.

— Сайлас Эверетт, — громко и строго сказала матушка, так она звала отца только когда была на грани ярости. От этого отец замер как ледышка. Я всегда знал, что единственное, чего боится отец в этом мире — это его жена, — Ты же знаешь правила.

Отец шагнул ко мне, сжал в неловком, но крепком объятии. Его ладонь осторожно легла мне на спину — как всегда, подальше от левой стороны. Я услышал его тихий, сдавленный выдох.

— Удачи с выставкой, сын.

Это прозвучало не как пожелание, а как мольба. Матушка кашлянула, он распрямился, развернулся на каблуках и вышел, оставив за собой запах нагретой ткани — единственный признак того, что магия огня только что была готова вырваться наружу.

— Итак, мы с отцом очень постараемся успеть к тебе на выставку, но обещать мы этого точно не сможем. — мэрским строгим голосом проговорила матушка, но после улыбнулась и приблизилась ко мне — Но даже если мы не успеем, тогда ты завтра проведёшь для нас специальную личную экскурсию. Ты же держал все свои картины в тайне ото всех, а потому я мечтаю их увидеть. Как и твой отец, хоть и сказать об этом ему не хватает чуткости, — изогнув бровь матушка обняла меня.

— Я слегка переживаю, этот Лукас Самберс действительно такой опасный, раз вокруг столько шума и даже отец оделся в полное боевое облачение?

— И да и нет, когда-то он был опасным, но сейчас мы его поймали и отрезали от источника силы, поэтому он больше не может представлять угрозы. А потому переживать тебе не о чем. Особенно сейчас － он не сможет тебе навредить. Все это лишь подстраховка и демонстрация силы и нашей уверенности всем радикалам, которые поддерживают Лукаса. И не более.

Матушка отпустила меня и уверенным шагом отправилась вслед за отцом в сторону выхода, оставив меня в смешанных чувствах.

С одной стороны, со слов матушки переживать действительно не о чем. Маг отрезанный от источника более не может применять заклинания, а способа восстановления связи нашему миру не известен. Но с другой стороны, поведение отца и тревога в его глазах означало, что он не разделяет оптимизма матушки в отношении Лукаса.

Я слегка потряс головой и откинул все страшные мысли в сторону. Ведь самая главная моя забота на сегодня — выставка и мой неизбежный триумф. А потому надо скорее идти готовиться. Ничто не испортит этот вечер.

Глава 2. Бедствие в цепях.

В Солстейне погода всегда была не предсказуема. Погода за окном с утра могла радовать свои тёплым солнцем и приятным лёгким ветерком, а к вечеру могла подняться страшная снежная буря, которая за ночь укроет сугробами все дороги.

Виной этому была башня коллегии магов. Отец всегда говорил, что любое заклятие, какое бы оно не было сильным или мощным требовало не только своей цены, но и имело свои недостатки. Он называет их «слабыми точками». И поэтому по мнению моего отца сила мага заключается не в том сколько магии он способен впитать в себя для сотворения заклинания, а то как он быстро анализирует ситуацию и находит эти самые «слабые точки».

Именно стремительная смена температуры и погодных условий были этой «слабой точкой» защитных чар столицы. Горожане уже привыкли к этим сменам, как никак － человек приспосабливается ко всему, и поэтому у любого здравомыслящего жителя с собой всегда был комплект сменой одежды, а по городу матушка установила множество «отогревочных» и «охлаждающих» станций.

Сегодня погода радовала слегка облачным небом и высоким столбом на ртутном термометре. А потому, сложив свой запасной комплект одежды в сумку, я вышел из дома.

Мне всегда нравилось сидеть на изумрудном газоне двора нашего поместья. В детстве я мог часами валяться на нем и рисовать различные сюжеты. Часто это было и под проливным дождём. Мария часто мне припоминает мне те дни, когда после очередных прогулок под дождём она отогревала меня в тёплых ваннах и отпаивала отваром громобоя, чтобы не дать болезни вылезти наружу. Вкус был отвратительный.

－Эля, － раздался слева от террасы приближающийся детский голосок － смотри, я поймала бабочку!

Из-под террасы выглянула белокурая девочка с иссяня-голубыми глазами. Блэр всегда была больше похожа на отца, и отец, как бы гордясь этим, позволял Блэр многое, что мне в её возрасте было недоступно. Ложится на час позже, есть сладкое до приёма обеда. Но сложно было бы завидовать или злится на неё, когда она смотрит на меня своими чистым и невинным взглядом. Ставлю сотню серебряных, что она это знает и пользуется этим.

－Смотри, у этой бабочки крылья под цвет твоих глаз, － она протянула в своей ладони чёрную бабочку с маленькими синими крапинками.

Я присел на корточки, чтобы быть с ней вровень. Бабочка сидела смирно, будто и не собиралась улетать. Блэр смотрела на неё с таким благоговением, словно держала в руках не насекомое, а по меньшей мере редкий артефакт из отцовского кабинета.

— И правда, — я осторожно дотронулся её ладошки кончиком пальца, боясь надавить. Бабочка дёрнула крыльями и переползла на мой палец. — Значит, твои — как небо, а мои — как её крылья. Выходит, мы оба с этой бабочкой родственники?

Блэр прыснула, тут же зажав рот ладонью, она всегда так делала, когда мне удавалось её рассмешить. У неё был смех, похожий на колокольчик, — слишком звонкий для этого дома, где все говорили вполголоса.

— Глупый ты, Эля. Бабочки не бывают чьими-то братьями.

— Это ещё почему?

— Потому что они бабочки! Ну ты и глупый, Эля, － Блэр слегка прыснула и перевела свой пристальный взгляд на бабочку в своей руке, － Мне немного жаль их...

－ Почему же? － я вскинул бровь.

－ Потому что они живут всего один день. Мария сказала, у них век короткий. Хорошо, что ты не бабочка, Эля, брат — он навсегда.

Она сказала это так просто, без всякой заученной нежности, что у меня на секунду перехватило горло. Я прокашлялся и легонько щёлкнул её по носу.

— Навсегда — это долго. Боюсь, ты устанешь от меня раньше.

— Не устану, — она мотнула головой и вдруг, без предупреждения, обхватила мою шею обеими руками, прижавшись щекой к плечу. Бабочка, испуганная её резким движением, спорхнула с моего пальца и унеслась к дубу. Блэр этого даже не заметила. — Ты сегодня вернёшься? Мария говорит, у тебя важный вечер. А ещё она говорит, что важные вечера иногда заканчиваются поздно. И что маленьким девочкам на них нельзя.

— Мария, как всегда, исключительно точна в формулировках, — я аккуратно разжал её руки и поднялся. — Да, я вернусь. Возможно, поздно. Но ты к тому времени уже будешь спать и видеть десятый сон.

— А можно я не буду спать? Я подожду.

— Нельзя.

— Почему?

Я вздохнул и присел перед ней на корточки, заглянул в эти иссяня-голубые глаза — отцовские глаза, только без его вечной тяжести.

— Потому что если ты не выспишься из-за меня, Мария завтра будет ходить злее грозовой тучи. И достанется не тебе, а мне. Ты же не хочешь, чтобы твой любимый брат страдал?

Блэр задумалась. Видимо, перспектива моих страданий её не сильно тронула, потому что она хитро прищурилась:

— А ты возьми меня с собой. Тогда я сразу усну — от скуки. Ты же сам говорил, что на взрослых вечерах все говорят скучные слова.

— Говорил, — согласился я. — Но тебя всё равно не возьмут.

— Это ещё почему?

— Потому что ты слишком громкая. Вспугнёшь всех важных гостей.

— Я тихая!

— Ты? Тихая? Вчера ты так «тихо» играла в коридоре, что у отца в кабинете чернильница опрокинулась.

Блэр прыснула, прикрыв рот ладошкой по собственной привычке.

— Это случайно вышло.

— У тебя всё «случайно». Ладно, — я поднялся с корточек и легонько подтолкнул её к террасе. — Беги к Марии. Я вернусь — расскажу тебе всё в подробностях. Обещаю.

— Даже скучные слова?

— Даже их. Выучу специально для тебя парочку.

Она заулыбалась и, уже не дожидаясь моего ухода, побежала к дому. На полпути обернулась, крикнула: «Эля, не опаздывай!» — и исчезла внутри.