Энтропия. Зерно зла

Он посмотрел на меня.

— Элиот, — сказал он мягко, почти ласково. — Ты знаешь, что это неизбежно. Пойдём со мной. По доброй воле. И я обещаю, что никто больше не пострадает. Твои друзья, твоя сестра, твой отец — все они останутся живы. Тебе нужно только сделать шаг вперёд.

— Он пойдёт с тобой только через мой труп, — сказал отец.

Лукас перевёл взгляд на него. Улыбка вернулась.

— Я рассчитывал на это, Сайлас.

— Во имя Грядущего Порядка, — внезапно заговорил мужчина с жезлом, и его голос был низким, рокочущим, как далёкий гром, — я свидетельствую: этот человек — бог. Он пришёл, чтобы изменить мир. Сопротивление бесполезно. Смирение — единственный путь.

— О, ради всего святого, Дорон, — Верна закатила глаза, — ты снова начинаешь? Мы пришли не проповедовать, а забирать мальчишку.

— Слова — это тоже оружие, Верна. Истина, явленная в слове, пронзает крепче стали.

— Ваши слова, — отец шагнул вперёд, и в его руках начало разгораться алое пламя, — не стоят и выеденного яйца. Вы пришли в дом, где только что умерла женщина, которую я любил. Вы угрожаете моей семье. Вы не получите ничего.

— Всем в дом! — рявкнул он через плечо. — Я сдержу их!

Но никто не двинулся с места.

Кэт вышла вперёд и встала рядом с отцом. Её пальцы уже плели заклинание, и воздух вокруг неё дрожал.

Сетт шагнул следом, разминая здоровое плечо. Его правая рука безвольно висела вдоль тела, но в глазах горела знакомая решимость бойца. Даже я — я, который ни дня в своей жизни не дрался, — сделал шаг вперёд. В моей руке был один из кинжалов матушки. Тот самый, которым Лукас убил её. Рукоятка всё ещё была тёплой от её пальцев, и я сжал её так, что побелели костяшки.

Лукас посмотрел на меня, на кинжал в моей руке, и улыбнулся.

— Хорошо, — сказал он. — Бой — это честно. Дорон, Верна — они ваши. Мальчишку не трогать.

Женщина с символом на лбу — Верна — шагнула вперёд. Её руки поднялись, и вокруг них начали собираться капли воды. Сначала маленькие, почти незаметные, потом всё больше и больше, они сливались в струи, оплетая её запястья, как живые браслеты.

— Вода, — прошептала она с тем же истеричным восторгом. — Вода — это жизнь. И смерть. И удушье. О, я так давно не душила никого водой. Можно мне девчонку? Пожалуйста?

Дорон, её напарник, встал рядом. Его жезл засветился ярче, и вокруг него начали формироваться полупрозрачные щиты — многослойные, переливающиеся, похожие на янтарные соты.

— Во имя Грядущего Порядка, — пробасил он, — я буду вашим защитником и вашей стеной. Никто не пройдёт.

Лукас отступил на шаг, прислонившись спиной к уцелевшему столбу ворот, и скрестил руки на груди. Он наблюдал. Просто наблюдал за тем, как разворачивается бой, и в его сиреневых глазах горел холодный, исследовательский интерес. Лукас взмахнул рукой — легко, почти небрежно, — и защитный купол дуба дрогнул. Сиреневое свечение на мгновение вспыхнуло ярче, а потом в нём появилась трещина. Лукас раздвинул края этой трещины пальцами, будто разрывал ткань, и купол расступился. Дорон и Верна вошли внутрь. А с ними вошла смерть.

Верна атаковала первой. Её водяные струи выстрелили вперёд, как змеи, и одна из них обвилась вокруг ноги Кэт, дёргая её на землю. Кэт вскрикнула, но не упала — она успела выставить руку и выбросить ответное заклинание, поток искр, который рассёк водяной хлыст пополам. Верна засмеялась — высоким, безумным смехом, — и создала новые, ещё больше, ещё быстрее. Сетт бросился на Дорона. Он бил одной рукой, но каждый удар был тяжёл, как молот. Его кулак врезался в янтарный щит, и тот покрылся трещинами. Дорон покачнулся, но выстоял, и его жезл вспыхнул новым светом, восстанавливая барьер.

— Ты силён, воин, но сила без веры — ничто, — произнёс Дорон.

— А вера без мозгов — глупость, — прорычал Сетт и ударил снова.

Отец атаковал обоих сразу. Его огонь струился по земле, поджигая траву вокруг приспешников Лукаса, вынуждая их разделиться. Верна взвизгнула от восторга, уворачиваясь от языков пламени. Дорон воздвиг новые щиты, и теперь они были огненными — он впитал стихию отца и использовал её против нас. Я стоял с кинжалом в руке, не зная, что делать. Я никогда не был солдатом. Я никогда не дрался. Я мог только смотреть, как мои друзья, мой отец, люди, которых я любил, сражаются и умирают за меня. Кэт упала. Верна добралась до неё — водяная петля сомкнулась вокруг горла Кэт, и та захрипела, царапая землю пальцами. Сетт бросился к ней, отвлёкся — и Дорон тут же воспользовался этим, ударив его щитом, как тараном. Сетт отлетел на несколько метров и рухнул на землю. Он попытался подняться, но его тело дрожало от напряжения, а изо рта текла кровь.

— Сетт! — Кэт, освободившись от водяной петли, бросила заклинание в Верну, но та легко увернулась и ответила градом ледяных игл, которые вонзились Кэт в плечо и бедро. Она вскрикнула и упала.

Отец держался. Он сражался с обоими, и его огонь был яростен, но Верна и Дорон были мастерами. Они работали в паре: Дорон защищал Верну, пока та атаковала. И в какой-то момент Дорон сменил тактику — он создал барьер не перед собой, а вокруг отца, запирая его в янтарной клетке. Отец взревел, ударил по стенам огнём, но барьер держался. Тогда он обратился ко мне.

— Элиот! — его голос прорвался сквозь шум боя. — Бери Блэр и уходи! Сейчас!

— Я не оставлю вас! — крикнул я.

— Ты не воин! Ты художник! Ты слаб и бесполезен в этом бою! — слова отца ударили наотмашь, и я дёрнулся, как от пощёчины. — Ты всё испортишь! Ты погубишь всех! Уходи, Элиот! Уходи и никогда...

Он не успел договорить. Лукас оттолкнулся от столба и медленно, почти лениво двинулся вперёд. Его глаза больше не смотрели на бой Верны и Дорона. Они смотрели только на отца.

— Ты пытаешься спасти его, Сайлас, — произнёс Лукас. — Даже сейчас. Даже зная, что это бесполезно.

— Я пытаюсь дать ему шанс.

— Шанс на что? На жизнь в страхе? На жизнь в бегах? Ты не спасал его, Сайлас. Ты держал его в клетке. Всю его жизнь. Я предлагаю ему свободу.

— Ты предлагаешь ему гибель.

— Свобода и гибель часто идут рука об руку.

Лукас сделал ещё шаг. И ещё. Отец вырвался из ослабевшего барьера и как дикий зверь мощным пламенем, которое на миг, как мне показалось, обратилось в трех львов набросилось на противников. Дорон и Верна как детские игрушки разлетелись от удара львов в разные стороны, оставшись лежать без движения. Отец, видя, что его дети в опасности, вложил в этот удар всю свою ярость и силу — такую, которую не мог использовать, пока боялся задеть нас. Лукас же просто отмахнулся от пламенного зверя и тот развеялся. Отец встал между мной и Лукасом. Его руки полыхали огнём.

— Тогда иди через меня, — сказал он. — Как и обещал.

Лукас улыбнулся. А потом он атаковал. Бой между Лукасом и отцом был не похож на всё, что я видел раньше. Это была не схватка двух людей. Это была битва стихий. Алое и сиреневое сталкивались в воздухе, и от каждого удара земля содрогалась. Молнии на небе били всё ближе, будто природа сама реагировала на происходящее. Я медленно пятился к дому. Не потому, что хотел — ноги сами несли меня назад, подчиняясь древнему инстинкту самосохранения. Я видел, как отец дерётся с Лукасом, и понимал — с леденящей, тошнотворной ясностью, — что он проигрывает. Лукас был быстрее. Сильнее. Его сиреневый огонь пробивал оборону отца, и тот отступал, шаг за шагом, оставляя за собой выжженную землю. Сетт попытался подняться, чтобы помочь. Лукас, не глядя, взмахнул рукой, и Сетта отшвырнуло в сторону, как тряпичную куклу. Его тело ударилось о каменную ограду и замерло. Кэт закричала и бросилась к нему, но Лукас снова взмахнул рукой и выпустил в ее сторону чёрную пыль — она упала, и я не видел, дышит ли она.

— Нет! — крик вырвался у меня.

Лукас и отец сошлись в последний раз. Алое пламя встретилось с сиреневым, и на мгновение мир стал белым и в этот момент семейное древо позади меня вспыхнуло. Я слышал треск древесины. А потом всё закончилось. Лукас выбросил руку вперёд — не для заклинания, а для простого, грубого удара, — и его пальцы вошли в грудь отца. Я услышал хруст костей. Увидел, как отец замер на месте, его голубые глаза расширились от боли и удивления. А потом Лукас выдернул руку обратно, и в его ладони было сердце отца. Кровь капала на траву, медленно, ритмично, как последние удары часов. Отец рухнул на землю. Мой отец. Сайлас Эверетт. Он лежал на траве под семейным дубом, и его голубые глаза, которые этим утром смотрели на меня с тревогой и яростью, теперь смотрели в небо и не видели ничего. Я закричал.

Это был не крик ужаса. Не крик боли. Это был вопль — долгий, разрывающий горло, вырывающийся из самой глубины моего существа. Я упал на колени. Мои руки дрожали. Кинжал матушки выпал из пальцев и звякнул о камень. Лукас отбросил сердце в сторону, как ненужную вещь. Его пальцы были покрыты кровью, но он, казалось, не замечал этого. Он смотрел на меня.

— Элиот, — произнёс он, и его голос был мягким. Почти нежным. — Посмотри на меня.

Я поднял глаза. Я не мог не поднять. Всё вокруг — горящее семейное древо, тела моих друзей, тело отца, тело матери, лежащей под дубом, — всё это расплывалось, теряло очертания. Оставались только его глаза — сиреневые, светящиеся, затягивающие в себя.

— Ты потерял всё, — сказал Лукас. — Я знаю, каково это. Я тоже потерял всё. Жену. Друзей. Будущее. И знаешь, что я понял? Потеря — это не конец. Это начало. Ты думаешь, что мир жесток? Он жесток. Ты думаешь, что жизнь несправедлива? Она несправедлива. Но сила — сила меняет всё. Сила даёт тебе возможность изменить правила. И у тебя есть сила, Элиот. Она внутри тебя. Я дал её тебе.

— Зачем? — мой голос был чужим. — Зачем ты это сделал?

Лукас присел на корточки передо мной. Его лицо было почти на уровне моего. От него пахло чем-то странным — не кровью, не гарью, а чем-то древним. Как от старых книг. Как от земли после дождя. Как от дуба, под которым мы сидели.

— Потому что мир должен измениться, — сказал он. — Магия — это дар, который принадлежит немногим. И эти немногие используют её, чтобы удерживать власть. Твой отец был одним из них. Коллегия магов — это тюрьма, Элиот. Они запирают силу внутри своих стен и раздают её по крохам тем, кого считают достойными. А я хочу, чтобы магия была у каждого. У каждого человека в этом мире. Не важно, беден он или богат, знатен или безроден. Каждый должен иметь возможность повелевать стихиями, исцелять раны, создавать жизнь.

Он замолчал, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то человеческое.

— Представь себе мир, где никто не умирает от болезней. Где каждый может защитить себя. Где нет голода, потому что магия помогает выращивать урожай. Где нет войн, потому что все равны. Это возможно, Элиот. Я посвятил этому свою жизнь. И ты можешь помочь мне. Ты — ключ. Твоё тело — первый успешный сосуд, который смог принять магию другого человека. Если мы поймём, как это работает, мы сможем передавать силу дальше. Мы сможем создать новый мир.

Я слушал его, и где-то в глубине моего сознания что-то отзывалось на его слова. Не согласие. Нет. Но понимание. Он не был безумцем. Он не был чудовищем, которое разрушает ради разрушения. Он верил в то, что говорил. И от этого было только страшнее.

— Ты убил их, — прошептал я. — Ты убил мою мать. Ты убил моего отца. Ты убил моих друзей. Во что бы ты ни верил, ты сделал это.

— Да, — согласился Лукас. — И я сожалею об этом. Но иногда, чтобы создать новое, нужно разрушить старое. Твой отец был частью старого мира. Он не принял бы перемен. Он сражался бы с ними до конца. Я уважал его, но он выбрал свой путь. Теперь выбери свой.

Он поднялся и протянул мне руку. Его ладонь — всё ещё в крови моего отца — была открыта и ждала.

— Пойдём со мной, Элиот. Не как пленник. Как ученик. Как наследник. Вместе мы сможем всё.

Я смотрел на его руку. На кровь, которая засыхала на его пальцах коркой, будто он натянул перчатку из моего отца. На сиреневый свет, который всё ещё пульсировал в его глазах. И я не знал, что делать. Часть меня — та часть, которая была сломлена, раздавлена, уничтожена, — хотела просто взять эту руку. Сдаться. Прекратить борьбу. Но другая часть...

— Прочь от него.

Голос Марии разорвал тишину. Я обернулся и увидел её. Мария, наша служанка, женщина с пышной фигурой и ореховыми глазами, стояла в десяти шагах от нас. Но что-то в ней изменилось. Воздух вокруг неё дрожал. Земля под её ногами покрывалась трещинами. А из её ладоней поднимались тёмные, почти чёрные струи силы, похожие на ожившие тени.

Лукас замер. Его рука, протянутая ко мне, медленно опустилась. Он смотрел на Марию, и в его глазах — впервые за всё время — мелькнуло что-то похожее на удивление.

— Не может быть, так все это время второй маг энтропист была ты? — произнёс он.

— Может, — ответила Мария. — Ты же не мог поверить, что это всегда были лишь слухи?

Она выбросила руку вперёд, и невидимый барьер разделил пространство между Лукасом и мной. Лукаса отшвырнуло назад, как от удара гигантского молота. Он пролетел несколько метров и рухнул на землю, но тут же вскочил, отряхиваясь.

— Я не знал, что ты всё ещё жива, — сказал он, и в его голосе звучало искреннее изумление. — Я думал, ты погибла много лет назад.

— Многие так думали. Это было удобно. Никто не обращает внимания на женщин, хранящих очаг.

— Элиот, — она повернулась ко мне, и её голос стал мягче, хотя и не потерял твёрдости. — Забери Блэр и бегите. Я задержу его.

— Но... — я смотрел на неё и не мог связать двух мыслей. Мария. Наша Мария. Которая каждое утро распахивала окна и кричала на меня за то, что я поздно встаю. Которая оттаскала меня за уши перед всей семьёй. Которая молилась за мой успех. Энтропист? Всё это время?

— Нет времени объяснять, мистер Эверетт, — сказала она, и в её голосе на мгновение мелькнула та самая ворчливая служанка, которую я знал с детства. А потом она повернулась к Лукасу.

— Этот мир не видел битву двух энтропистов уже больше двухсот лет, — произнёс Лукас, и его губы растянулись в улыбке. — Я рад быть частью истории.

— Ей ты и останешься, лишь историей, — ответила Мария.

И она атаковала.

Битва двух энтропистов была за пределами всего, что я мог вообразить. Тени и сиреневый огонь сталкивались в воздухе, и пространство вокруг них искажалось. Трава под их ногами то чернела и умирала, то снова зеленела и расцветала — магия жизни и смерти сменяла друг друга с каждым ударом. Мария держала дистанцию. Она отступала, уклонялась, выставляла барьеры — и при этом постоянно оглядывалась на меня, следя за тем, чтобы Лукас не прорвался ко мне. Лукас заметил это. И улыбнулся.

— Ты уязвима, Мария, — сказал он. — Не потому, что слаба. А потому, что тебе есть что терять.

Он бросил заклинание в мою сторону — не сильное, просто отвлекающее, — и Мария инстинктивно повернулась, чтобы отразить его. В этот момент Лукас ударил по-настоящему. Он материализовал в воздухе огромную каменную глыбу и швырнул в неё, отшвырнув на несколько шагов. Она упала на одно колено. Из уголка её рта потекла кровь.

— Мария! — я бросился к ней.

— Не подходи! — она подняла руку, и невидимая стена остановила меня на полпути. — Беги, Элиот. Беги, прошу тебя.

— Я не оставлю тебя!

— Ты не можешь помочь мне здесь. Я учила тебя быть человеком, а не магом. И я ни о чём не жалею. Но сейчас ты должен уйти.

Она поднялась. Её ореховые глаза встретились с моими, и я увидел в них всё. Всю её любовь. Всю её жертву. Всю её жизнь, которую она посвятила служению нашей семье. Всю правду, которую она скрывала.

— Я не могу, — прошептал я.

— Это не просьба, мистер Эверетт. Это приказ.

Мария повернулась к Лукасу. Он ждал. Он дал нам эти несколько секунд — из уважения или из жестокости, я не знал. Но теперь он снова двинулся вперёд, и его сиреневые глаза горели предвкушением. Битва возобновилась. Мария сражалась с яростью, которую я никогда в ней не видел. Она была сильна. Возможно, даже сильнее Лукаса. Но Лукас был не один — Верна и Дорон, оправившись от схватки с отцом, снова встали в строй, и хотя они не вмешивались, их присутствие давило на Марию, заставляя её оглядываться, отвлекаться. Она отразила три его атаки подряд. Четвёртую — пропустила. Сиреневый луч пронзил её плечо, и она вскрикнула — впервые за весь бой. Затем второй удар — в грудь. Она отшатнулась, но не упала. Третий удар достиг цели — сиреневый луч прошёл сквозь её защиту и вонзился в грудь. Мария пошатнулась. Её рука прижалась к ране, и я увидел, как тёмная кровь пропитывает её серое платье. Но она не упала.

— Элиот, — прошептала она, и её голос был так слаб, что я едва расслышал его. — Беги.

Она рухнула на колени. Лукас стоял над ней, тяжело дыша. Его лицо было рассечено, одежда — разорвана. Он был ранен. Серьёзно ранен. Но он победил.

— Достойно, — произнёс он, глядя на Марию. — Очень достойно. Я надеялся, что когда-нибудь встречу равного противника. Жаль, что это случилось так.

Он повернулся ко мне. Мария лежала на земле. Отец лежал на земле. Матушка лежала на земле. Сетт и Кэт не двигались. Всё, что я любил, было разрушено. И тогда я перестал бояться. Потому что страху больше не было места. Осталась только пустота. И в этой пустоте что-то проснулось. «Зерно» на моей груди вспыхнуло жаром — не мучительным, как раньше, а требовательным. Настойчивым. Оно ждало этого момента пятнадцать лет. Я поднял руки. Разжал кулаки. Направил ладони в сторону Лукаса.

— Элиот, — произнёс он, и его голос дрогнул. — Не делай глупостей. Ты не знаешь, как это контролировать.

— Я знаю главное. Магия — это намерение, — сказал я. — А моё намерение сейчас...

Я закричал. Это был не крик ужаса. Не крик боли. Это был крик освобождения. Из моих ладоней вырвался свет. Не сиреневый, как у Лукаса, и не тёмный, как у Марии. Он был серебристым — чистым, ослепительным, всепоглощающим. Серебристый свет заполнил двор, и мир исчез. Когда он погас, Лукаса больше не было. Верна и Дорон исчезли вместе с ним. На том месте, где они стояли, остался только выжженный круг на траве — и больше ничего. Я стоял, вытянув руки вперёд, и не мог опустить их. Мои ладони дымились. «Зерно» на груди пульсировало, но жар постепенно угасал, сменяясь холодной, звенящей пустотой. А потом мои колени подогнулись, и мир погрузился во тьму. Успокаивало меня только одно, дом остался цел, а значит, Блэр и все слуги в безопасности и только семейное древо горело, но ни один лист с него так и не упал.