Шов времени. Эксперимент "Россия"

– Ранена Ашихмина, – закончил Орлов, и имя он произнес чуть отчетливее, с чуть большим весом, чем другие факты, выдавая себя.

– Жива? – спросил Степанов, уловив нюанс. Он знал Орлова. Тот не делал акцентов на пустом месте.

– Да. Но тяжело. Увезли в реанимацию.

– Ладно, – Степанов тяжело вздохнул, и в этом вздохе было усталое знание: раз есть живые свидетели-специалисты, значит, бардак еще не окончательный, с ним можно что-то делать. – Значит, не просто хлопушка. «Колыбель»?

– Нет. Что-то другое. Сфера. – Орлов сделал паузу, подбирая слова, которые были ему чужды. – Иван, я такое видел… только в плохом кино. И то в самом плохом. Оно висит. И смотрит. Будто само пространство на нас смотрит и не понимает, что мы тут делаем. И не хочет понимать.

Степанов хмыкнул, запуская мощную, исчерченную шрамами ладонь в свой щетинистый затылок. Жест растерянности, который он себе редко позволял.

– Кино, говоришь… – Он потянулся к терминалу, вызвав на экран схему периметра – уютную, понятную картинку зон контроля, и указал на один из удаленных объектов, значок склада. – У нашего Кемеровского СОБРа, есть игрушка. БПЛА «Птеродактиль». Бронированный, всепогодный, с манипулятором и полным спектром датчиков. Воткнуть бы эту штуку в твою Сферу – и посмотреть, что на другой стороне. Но это так, мысли вслух. – Он посмотрел на Орлова, и в его взгляде была та же тоска по-простому, физическому действию, по врагу, которого можно увидеть и обезвредить. – Пока здесь командует Махницкий, а над ним – Москва, мы только ящик сторожить можем. И чтоб из него ничего лишнего не вывалилось. А что внутри ящика творится – не нашего ума дело. – В этой фразе звучала вся горечь профессионального солдата, которого поставили охранять сумасшедший дом, не объяснив, кто здесь сумасшедшие и что именно они собираются сломать.

Решение о вызове «сверху» пришло быстрее, чем они ожидали, но не мгновенно. Система, почуяв неладное, среагировала, но бюрократическая машина требовала времени. Первые запросы пошли в Москву в течение часа после аварии. И только через шесть часов по спецканалу, минуя обычные инстанции, поступило шифрованное уведомление, сухое и не допускающее вопросов: «Для оценки ситуации вылетает представитель Координационного комитета. Гончаров Д.А. ЭТА – 08:00 по-местному».

Гончаров прибыл не на следующее утро, а через двенадцать часов после аварии, на борту угольно-черного, неопознанного вертолета, который сел на посадочную площадку, замаскированную под высохшее болото в пяти километрах от «Зенита». Время ушло на сборы, инструктаж и полет. Он был одним человеком, но его появление изменило атмосферу в ЦУБ, как появление хищника меняет атмосферу в клетке с птицами. Тишина стала натянутой, движения – более отточенными, взгляды – осторожными. Это был не просто проверяющий. Это был судья, прибывший на место катастрофы, чей вердикт мог определить судьбу всего объекта и всех, кто на нем находился.

Дмитрий Анатольевич Гончаров, лет сорока, был воплощением холодной, отполированной до блеска эффективности. Безупречный темный костюм, белая рубашка без галстука – намек на неформальность, которая формальнее самого строгого галстука. Часы простой, но безумно дорогой марки, отсчитывающие время, цену которого знал только он. Его лицо было приятным, не запоминающимся, специально не запоминающимся, а глаза… глаза были как у очень дорогого сканера: они все считывали, оценивали, взвешивали, но ничего не отражали. Ни волнения, ни интереса, ни усталости от перелета. Он поблагодарил за предоставленные материалы вежливо, без тепла, выслушал сжатый доклад Степанова и Махницкого (который уже успел оправиться от шока и говорил о «прорывном феномене», «новой физике» и «историческом моменте» с привычным, но теперь слегка истеричным пафосом), и попросил показать объект. Не поторопился. Не выразил эмоций. Просто попросил. И это было страшнее любой истерики.

Стоя за бронированным стеклом смотровой Л-7, Гончаров несколько минут молча наблюдал за Сферой и за учеными, копошившимися вокруг нее с приборами, как муравьи вокруг капли меда, которая может оказаться ядом. Его лицо было бесстрастно. Внутри же работал безупречный механизм оценки. Стабильность – главный фактор. Угроза – вторична, но приоритетна. Махницкий – амбициозен, нестабилен, но управляем через амбиции. Военные – насторожены, но дисциплинированы. Нужны данные. Контролируемые данные.

– Стабильность? – спросил он наконец, не поворачивая головы, словно обращаясь к самому объекту.

– Абсолютная, – ответил Махницкий, стараясь, чтобы в голосе звучала уверенность, но не вышло – прозвучало подобострастно. – Никаких колебаний с момента возникновения. Ни по энергии, ни по геометрии. Объект инертен.

– Вероятность инопланетного происхождения? – Вопрос был задан ровным тоном, но в нем чувствовалась проверка на вменяемость: насколько Махницкий еще адекватен и не спятил ли он окончательно от своего «прорыва».

– Исключена, – фыркнул Махницкий, польщенный и слегка раздраженный. – Это продукт наших энергий, нашего эксперимента. Но природа… радикально нова. Мы имеем дело с макроскопическим проявлением стабилизированной пространственной сингулярности, вероятно, топологического дефекта вакуума.

– Природа – вопрос второй, – мягко, но неотразимо парировал Гончаров. – Первый – угроза. Расширения. Взрыва. Выброса радиации или иных, неизвестных излучений. Вы же понимаете, Андрей Викторович, что если этот ваш… пузырь лопнет не там, или начнет расти, то Кемеровской области, да и, возможно, всему югу Сибири, может сильно не поздоровиться? Можете смоделировать последствия? – Он повернулся и посмотрел на Махницкого. Взгляд был пустым, но в нем читался леденящий, абсолютно рациональный расчет. Именно таким – разумным, осторожным, педантичным до тошноты – он и запомнился своим коллегам в 2022 году, когда обеспечивал безопасность на переговорах в Стамбуле. Именно там, в промежутках между раундами за столом и ночными брифингами, его подходы, его взгляды на будущее России были тонко, искусно и необратимо скорректированы одним из «партнеров» по переговорному процессу. Не угрозами, не подкупом, а логикой. Логикой силы, логикой превосходства, логикой неизбежности. Теперь он служил двум господам, и его истинный хозяин находился далеко за океаном. Но служил безупречно, потому что это соответствовало его внутренней логике: служить сильнейшему и умнейшему. А сильнейшие, как он убедился, были по ту сторону океана.

– Я предлагаю ввести группу захвата и ликвидировать объект, – сказал Орлов, стоя чуть поодаль. Его предложение, грубое и прямое, повисло в воздухе, как вызов этой новой, абстрактной реальности.

– Ликвидировать? – Гончаров медленно повернулся к нему. В его взгляде мелькнуло легкое, почти профессорское удивление, как если бы студент предложил забить микроскоп молотком, чтобы изучить микробов. – Артем Сергеевич, мы только что, возможно, открыли дверь в новую физику. Возможно, в иное измерение или в иное состояние материи. Вы предлагаете заварить эту дверь, даже не попытавшись заглянуть в замочную скважину? Это было бы преступлением не только перед наукой, но и перед государством, вложившим сюда миллиарды. И, простите, расточительством уникального шанса.

– Я предлагаю устранить угрозу жизни персонала и целостности объекта «Зенит», – упрямо, по-солдатски повторил Орлов. – Объект неизучен. Непредсказуем. Уже есть пострадавшие. Мы не знаем, что это и как с ним обращаться.

– Ваше рвение понятно и достойно уважения, – кивнул Гончаров, и его губы на миг сложились в подобие улыбки, не достигающей глаз. – Но пока угроза пассивна, у нас есть шанс стать первыми. Первыми, кто поймет. Первыми, кто возьмет под контроль. – Он снова посмотрел на Сферу, и в его взгляде, наконец, появился отблеск чего-то настоящего: не любопытства ученого, а алчности. Алчности к знанию, к власти, к приоритету, который можно будет монетизировать или обменять на нечто большее. – Нужны данные. Безопасные данные. Контакт без прямого контакта. Необходимы дистанционные методы исследования.

Степанов, стоявший рядом с Орловым, тихо, так, чтобы слышал только его старый друг, прошептал, не шевеля губами: – Вот и пришло время моего киношного сюжета, Артем. Дрон. Зовем СОБР.

Орлов едва заметно кивнул. Мысль была здравая. Но теперь решение было не за ними. Они были лишь инструментами в руках этого спокойного, страшного человека, чьи решения диктовались логикой, которую они не могли до конца понять.

Гончаров вынул планшет, тонкий и изящный, не служебный, а личный, с матовым черным корпусом. – Я свяжусь с центром для согласования дальнейших действий. Нам потребуются, вероятно, специалисты по аномальным физическим явлениям и дистанционно управляемые аппараты для исследования. – Он сделал паузу, глядя на них обоих, оценивая их как ресурс. – А пока – полная изоляция Л-7. Никаких самодеятельностей. Научная группа работает под круглосуточным наблюдением ваших людей, подполковник. И, Артем Сергеевич… – он обратился к Орлову, – передайте доктору Ашихминой мои наилучшие пожелания скорейшего выздоровления. Ее аналитический ум нам сейчас очень нужен. Она, как я понимаю, была голосом осторожности. Голоса осторожности сейчас ценятся.

Фраза была произнесена безупречно вежливо. Но прозвучала как приказ: вернуть ценный актив в строй. И как тонкий упрек Махницкому, которого Гончаров уже начал оценивать, как источник неконтролируемого риска.

Когда Гончаров удалился в предоставленный ему кабинет для сеанса шифрованной связи (и кого он будет вызывать – Москву или Лондон? – с холодной ясностью подумал Орлов), они остались одни у огромной, светящейся карты объекта.

– Дистанционно управляемые аппараты… – проворчал Степанов, глядя вслед Гончарову. – Месяц будут в Москве комиссии собирать, какой бесшумнее и какого цвета, чтобы начальству понравился. У нас под боком целое спецподразделение рос гвардии, знакомые ребята за три часа сюда домчат, если дать команду.

– Теперь не мы решаем, – хмуро ответил Орлов. Его мысли были при Ашихминой в медблоке. И при этих плотоядных, пустых глазах Гончарова, которые смотрели на Сферу не как на чудо или угрозу, а как на актив. На вещь, которую можно оценить, использовать или списать. Беспокойство, знакомое ему по войне, тихо зашевелилось где-то в глубине, холодным, цепким червем. Тогда это было предчувствие засады, мины на тропе. А сейчас? Предчувствие чего-то гораздо худшего. Не взрыва, а разложения. Разложения порядка, логики, здравого смысла под тихим, неумолимым давлением этого объекта и людей вроде Гончарова, которые видели в хаосе возможность.

ГЛАВА 5: БЛИЖАЙШЕЕ СПЕЦПОДРАЗДЕЛЕНИЕ

Кубрик Артема Орлова был аскезой в подземной утопии «Зенита». Четыре метра на три, стерильно-белые стены, койка с туго заправленными простынями, стол с ноутбуком, сейф для оружия и личных вещей. Ничего лишнего. Здесь он мог на время отключиться от гудящей, насыщенной искусственными эмоциями и абстрактными тревогами атмосферы комплекса. Эта комната была его кельей, местом, где он оставался самим собой – человеком действия, загнанным в угол абстракциями, которые нельзя было ни потрогать, ни прицельно поразить.

Он снял запачканный сажей и пеной халат, включил душ и несколько минут стоял под ледяными струями, пытаясь смыть с себя не только грязь, но и липкое чувство беспомощности и грубого нарушения собственных правил. Вода, холодная и честная, была единственной субстанцией здесь, которая не требовала интерпретации, протокола или доклада. Его не пустили на совещание в кабинет начальника объекта. Статус старшего инспектора охраны уровня Л-7 оказался недостаточным для участия в решении судьбы портала в иное измерение. Ирония была горькой, но понятной. Он был инструментом, а не советником. Мечом, а не рукой, которая им размахивает. И правильно, – подумал он с привычной, почти мазохистской суровостью, растирая кожу жестким полотенцем. – Меч не должен думать, куда его направили. Иначе он затупится от сомнений, потеряет остроту и в решающий момент дрогнет. Мое дело – быть остро заточенным. Но сегодня, впервые, эта простая логика дала сбой. Он дрогнул. Не как меч, а как человек. И теперь это воспоминание – о белом лице Ашихминой, о крови на щеке – грызло его изнутри.

Переодевшись в свежую униформу, он взглянул на часы. Совещание должно было идти полным ходом. Он принял решение, продиктованное не приказом, а тем самым смутным чувством долга, которое он не мог назвать, но которое гнало его из этой стерильной кельи прочь от самоанализа.

Медблок «Зенита» находился на уровне -1 и больше напоминал палаты частной швейцарской клиники, чем госпиталь – еще одна часть общего фальшивого благополучия. Тишина, приглушенный свет, дорогое оборудование, мерцающее диодами. Дежурная медсестра, увидев Орлова, кивнула – его уже знали здесь как человека, вытащившего Ашихмину из огня. В ее взгляде было нечто вроде профессионального уважения, смешанного с легкой брезгливостью к «силовику», нарушившему стерильность своей миссией.

– Доктор Ашихмина пришла в себя ненадолго около часа назад, – тихо сообщила сестра, сверяясь с планшетом. – Состояние тяжелое, но стабильное. Сотрясение, ушиб мозга, семь швов на виске. Сейчас под седативными. Врач сказал – не больше десяти минут, и то если она не спит.

– Спасибо, – отрывисто сказал Орлов и шагнул к двери палаты, чувствуя неловкость, будто он нарушает не только покой, но и некий неписаный протокол, отделяющий охрану от объектов охраны.

Елена лежала, приподняв изголовье, с аккуратной, давящей повязкой на виске. Лицо было болезненно-бледным, синяки под глазами проступали фиолетовыми тенями. Но глаза, те самые, умные и усталые, были открыты и смотрели в окно-экран, где по воле кого-то из персонала тихо текли кадры с морским прибоем – еще одна симуляция, еще одна красивая, бесполезная ложь для успокоения нервов.

Увидев его, она слабо улыбнулась. Улыбка была вымученной, растянутой на больном лице, но в ней не было недоброжелательства или удивления. Как будто она его ждала.

– Артем Сергеевич… Выглядите… цивильно, – сказала она, и голос ее был хриплым, слабым, но в нем пробивалась знакомая, чуть ироничная интонация, та самая, что всегда предваряла её едкие замечания по поводу неоптимальных решений.

– Елена Александровна, – он подошел, не зная, куда деть руки, и остался стоять у койки, как солдат на вытяжку, ощущая всю нелепость своей выправки в этом месте. – Как вы?

– Как после близкого знакомства с летящей панелью управления, – она попыталась пошутить, но голос был слабым, и шутка прозвучала горько и правдиво. – Говорят, вы меня вытащили. Из огня. Спасибо. Хотя, по протоколу, не должны были.

– Протокол… не предусматривает панелей, вылетающих в людей, – отмахнулся он, чувствуя глупое смущение. – Это… была ситуация.

– Ваша ситуация – тушить пожары у щитов, а не выносить из-под них полудохлых ученых, – она посмотрела на него прямо, и в ее взгляде, поверх физической боли, читалась неподдельная благодарность и усталое понимание. – Что там? Сфера? Махницкий, наверное, уже строит теории на три тома.

Орлов коротко кивнул. Он не хотел её грузить, но врать тоже не мог. – Висит. Ученые щупают. Наверху решают, что делать дальше. Приехал какой-то Гончаров из московского комитета. Решает.

– Махницкий, наверное, рвется в бой, – вздохнула она, закрывая глаза, и это движение далось ей с трудом. – А надо бы заморозить всё. Закрыть Л-7 наглухо, эвакуировать людей с уровня и ждать… месяц, два. Понять, с чем имеем дело. Изучить со всех сторон, не тыча в него палками и не отправляя туда… что? Дроны?

Её интуиция, даже в полубреду, была пугающе точной. Орлов едва не поперхнулся. – Есть и такое мнение, – уклончиво сказал он. Ему не хотелось ее тревожить подробностями о Гончарове и его странной, пустой уверенности, которая была страшнее любой паники. – Вам надо восстанавливаться. Не думать об этом.

– Восстанавливаться, чтобы снова полезть в эту мясорубку? – она открыла глаза, и в них мелькнула знакомая ему горечь ученого, которого система гонит вперед, не давая осмотреться, заставляя прыгать через пропасти ради отчетов. – Он не послушает. Ни меня, никого. Он увидел свой шанс. Свой «прорыв». – Она помолчала, глядя на фальшивое море, которое набегало и откатывалось в бесконечном, бессмысленном цикле. – Будьте осторожны, Артем Сергеевич. То, что там появилось… оно не подчиняется нашим законам. Ни физическим, ни служебным. Оно – как дикое животное, спящее в клетке. Его можно изучать через стекло, но нельзя приручить по инструкции. А они… они попытаются его приручить. Или выпустят на волю, думая, что контролируют поводок.

Орлов хотел что-то сказать. Спросить, не нужно ли ей чего. Обещать, что будет начеку. Но слова застряли в горле, засоренном непривычной сложностью чувств и мыслей. Он лишь еще раз кивнул, твердо, по-военному, и это был его искренний, немой способ сказать: «Понял. Принял к сведению. Буду».

– Выздоравливайте, Елена Александровна. Вы здесь нужны, – сказал он и, после секундной борьбы с собой, неловко, но тщательно поправил одеяло у ее ног (жест, совершенно ему не свойственный, заимствованный откуда-то из детства, от матери), развернулся и вышел, оставив ее наедине с искусственным морем и тревожными мыслями, которые, он знал, были мудрее всех их планов и амбиций.

Тем временем в кабинете начальника объекта атмосфера была далека от морского умиротворения. Дмитрий Анатольевич Гончаров восседал во главе стола, его безупречная фигура казалась инородным, инопланетным телом среди более практичных, потрепанных жизнью и стрессом Махницкого и Степанова. Он был как сканер, пришедший оценить ущерб и решить, подлежит ли система восстановлению или проще ее заменить.

– Мы не можем рисковать бездумно, – говорил Гончаров, сложив пальцы домиком. Его голос был тихим, но заполнял собой всю комнату. – Стабильность объекта – величина гипотетическая и, судя по-вашему же отчету, Андрей Викторович, основана на краткосрочных наблюдениях. Прибытие специализированной группы из Центрального института аномальных исследований займет минимум сорок восемь часов. Они привезут оборудование, рассчитанное именно на такие… феномены, и протоколы, исключающие человеческий фактор.

– Сорок восемь часов – это вечность! – не выдержал Махницкий. Его амбиции, подогретые первичными успешными замерами и адреналином после взрыва, уже не могли терпеть паузы, тем более такой долгой. – Каждая секунда наблюдения бесценна! Мы уже фиксируем цикличные, слабые колебания в псевдополе объекта с периодом в три часа пятнадцать минут. Что, если это прелюдия к фазовому переходу? К коллапсу? К закрытию? Мы должны действовать сейчас, пока окно возможностей не захлопнулось! Сфера – это чудо, но чудеса не вечны! Они могут испариться так же внезапно, как появились!

– Именно потому, что они не вечны, мы не должны тыкать в него палкой, как медведя в берлоге, – холодно парировал Гончаров. В его голосе не было раздражения, только железная логика. – Я предлагаю полную консервацию. Эвакуацию всего персонала из Л-7, кроме минимальной смены наблюдателей. Герметизацию уровня. Ждать специалистов с их методиками. Рисковать людьми и уникальным объектом из-за нетерпения – непрофессионально.

В этот момент Степанов, до сих пор молча слушавший и изучавший Гончарова как новый тип препятствия, тяжело оперся ладонями о стол. Стол скрипнул под его весом.

– Ждать – значит терять время и, возможно, сам объект. Но лезть руками – самоубийство. Нужны данные, но без риска для людей. У меня есть предложение. – Он выдержал паузу, давая всем осознать, что сейчас прозвучит нечто, выходящее за рамки бюрократического сценария, но не выходящее за рамки здравого смысла.

Все взгляды устремились на него. Махницкий с надеждой, Гончаров – с холодным интересом.

– Ближайшее спецподразделение, способное выполнить нестандартную задачу в сжатые сроки и с нужным инструментарием – СОБР Управления Росгвардии по Кемеровской области. Они не ученые, но они профессионалы в сборе информации в опасной среде. У них на вооружении есть бронированные разведывательные БПЛА «Птеродактиль» последней модификации. Дистанционное управление, манипуляторы, полный комплект датчиков – химических, спектральных, радиометрических. Можно запустить его в Сферу на контакт и посмотреть, что будет. Без риска для живых операторов. Ребята там профессионалы, да и спокойнее как-то будет если такие спецы будут здесь.

Гончаров замер. Его мозг работал мгновенно. Идея была логичной, эффективной и… опасной. Опасной для его планов и графика. Любые самостоятельные действия, особенно успешные и быстрые, увеличивали его личный контроль над ситуацией. Они также могли дать результат раньше, чем его кураторы успеют сформулировать новые инструкции.

– Силовики? Для тонкой научной работы? – он слегка усмехнулся, играя в снобизм, чтобы выиграть секунды на раздумье. – Это все равно что отправлять саперов реставрировать фарфор. СОБР Росгвардии , конечно, вызывает доверие, но речь идет о фундаментальном физическом явлении.

– А они как раз фундаментально физически развиты. – И их командир, майор Астахов – человек с опытом в «горячих точках», умеющий принимать решения в нештатных ситуациях. Они могут быть здесь с оборудованием через три часа по тревоге. Мы теряем только время на перелет. Они сделают работу чисто, соберут данные, и мы передадим их вашим специалистам, когда те приедут. Это не взаимоисключающие действия, а разумная последовательность.

Махницкий ухватился за эту соломинку, как утопающий. Для него это был хоть какой-то шанс на действие, на движение вперед, которое он так ненавидел терять.

– Идеально! Дистанционный зонд! Не человек! Мы получим данные о внутренней структуре, о том, что по ту сторону, если там есть «та» сторона! Гончаров, это разумный, взвешенный компромисс! Мы не лезем сами, мы используем инструмент!

Давление на московского гостя росло. Отказ выглядел бы нелепо, упрямо и подрывал бы его авторитет «рационального управленца». Он должен был согласиться, но оставить все нити в своих руках.

– Очень хорошо, – медленно проговорил он, делая заметку в своем планшете, но не в служебном, а в том самом, матово-черном. – Вызывайте ваше подразделение. Но с четким, прописанным регламентом, который я утверждаю лично: никаких самостоятельных действий без моего одобрения и без постоянного присутствия научной группы в качестве консультантов. Дрон – только для разведки, сбора пассивных данных. Никаких физических воздействий на объект, если я не дам прямую команду. И я информирую центр о том, что мы предпринимаем временные, предварительные меры для оценки стабильности объекта, не дожидаясь основной группы.

Его тон ясно давал понять: это его уступка, а не их победа. Он по-прежнему дергал за ниточки, просто теперь ниточки были подлиннее.

Степанов, скрывая удовлетворение, кивнул и вышел, чтобы сделать звонок по защищенной линии. В его голове уже строился план: парни из СОБРа надежные и знакомые на них можно положится, и майор Астахов – профессионал старой, чекистской закалки. Они не станут лебезить перед московским чиновником, но приказ выполнят. И, что важно, быстро. Но главное их присутствие как силовая поддержка будет придавать уверенности ему как начальнику безопасности объекта.

Махницкий же, получив хоть какое-то движение, уже мысленно строил графики предполагаемых данных с дрона. Сфера ждала. И он был уверен, что она откроет им тайны Вселенной. Он даже представить не мог, что тайны эти окажутся не среди звезд и уравнений, а в пыли истории, в том самом веке, из которого на них сейчас смотрели, возможно, глаза казака Евсея, видевшего рождение этого чуда.

А Гончаров, оставшись на мгновение один в кабинете, быстро, но без суеты, набрал на своем защищенном спутниковом терминале не номер в Москву, а длинную, зашифрованную последовательность. Сообщение было кратким, как всегда: «План «А» (наблюдение) под угрозой срыва. Местная инициатива – активный зонд (БПЛА) в течение 3-4 часов. Инициатор – Служба безопасности, местные силовики при поддержки Москвы.Требуются инструкции по контролю над ситуацией и приоритету в получении/копировании данных. «Переплётчик».

Он отправил его и уставился в стену, за которой гудел комплекс. Его лицо оставалось бесстрастным, но внутри все было ясно. Игра усложнилась, но не испортилась. Нужно было быть готовым ко всему. Главное – данные. Они должны были уйти по нужному адресу.

ГЛАВА 6: ГЛАЗА «ПТЕРОДАКТИЛЯ»

Гул винтов черного «Ми-8» Росгвардии нарушил гнетущую тишину над комплексом «Зенит», но не над ним самим – звук не проникал вглубь гранита. Вертолет, словно хищная стрекоза, завис над посадочной площадкой и, подняв вихрь снежнойпыли, приземлился с точностью, говорившей о высоком классе пилота. Из него вышли двое. Они не походили на ученых, не походили на охранников. Они были чем-то третьим – людьми действия, пришедшими в мир абстракций, где главной угрозой был не снайпер, а нарушение законов физики.