Шов времени. Эксперимент "Россия"

– Это шум от насосов, Вета, – отозвалась Кристина Мусинцева, не отрываясь от пайки какого-то модуля оптической связи. Она была полной противоположностью подруге: короткая стрижка, практичный комбинезон, движения резкие и точные. – Я три дня назад говорила, что экранировку на линии 4-Б нужно менять. Не послушали. Сэкономили. – В ее голосе звучало знакомое всем технарям раздражение: когда теория бежит вперед, а железо отстает и скрипит, и все предупреждения инженеров тонут в потоке амбиций теоретиков.

– И всё же, – настаивала Виолетта, не отводя взгляда от графика, – форма пика… она когерентная. Похоже на предрезонанс. Не аппаратный. Как будто сама «Колыбель» уже сейчас, в режиме ожидания, начинает «звучать» на какой-то своей собственной частоте. Частоте пространства.

Гордеев взглянул на график. Девушка была права. В его сознании моментально пронеслась цепочка уравнений, переменные и константы выстроились в зловещую, но логичную комбинацию. Предрезонанс… Он мог говорить о нестабильности в самом пространстве-времени вокруг «Колыбели». О том, что их установка уже сейчас, в режиме подготовки, слегка натягивает ткань реальности, как барабанную перепонку. И эта перепонка начинает вибрировать. Это могло быть как предвестником успеха (резонанс перед прорывом), так и признаком критической неустойчивости, за которой последует коллапс. Риск. Всегда есть риск. Но в науке риск – это плата за вход на неизведанную территорию. Проблема была в том, что они не знали, куда ведет эта территория и какая цена за вход может оказаться конечной.

– Елена Александровна! – позвал он, поднимая голову на балкон, стараясь, чтобы в голосе не дрогнуло. – На спектральном анализе канала «Дельта» есть когерентная аномалия. Рекомендую отложить насыщение для дополнительной диагностики. Это может быть признаком неучтённой неустойчивости.

Махницкий услышал это первым. Его брови поползли вниз, образуя твердую, неодобрительную складку. Еще одна помеха. Еще одно «но» от осторожных молодых, которые боятся своего же величия.

– Гордеев, мы не на студенческом семинаре, где можно бесконечно уточнять детали, – сказал он, и его голос приобрел металлический оттенок, который все в лаборатории знали слишком хорошо. – Аномалии – часть процесса, когда ты работаешь на грани известного. Мы уже трижды откладывали из-за «аномалий», которые оказались наводками от системы вентиляции или сбоем датчиков. Наше окно стабильности внешней сети ограничено. Мы либо работаем сейчас, либо ждём полгода следующего цикла финансирования. – Он повернулся к Ашихминой, перекладывая на нее груз решения, но оставляя за собой право вердикта. – Елена Александровна, ваш вердикт? Готовы ли мы? Или будем дальше искать призраков в шумах? Может вы, хотите до конца жизни описывать законы, как монахиня молитвы? Я хочу услышать, как они звучат! Даже если это будет крик!

Ашихмина закусила губу до боли. Ее пальцы замерли над клавиатурой. Взгляд метнулся от графика, указанного Гордеевым, к главной панели готовности, где зеленые огни выстроились в безупречную шеренгу, обещая успех, и к властному, нетерпеливому лицу Махницкого. Острый, холодный комок страха сжался у нее под лопаткой – не личного страха, а профессионального ужаса физика-экспериментатора перед неизвестностью. Ее инстинкт, отточенный двадцатью годами работы с высокими энергиями, кричал: «Стоп! Проверь еще раз! Отложи!» Этот резонанс был слишком чистым, слишком правильным, чтобы быть артефактом. Но напротив стоял Махницкий, чья воля и связи двигали проектом. Чья карьера и их общее будущее – финансирование, признание, сама возможность работать – все висело на волоске этого эксперимента. Сказать «нет» сейчас – значит не просто отложить, а возможно, похоронить дело лет на пять, пока комиссии будут разбираться. Она вспомнила, как два года назад закрыли её проект по стабилизации плазмы под формальным предлогом. Наука, увы, давно перестала быть чистой службой истине. Она стала службой с отчетностью, планами и начальниками, которые ждут результата к сроку.

– Данные… неоднозначны, – сказала она наконец, избегая его взгляда, глядя куда-то в пространство между мониторами, где не было ответственных решений. – Вероятность системной ошибки… около тридцати процентов. Но я не могу исключить влияния на первичную фазу насыщения. Эффект может быть нелинейным, вызвать каскадную неустойчивость. Риск… есть.

– Тридцать процентов – это не риск, это погрешность, – отрезал Махницкий. Его голос стал тверже, металлически-звенящим, голосом человека, принявшего решение и отбросившего сомнения как балласт, мешающий движению. – Мы выходим на финишную прямую. Окно стабильности ограничено. Включение по расписанию. На всех каналах. Фаза насыщения – через три минуты. – Он нажал крупную, защищенную колпачком кнопку на пульте. Раздался мягкий, но властный звуковой сигнал, прозвучавший как приговор. – Всем занять позиции. Привести себя в готовность. – Он сказал это так, будто отдавал приказ перед атакой на неприступную высоту, где ждут либо слава, либо смерть.

В лаборатории воцарилась напряженная, звенящая тишина, нарушаемая только нарастающим, всепоглощающим гулом оборудования, которое выходило на пиковую мощность. Виолетта и Кристина обменялись быстрыми взглядами – в глазах первой был азарт первооткрывателя, смешанный с трепетом, второй – чистая, холодная тревога инженера, знающего, где могут быть слабые места и что игнорирование «мелочей» всегда приводит к большой беде. Гордеев чувствовал, как по его спине пробегает холодок, тот самый, предвещающий роковую ошибку, которую видишь, но не можешь предотвратить. Он посмотрел на Ашихмину. Та сидела, стиснув кулаки так, что костяшки побелели, ее взгляд был прикован к главному экрану, где начинала строиться синусоида энергии, впрыскиваемой в «Колыбель». Красивая, правильная кривая. Слишком правильная, чтобы быть правдой в этом неидеальном мире.

За бронированным стеклом смотровой галереи, невидимый для ученых в полумраке лаборатории, стоял Артем Орлов. Он наблюдал не за графиками, а за людьми. Видел властную, непрошибаемую осанку Махницкого, скованную, сжатую пружину ожидания в спине Ашихминой, сосредоточенные, но слишком бледные лица молодежи. Его собственные нервы были натянуты, как струны. Он слышал не гул машин, а тиканье невидимых часов, отсчитывающих время до чего-то непоправимого. Что-то здесь было не так. Динамика в группе, этот короткий, подавленный спор, который был не обсуждением, а столкновением воль, где одна воля просто задавила остальные… Это был не здоровый профессиональный диспут. Это был раскол. А там, где раскол и давление сверху, рождаются ошибки. Самые страшные ошибки – сделанные умными людьми из лучших побуждений, из страха, из амбиций.

Он приложил палец к микрофону в воротнике, нажал кнопку и сказал тихо, но четко, чтобы не нарушать тишину в лаборатории, но чтобы его услышали на пульте безопасности: – «Вышка», я на наблюдательном посту Л-7. Готовность аварийной бригады у шлюза. – Пауза. Он видел, как на главном экране цифры обратного отсчета сменились с «02:00» на «01:59». – Рекомендую усилить готовность. Ситуация… нештатная. Чувствую. Эмоциональный фон в основной группе нестабилен.

В ответ хрипнуло, уже без обычной официальной скованности: – Понял, «Старшина». Готовность подтверждена. Будьте начеку. Держим на контроле.

На главном пульте Махницкий, забыв о всех сомнениях, с почти религиозным фанатизмом в голосе произнес, глядя на «Колыбель», где уже начинало мерещиться дрожание воздуха, словно мираж над раскаленным асфальтом, только холодный, искажающий свет: – Энергия на подвод. Начинаем отсчет. Десять… девять…

Гордеев, глядя на ту же точку, поймал себя на мысли, что мир разделился на «до» и «после». И он больше не был уверен, что хочет увидеть это «после». Что, если «после» окажется концом не только эксперимента, но и всего, что они считали реальностью? Что, если эта «дверь» откроется не наружу, а внутрь, и наружу выйдет что-то, для чего у них нет ни слов, ни понятий?

– …три… два… один… Насыщение.

Махницкий нажал финальную клавишу. Звук был мягким, но в нем чувствовалась тяжесть неотвратимости, точка невозврата.

И мир в лаборатории Л-7 не взорвался. Он разорвался. Не так, как рвется ткань или металл – с грохотом и осколками. Он разорвался тихо, как лопается мыльный пузырь, но с последствиями взрыва сверхновой. Это был разрыв в самой причинности, мгновенная, яростная аномалия, проступившая сквозь тонкую кожу реальности, которую они сами истончили до предела.

Вместо чистого точечного всплеска данных на экране, из «Колыбели» вырвался сгусток белого пламени. Не огня в привычном смысле – не химической реакции, а плазмы сжатого света, чистого излучения, материализовавшегося яростью разгневанного вакуума. Он с воем, нарушившим всякую звуковую логику (ибо звука в вакууме быть не могло), ударил в потолок, оставив на нем черную, оплавленную впадину, словно клеймо. Одновременно – с дьявольской синхронностью – взорвался главный силовой щит на балконе. Не грохот, а оглушительный, сухой хлопок, и полосуха оранжевого, ядовитого пламени вырвалась из панели управления прямо в сторону Елены Ашихминой. Будто сама техника, доведенная до предела абсурдного напряжения, обернулась против своих создателей в акте слепого, механического мщения.

Она вскрикнула, откинувшись назад в кресле, прикрывая лицо руками – беспомощный человеческий жест перед лицом слепой, безличной энергии. Искры и обломки пластика впились в ее халат, одна из сорвавшихся панелей ударила ее по плечу и голове с тупой, неодушевленной силой. Она беззвучно сползла на пол, задымленный, горячий ошметок кабеля тлея у ее ног, как змея. Ученый, пытавшийся понять и покорить мир, был повержен его простейшим, грубым проявлением – огнем и ударом. Мир дал сдачу. И сдача оказалась страшнее.

А в центре зала, там, где секунду назад висела «Колыбель», теперь парило нечто иное. Не разрушение. Результат.

ГЛАВА 3: СФЕРА

Мир не взорвался. Он разорвался. Не так, как рвется ткань или металл – с грохотом и осколками. Он разорвался тихо, как лопается мыльный пузырь, но с последствиями взрыва сверхновой, сжатыми в точку. Это был разрыв в самой логике мироздания, мгновенная аномалия, проступившая сквозь тонкую, растянутую до предела кожу реальности.

В центре зала, там, где секунду назад висела «Колыбель», теперь парило Нечто. Сначала это был лишь сгусток слепящего хаоса, но через мгновение, словно устав от собственной неопределенности, оно обрело форму. Совершенную и невозможную.

Сфера.

Идеально круглая, диаметром около трех метров. Она не просто висела в воздухе – она заменяла его собой на этой высоте. Ее поверхность не была твердой в привычном смысле. Она напоминала жидкую ртуть, если бы та состояла из черного космического бархата и переливалась всеми цветами радуги, которые мгновенно тонули в этой бездонной черноте. Она не излучала тепло, не издавала звука. Она просто была. И это «бытие» искажало все вокруг. Воздух струился вдоль ее поверхности, как вдоль невидимого стекла, но это было не искажение тепла – это было искажение самой метрики пространства. Легкая, едва уловимая неправильность геометрии, от которой слезились глаза, сводило желудок и мозг отчаянно пытался «соскоблить» этот образ, найти ему знакомые аналогии, но не находил. Это был объект, который не просто нарушал законы – он демонстративно игнорировал их, существуя в полном, надменном спокойствии. Плод их дерзости. Или ошибки.

– Боже правый… – прошептал кто-то. Это была Кристина, забывшая про свою рану на лбу, из которой сочилась кровь. Ее голос был голосом человека, столкнувшегося с чудом, но чудом холодным, бездушным и оттого в тысячу раз более страшным, чем любое стихийное бедствие.

На балконе царил хаос другого рода. Махницкий стоял, прислонившись к уцелевшей стойке, и смотрел не на пожар, не на раненую коллегу, а в центр зала. Его лицо было пепельно-серым, рот приоткрыт. Весь его авторитет, вся его спесь, весь карточный домик самоуверенности были смыты одной волной животного, первобытного ужаса. «Я всё проигнорировал… Я всё проспал…» – билось в такт лихорадочному пульсу в висках, навязчивой, идиотской строчкой. Но сквозь этот ужас, как росток сквозь асфальт, пробивался иной, острый, почти хищный интерес. Там, где должна была быть катастрофа, висел… Результат. Пусть ужасный, пусть непредвиденный, но результат! Его разум, отринув страх, уже анализировал: стабильная форма, отсутствие эмиссии энергии, гравитационное искажение… Это был не взрыв. Это было рождение. Они не уничтожили установку – они трансформировали ее во что-то новое. Это парализовало и завораживало одновременно. Он стоял, загипнотизированный собственной дерзостью, даже если эта дерзость обернулась катастрофой для людей. Мы сделали это. Мы вызвали нечто. И оно… стабильно.

– Пожар на верхнем уровне! Люди! – Это был голос Орлова, пробивавшийся сквозь вой сирен и шипение пеногенераторов, уже начавших свою автоматическую, бестолковую работу на нижнем ярусе. Голос не команды, а констатации. И в нем – редкая для него нота чего-то, кроме служебного рвения. Нечто человеческое, прорвавшееся сквозь броню протокола.

Он не видел Сферы как научного феномена. Он видел только дым, огонь и неподвижную фигуру женщины в белом халате на задымленном балконе. Его тело среагировало раньше мысли, раньше анализа. Это был не расчет, а рефлекс, заглушивший все инструкции и приказы об изоляции зоны. Дверь на галерею с шипением отъехала, и он влетел в лабораторию, пригнувшись, игнорируя сыплющиеся с потолка горящие обломки теплоизоляции – черные хлопья искусственного ада. Его мир сузился до точки: балкон, огонь, она. Все остальное – гул, крики, странный объект в центре – перестало существовать. Задача была проста и ясна, как на учениях: добраться, вытащить, спасти. В этой простоте была страшная, неопровержимая человеческая правда, против которой не работали никакие правила.

Тем временем внизу, откашлявшись от едкого дыма, поднимались молодые. Кристина держалась за окровавленный лоб. Виолетта, вся бледная, трясущимися руками пыталась помочь ей, но ее взгляд блуждал по залу, ища ответа на немой вопрос: «Что мы наделали?»

– Всё в порядке… Всё в порядке… – бормотала она, но сама в это не верила. Это были слова-обереги, пустые и бесполезные против физики, вышедшей из-под контроля.

Дмитрий Гордеев поднялся первым. У него звенело в ушах, и в груди саднило от удара о стойку, но физическая боль была ничтожна по сравнению с тем, что он увидел. Его взгляд, затуманенный, был прикован к эпицентру. К Сфере. Ученый в нем ликовал и ужасался одновременно. Уравнения Торна… стабилизация… Боже, мы не создали червоточину. Мы создали стабильную пространственную аномалию. Махницкий был прав в одном – мы изменили локальные свойства поля. Но что это за свойства? Страх отступал, уступая место всепоглощающему научному голоду, жадному, почти постыдному в такой момент. Он чувствовал головокружение от близости к тайне, столь же сильное, как от удара.

Не отдавая себе отчета, он сделал шаг вперед. Потом еще один. Разум кричал об опасности, но в нем говорило что-то более древнее, животное и одновременно возвышенное – любопытство, тяга к непознанному, та самая сила, что гонит мотылька на огонь, а человека – в бездну. Он медленно, словно во сне, протянул руку. Это был жест не ученого, а ребенка, тянущегося к диковинной и страшной игрушке.

– Гордеев, стой! – хрипло крикнула Виолетта, но было поздно. Ее крик был гласом разума в царстве безумия, и он прозвучал впустую.

Его пальцы коснулись поверхности. Ожидаемого ожога, удара или диссоциации не последовало. Было ощущение… неоднородного сопротивления. Как будто он касался не предмета, а границы раздела сред, причем обе эти среды были неизвестны науке. И холод. Не физический холод отсутствия тепла, а метафизический, пустой, как вакуум между галактиками, холод абсолютной инаковости. В тот же миг поверхность в точке касания вспыхнула ярким, холодным белым светом, и по Сфере побежали концентрические круги, как от брошенного в нефтяную лужу камня, только световые, идеально симметричные, геометрически безупречные. Гордеев отдернул руку, ошеломленный. Его пальцы были целы, но от кончиков до локтя пробежало странное онемение, как будто рука «заснула» на мгновение и проснулась чужой, временно вычеркнутой из списка управляемых телом конечностей. Она чувствует. Она реагирует. Но на каком языке? На языке прикосновения? На языке… вторжения?

Тем временем Орлов уже был на балконе. Он сбросил с Ашихминой тлеющий кабель, грубо потушил его сапогом, затем сорвал со стены углекислотный огнетушитель и короткими, точными очередями добил очаги возгорания на панели. Дым ел глаза, но он действовал на автомате, годами натренированными движениями. Потом опустился на колени рядом с ней, отодвинув обломки.

– Елена Александровна? Слышите меня? – Его голос был низким, сдавленным. Не таким, каким он отдавал приказы подчиненным.

Он осторожно приподнял ее голову. На виске зияла рваная рана, кровь текла по щеке, смешиваясь с сажей, рисуя жутковатый узор. Но грудь поднималась – часто, поверхностно, но поднималась. Жива. Его собственное сердце заколотилось с такой силой, что он едва слышал воющие сирены. Это не было просто сожаление к коллеге, к «активу». Это был внезапный, острый укол страха за неё. За ее спокойные, умные глаза, которые сейчас были закрыты. За ее тихий, всегда немного усталый голос, который пытался всех предостеречь и который не услышали. В этот момент она перестала быть для него единицей в отчете. Она стала… человеком, которого он не смог уберечь. И это ранило глубже, чем любой выговор. Он видел, как ее пальцы слегка дернулись – плохой знак при черепно-мозговой травме.

– Медики! Нужны носилки и нейрохирург на уровень Л-7, балкон! Травма головы, потеря сознания! – рявкнул он в микрофон, и в его голосе впервые за многие годы прозвучала неподдельная, неконтролируемая тревога, трещина в броне служебного спокойствия.

Через минуту в лабораторию, преодолевая шлюзы, ворвалась первая группа помощи – техники, инженеры, два других ученых из смежных отделов. Увидев Сферу, они замерли, пораженные, но дисциплина и привычка к нештатным ситуациям взяла верх. Кто-то начал тушить остатки возгорания внизу, кто-то бросился к уцелевшим терминалам, пытаясь снять хоть какие-то данные с датчиков, уцелевших в этом хаосе. Данные были теперь важнее всего.

Махницкий, увидев подмогу, словно очнулся от ступора. Его страх и изумление начали кристаллизоваться в четкий, холодный план действий. Катастрофа? Да. Но теперь это была их катастрофа, их уникальный, ни с чем не сравнимый материал. Нужно было взять его под контроль, описать, оседлать раньше, чем придут из центра и всё засекретят или, что хуже, уничтожат. Страх трансформировался в лихорадочную, целеустремленную активность.

– Всем внимание! – его голос, хоть и сорванный, снова зазвучал властно, восстанавливая иерархию в этом хаосе. – Первичная задача: стабилизировать обстановку. Отключить все второстепенные системы, питание на объект не подавать! Гордеев! Что с объектом? Ваш первичный контакт!

Дмитрий, все еще разглядывавший свою онемевшую, но живую руку, вздрогнул, вырванный из оцепенения.

– Стабилен… Структурно инертен. Касание вызвало энергетический отклик, но не структурный. Температура окружающего воздуха не меняется. Излучение… – он посмотрел на принесенный кем-то портативный спектрометр, судорожно соображая, – …неподдающееся идентификации. Это не электромагнитный спектр в привычном понимании. Скорее… следы видоизмененного поля Хиггса. Это что-то совершенно новое. Объект класса… стабильная сингулярность.

– Фиксируйте всё, – приказал Махницкий, уже подходя к краю балкона и вглядываясь в переливающуюся поверхность Сферы. В его глазах горел теперь чистый, неразбавленный азарт первооткрывателя, затмивший все остальное, включая чувство вины. Да, авария. Да, ранения. Но они создали это.

-– Оно стабильно… Видите? Оно не распадается. Мы… не разорвали ткань. Мы её… заштопали иным узором. Боже… что мы сделали? Его глаза блестели и в этом блеске читался не только восторг, но и страх от случившегося открытия. Такого не было нигде в мире. Его имя будет в учебниках, и не маленькой сноской, а заголовком новой главы. Нужно только взять ситуацию под контроль, представить это в правильном свете. – Орлов! Как там Ашихмина?

Орлов, помогая медикам уложить Елену на носилки, обернулся. Его лицо было жестким, маской профессионала, но в глазах, мелькнувших в сторону Махницкого, стоял немой, тяжелый укор. Вы. Это из-за вашего решения. Из-за вашей спешки.

– Закрытая черепно-мозговая травма, вероятно, сотрясение, рваная рана виска, ожоги первой степени, – отчеканил он, избегая длинных взглядов, срываясь на сухие медицинские термины. – В сознание не приходила. Ее везут в медблок в реанимационный бокс. – Он отвел взгляд, поправляя на ней кислородную маску с неожиданной, чуждой ему нежностью, и добавил уже тише, будто про себя, но так, чтобы Махницкий услышал: – Будьте осторожны, Андрей Викторович. Одна ошибка уже стоила крови.

– Хорошо. Держите меня в курсе, – сказал Махницкий, и его тон был уже чисто деловым, отстраненным. Поле битвы оставалось за ним. Он повернулся к ученым, которые осторожно, с разных сторон, начинали окружать Сферу с приборами, как дикари – незнакомого идола, пытаясь понять, требует ли он жертв или дарует благодать. – Начинаем протокол экстренного исследования серии «Нулевой контакт». Всё, что фиксируется: любые энергетические импульсы, гравитационные аномалии, искажения пространства, любое излучение. Гордеев, вы первый вступили в контакт. Ваше мнение приоритетно. Но без глупостей, – добавил он, и в этом была и похвала, и предупреждение: ты ценен, но ты на крючке.

Гордеев кивнул, глядя на Сферу. Страх отступал, уступая место нарастающей волне одержимости. Они стояли на пороге. На пороге чего – он не знал. Но это было нечто. И это нечто было здесь, в их лаборатории, плодом их рук и их безумия. Он чувствовал, как привычный мир – с его законами, страхами, моралью – отдаляется, становится призрачным. Реальным была только эта черная, переливающаяся тайна.

Орлов же, проводив взглядом удаляющиеся носилки, в последний раз взглянул на Сферу. Для него это был не объект исследования. Это была причина. Причина боли в глазах умной женщины и той странной, забытой тревоги в его собственном, давно окаменевшем сердце. Он мысленно дал себе слово: как только ситуация позволит, он будет в медблоке. А пока его долг – охранять этих безумцев от их же открытия. И открытие – от них. И от себя самого – от этого нового, незнакомого чувства ответственности за конкретного человека, а не за абстрактный «объект» или «актив». Но впервые за долгие годы он сомневался, хватит ли у него протоколов и тазеров, чтобы справиться с тем, что они тут натворили.

ГЛАВА 4: РЕЖИМ «КВАРЦ»

Автоматика сработала безупречно, как и полагается механизмам в мире, где человек уже не может доверять себе. Еще до того, как в Л-7 завыли сирены, комплекс «Зенит» начал умирать для внешнего мира – добровольно, по плану, превращаясь в интеллектуальную гробницу. Гермозатворы, похожие на крышки банковских хранилищ, со глухим, окончательным стуком опустились на все главные тоннели и лифтовые шахты, ведущие с рабочих уровней на жилые и дальше – к поверхности, к солнцу, к нормальной жизни. Система жизнеобеспечения перешла на автономный цикл, закольцевав себя. Связь с Большой Землей, кроме одного зашифрованного канала для экстренных сообщений, была заглушена, подавлена, вырезана. Комплекс превратился в идеальную стальную капсулу, запечатанную в граните, в искусственную пещеру Платона, где тени на стенах были теперь их единственной реальностью. На табло в Центре управления безопасностью (ЦУБ) загорелась лаконичная, безучастная надпись: РЕЖИМ «КВАРЦ». АКТИВИРОВАН. Словно диагноз неизлечимой болезни, которая теперь была у них всех.

ЦУБ напоминал капитанский мостик атомной подлодки, идущей на глубине под вечными льдами: темно, прохладно, мерцают десятки мониторов, отбрасывая синеватый свет на сосредоточенные лица. Артем Орлов, смахивая сажу с рукава и чувствуя въедливый запах гари в ноздрях – запах провала и сожженной изоляции, – доложил ситуацию подполковнику Степанову. Говорил четко, по пунктам, выжимая из себя служебную машину, но в скупых формулировках проскальзывала тяжесть увиденного: «объект стабилен», «Ашихмина в тяжелом состоянии», «Махницкий взял руководство исследованиями на себя».

Иван Сергеевич Степанов, начальник охраны «Зенита», слушал, не перебивая, впитывая информацию, как губка. Бывший десантник, он был на голову выше Орлова и почти на столько же шире в плечах, но теперь его физическая мощь была бесполезна. Его лицо, изрезанное шрамами и морщинами (одни – от осколков, другие – от начальственных бумаг), оставалось невозмутимым, но в маленьких, колючих глазах, знакомых Орлову еще по Афгану, где они, лейтенант и сержант, делили один окоп и страх, мелькало понимание всей глубины нового кошмара. Не кошмара войны, где враг понятен, а кошмара абсурда, где враг – это последствия собственных действий, материализовавшиеся в виде черной дыры в твоем же подвале.