Человек умер завтра

Нулевые

Глава 7. Город мёртвых

Лестница вывела к старому вентиляционному тоннелю. Стены были покрыты копотью, под ногами хрустела соль, которую когда-то рассыпали против сырости. Лера шла без фонаря и несколько раз предупреждала Артёма о ступенях раньше, чем он их замечал.

Через десять минут тоннель разветвился. Лера трижды постучала по трубе, выдержала паузу и постучала ещё два раза. Где-то за стеной провернулся тяжёлый механизм.

Дверь выглядела частью бетонной обшивки. За ней открылся зал бывшего ремонтного депо. Вдоль стен стояли жилые модули, собранные из списанных вагонов и строительных контейнеров. Между ними тянулись провода. Под потолком горели лампы разной яркости. Пахло супом, машинным маслом и влажной тканью.

За кухней стояли четыре бочки. На каждой мелом отмечали уровень воды и фамилию дежурного. Фильтр давал восемьдесят литров в сутки; всё сверх этого приносили ночью в канистрах. У стены сушились вымытые пакеты. Здесь ничего не выбрасывали сразу: мусор означал вес, запах и маршрут, который можно восстановить.

Соня сидела за перевёрнутым ящиком и решала примеры в старой тетради. Над ней спорили две женщины: одна раньше преподавала физику, другая семь лет не держала школьного учебника и настаивала, что ответ в конце ошибочный. Девочка слушала обеих и стирала бумагу до дыр. Денис, проходя мимо, молча положил рядом новый карандаш и поправил ремешок её рюкзака.

Лера объяснила, что городская модель хорошо видит учтённое потребление и плохо — саму материю. На схеме МОИРЫ существовали насосная станция, депо и закрытый коллектор, но не десятки ручных задвижек, самодельные печи и кабели, которые ремонтники протянули без проекта тридцать лет назад. Нулевые жили не вне города. Они жили в расхождении между его картой и его стенами.

Людей было больше, чем ожидал Артём. Под землёй помещалась целая улица. Женщина развешивала бельё на тросе. Двое мужчин ремонтировали насос. Девочка лет двенадцати рисовала мелом на полу дом с жёлтыми окнами. У вагона спорили старики. Никто не прятал лицо.

Все посмотрели на Артёма.

— Новый? — спросил мужчина у насоса.

— Вчерашний, — ответила Лера.

По залу прошёл негромкий смешок. Артём не понял, что в этом смешного.

«Здесь так называют тех, кого списали меньше недели назад», объяснила женщина в белом свитере. «Я Вера».

Она протянула руку. Артём пожал её и заметил на запястье светлый след от медицинского браслета.

— Врач?

— В прошлой жизни.

— У вас всех была прошлая жизнь?

— У тебя теперь тоже.

Перед тем как допустить Артёма к общему залу, у него взяли отпечатки на бумаге. Денис объяснил: образец пригодится, если Артём однажды вернётся с другим лицом или кто-то придёт под его именем. Вера записала группу крови, аллергии и старые травмы. Руднев сфотографировал подошвы обуви. Лера проверила швы куртки и вынула из воротника крошечную метку магазина, способную отвечать на запросы городских рамок.

— Её ставят для учёта товара, — сказал Артём.

— А используют для учёта всего, что носит товар, — ответила Лера.

Метка отправилась в жестяную коробку вместе с браслетом.

Денис не хотел оставлять новичка. Он говорил об этом при Артёме, не понижая голоса. За последние полгода убежище меняли дважды, запасов едва хватало, а человек с активным поисковым приоритетом мог привести исполнителей за одну ночь.

«Он уже привёл хвост к архиву и в метро», сказал Денис. «Мы не знаем, что у него в планшете».

«Знаем», возразила Лера. «Метка аварийной связи удалена».

— Есть пассивные закладки.

— Проверим.

— Пока проверяем, сорок семь человек ждут результата.

Артём положил планшет на стол.

— Разберите его. Если найдёте передатчик, я уйду.

Денис посмотрел на него.

— Куда?

— Это уже будет не ваша проблема.

— Человек, которому некуда идти, всегда становится чьей-то проблемой.

Руднев забрал устройство в мастерскую. Разбор занял четыре часа. За это время Артём сидел на скамье у входа и наблюдал, как устроен подземный день. Дежурные отмечали проход поездов, сверяли давление в трубах, принимали короткие радиосообщения. Никто не бездельничал, но никто не спешил. В мире наверху время делили уведомления. Здесь его мерили шумом состава и сменой воздуха.

К нему подошла девочка с рисунком. Её звали Соня. Она показала дом с жёлтыми окнами и спросила, в каком окне он будет жить.

— Наверное, ни в каком.

— Тогда нарисую дверь.

— Зачем?

— Чтобы ты мог уйти.

Соня добавила дверь сбоку и провела от неё линию за край листа. Артём не знал, успокаивает его рисунок или предупреждает.

Руднев вернулся с разобранным планшетом. Активных передатчиков не было, зато обнаружилась область памяти, которая не отображалась системе. В ней хранились служебные запросы последних суток. Кто-то каждые десять минут проверял, включено ли устройство, но координат не получал.

«Значит, они знают, что планшет цел», сказал Руднев. «И будут ждать, когда он появится в сети».

— Можно отправить сигнал из другого места, — предложил Артём.

Денис покачал головой.

— Слишком очевидно. Они увидят приманку.

— Не если устройство будет выполнять обычные действия. Запросит обновления, проверит почту, попытается войти в рабочую сеть.

— Для этого нужен человек рядом.

— Не нужен. Я напишу последовательность.

Артём работал в мастерской до вечера. Старые клавиши заедали, монитор дрожал, программную среду собирали из несовместимых частей. Он настроил планшет так, чтобы тот включился через двое суток в междугороднем автобусе, подключился к сети и вёл себя как напуганный владелец, который наконец решился проверить сообщения.

— Куда едет автобус? — спросила Лера.

— В портовый город.

— Почему туда?

— Я ездил туда три года назад. МОИРА найдёт связь в истории и поверит, что я выбрал знакомое место.

Денис впервые посмотрел на него без раздражения.

— Может сработать.

— Это означает, что я остаюсь?

— Означает, что сегодня тебя не выгонят.

Ночью планшет унёс наверх пожилой мужчина с действующим чужим профилем. Он работал водителем на нелегальном маршруте и возвращался раз в неделю. Артём отдал ему устройство, которое связывало его с работой, квартирой и прежним именем. Когда дверь закрылась, потеря оказалась неожиданно физической. Будто вынесли последнюю вещь, подтверждавшую профессию.

Лера нашла его у стены памяти.

— Жалеешь?

— На нём восемь лет работы.

— Данные можно скопировать.

— Данные можно скопировать. Я буду скучать по царапине на углу, старому паролю и пятну от супа Павла. Вещь знала, как я работаю.

— Поэтому мы оставляем людям тетради.

Она показала свой дневник. На первой странице была вклеена фотография редакционного стола. На краю лежала синяя ручка, стояла чашка с трещиной.

«Я долго думала, что скучаю по работе», сказала Лера. «Оказалось, по чашке. Работа требовала результатов. Чашка ничего».

Они сели на пол. Лера рассказала, что первые недели после смерти жила в вентиляционном коробе торгового центра. Выходила ночью, ела продукты, которые списывали магазины, и читала собственный некролог с демонстрационного экрана. Нулевые нашли её после того, как она попыталась украсть зарядный блок и ударила Руднева отвёрткой.

— Он до сих пор вспоминает.

— Шрам есть?

— Нет. Поэтому вспоминает особенно охотно.

Артём спросил, верит ли она, что можно вернуть прежнюю жизнь.

«Прежнюю нет», ответила Лера. «Даже если завтра восстановят профиль, я уже знаю, что его могут выключить. Дом после взлома может выглядеть прежним, но спишь иначе».

В этот вечер запись впервые началась с имени человека. Под именем Леры Артём отметил: «Не любит отвечать прямо. Смеётся раньше, чем становится больно». Потом зачеркнул вторую фразу. Она была догадкой, не фактом.

Лера отвела его в бывший диспетчерский вагон. Внутри стояли стол, два стула и металлический шкаф. На стене висела карта служебных тоннелей. Красными точками были отмечены камеры, синими выходы, чёрными места, куда, судя по всему, не ходили.

— Снимай браслет, — сказала Лера.

— Он не работает.

— Он работает. Только не для тебя.

Она дала ему отвёртку. Артём поддел крышку, отсоединил аккумулятор и положил браслет на стол. Лера бросила его в жестяную коробку, обитую изнутри металлической сеткой.

— Телефон тоже.

— Там мои записи.

— Если записи синхронизируются, они уже не твои.

Артём вспомнил изменённую строку в «Дневнике памяти» и отдал телефон.

Лера достала из шкафа тетрадь в чёрной обложке.

— Первые дни память ведёт себя странно. Ты будешь пытаться вернуть всё сразу и забудешь, что именно потерял. Записывай.

На обложке белой краской было выведено: «Дневник памяти».

— Вы всем такие даёте?

— Тем, кто хочет помнить себя без разрешения системы.

Артём раскрыл тетрадь. На первой странице кто-то написал дату, его имя и одну фразу: «В двадцать два четырнадцать я был дома».

Он поднял взгляд.

— Откуда вы знаете точное время?

— Из свидетельства.

— Оно не было опубликовано, когда вы начали за мной следить.

Лера взяла со стола ключи.

— Пойдём. Тебе нужно поесть.

— Вы не ответили.

— Здесь много вопросов, на которые опасно отвечать в первый день.

Столовая помещалась в вагоне без сидений. На длинных столах стояли металлические миски. Еду готовили на тепле от старой подстанции. Артёму налили густой суп и дали два куска хлеба.

Люди называли имена без фамилий. Руднев, бывший инженер энергосетей, всё равно представлялся по фамилии. Вера говорила мало и следила, чтобы Артём не хромал после прыжка со второго этажа. Денис, сухой мужчина с седой щетиной, расспрашивал, видел ли Артём лица преследователей. Девочка с рисунком оказалась дочерью женщины, которую МОИРА признала погибшей вместе с ребёнком во время пожара. Оба стояли рядом.

После ужина Руднев устроил ему короткую экскурсию. Электричество брали с тормозных контуров поездов, каждый лишний обогреватель мог выдать потребление. Воду собирали из старого дренажа и пропускали через три фильтра. Воздух проверяли дважды в сутки, потому что повышенный углекислый газ менял работу камер на станции над ними. Даже запах готовящейся еды приходилось выводить через несколько шахт, чтобы он не возникал в одном месте.

«Самое трудное не спрятаться», сказал Руднев. «Самое трудное жить так, чтобы укрытие не стало могилой. Мы можем закрыть все выходы и продержаться месяц. Только через месяц половина начнёт сходить с ума, а второй половине понадобится врач».

У каждого был дежурный день, работа и несколько часов наверху. Старики учили детей. Инженеры ремонтировали оборудование для нелегальных мастерских и получали еду. Вера консультировала людей по старой голосовой линии, меняя голос. За шесть лет под землёй сложились расписания, ссоры, дружба и очередь к единственному исправному душу. Город мёртвых оказался не свободным от обычной жизни. Он держался на ней.

Тяжёлые болезни были главным пределом. Операции проводили наверху под чужими именами; роды означали переселение всего сектора; смерть приходилось выносить теми же маршрутами, которыми приносили еду. Потребление убежища дробили между старыми техническими линиями. Руднев считал, что МОИРА всё равно видит аномалию, но пока принимает её за утечки сети: точная проверка потребовала бы перекрыть транспортный узел и потревожить слишком много живых.

— Сколько вас? — спросил Артём.

Разговоры стихли.

«В этом месте сорок семь», ответил Руднев. «Всего больше».

— Насколько больше?

— Не знаем. Убежища не обмениваются полными списками.

— Почему?

Денис усмехнулся.

— Потому что мёртвые тоже предают.

После ужина Артёма пригласили на общее собрание. Люди разместились в ремонтном зале на ящиках и складных стульях. Решение о новом жителе принимали те, кто дежурил в этот день. Денис вёл разговор, Вера записывала ответы на бумаге.

— Как долго собираешься остаться? — спросил Денис.

— Пока не пойму, что произошло.

— Это не срок.

— Другого нет.

— Готов отказаться от попытки вернуть профиль?

— Нет.

В зале зашевелились. Один мужчина сразу предложил вывести Артёма утром. Женщина с перевязанной рукой сказала, что все новички первые дни хотят вернуться.

— Попытка оспорить смерть приведёт службу, — продолжил Денис.

— Она уже пришла.

— Сюда пока не пришла.

— Мои журналы могут вывести на тех, кто создаёт записи. Если просто спрячусь, следующего человека сотрут так же.

«Следующего сотрут в любом случае», сказал мужчина у стены. «Мы выживаем, потому что не спасаем весь город».

Лера сидела в стороне и не вмешивалась. Артём понял: она привела его, но оставаться он должен по решению остальных.

Вера спросила, есть ли человек наверху, к которому он попытается пойти.

— Мать.

— Служба наблюдает за ней.

— Знаю.

— Сможешь не звонить?

Артём вспомнил голос в аварийной линии и фразу про Кирилла.

— Два дня.

— Почему два?

— После этого назначено оформление наследства. Я должен хотя бы предупредить.

— Она уже предупреждена, — сказал Денис.

— Ложью.

— Ложь иногда безопаснее встречи.

— Для кого?

Денис сделал пометку.

Руднев принёс разобранный планшет и положил на стол плату. Он подтвердил, что активных меток нет. Ложный маршрут можно запустить без связи с убежищем. Риск оставался из-за поведения Артёма.

— Какой риск? — спросила женщина с перевязанной рукой.

«Он системный аналитик», ответил Руднев. «Будет искать причину, пока не сломает стену или себя».

— Это диагноз?

— Опыт.

Соня сидела на полу у матери и рисовала дверь. Она подняла руку.

— Можно вопрос?

Денис кивнул.

— Если он уйдёт, куда?

Ответа не последовало.

«Тогда пусть спит здесь», сказала Соня. «Утром можно снова решить».

Люди засмеялись. Напряжение ослабло.

Голосовали поднятием рук. Двадцать один человек разрешил Артёму остаться на три дня, четверо были против, двое воздержались. Условий поставили пять. Не выходить без сопровождающего. Не включать устройства. Не называть адрес убежища даже другим нулевым. Выполнять дежурства. Сообщать о любом контакте со службой.

— А потом? — спросил Артём.

— Через три дня голосуем снова, — сказал Денис.

— И если выгоните?

— Получишь еду, маршрут и восемь часов форы.

— Щедро.

— Это больше, чем дали большинству из нас наверху.

Вера протянула лист с условиями. Подписей не требовалось. Умершие не могли заключать договоры. Артём поставил имя от руки.

— Зачем подпись, если документ ничего не значит?

— Для нас значит, — ответила Вера.

На обороте стояли подписи прежних новичков. Некоторые имена совпадали с выцарапанными на двери его контейнера. Рядом с двумя были красные точки.

— Что означает красная?

— Человек нарушил правило и поставил других под угрозу.

— Он ушёл?

— Один ушёл сам. Второго вывели.

— Живы?

— Не знаем.

Денис собрал листы. Собрание закончилось быстро. Люди разошлись к обычным делам, словно только что не решали, дать ли человеку место в своей единственной защите.

Артём остался помогать складывать стулья. Женщина с перевязанной рукой представилась Ниной. До смерти она работала в городском архиве. Именно она сказала:

— Если хочешь понять, почему тебя выбрали, не спрашивай сначала про дату. Спроси, кому стало удобнее после твоего исчезновения.

— Кому стало?

— Узнаешь, когда увидишь, какие документы закрылись вместе с тобой.

Она ушла, оставив Артёма со стулом в руках. Фраза была первой подсказкой, которая не сводила всё к ошибке.

После еды Лера показала Артёму спальное место в узком контейнере. На полке лежали чистая одежда, свеча и механические часы. На двери изнутри были выцарапаны пять имён. Рядом с двумя стояли даты.

— Кто здесь жил?

— Те, кому место больше не нужно.

— Они вернулись наверх?

Лера закрыла дверь.

— Наверх возвращаются все. Вопрос только в каком виде.

Ночью Артём долго слушал подземный город. В трубах шла вода, где-то кашлял мужчина, плакал ребёнок. Поезда над ними проходили каждые три минуты, и потолок едва заметно дрожал.

Он открыл тетрадь.

ДНЕВНИК ПАМЯТИ. БУМАЖНАЯ ЗАПИСЬ 1

Сегодня меня увидели сорок семь мёртвых людей. Ни один не удивился, что я жив.

Артём перевернул страницу и добавил:

Лера знала время моей смерти до того, как оно стало открытым.

Снаружи послышались шаги. Кто-то остановился у двери, но не вошёл.

Глава 8. 99,97 процента

Утром Вера осмотрела его ногу. Перелома не было, только растяжение. Она туго перебинтовала ступню и велела два дня не бегать.

— Здесь это невыполнимое назначение, — сказал Артём.

— Тогда хромай быстро.

Вера улыбнулась. Подземный город впервые показался Артёму живым местом, где люди успевали шутить.

На стене медицинского вагона висели полки с таблетками. У каждой упаковки был отрезан код. Сроки годности проверяли вручную. В углу стоял аппарат для анализа крови, собранный из трёх разных моделей.

— Откуда лекарства?

— Списанные партии, знакомые, иногда кража.

— Если кому-то нужна операция?

— Тогда мы выбираем между больницей и жизнью.

Она произнесла это ровно. Артём понял, что выбор уже приходилось делать.

После осмотра он нашёл Руднева у старого вычислительного шкафа. Инженер восстанавливал накопитель, который трещал при каждом обращении.

— Мне нужны цифры, — сказал Артём.

— Всем нужны. Поэтому цифры самые дорогие.

— Три сотых процента — это официальная погрешность итогов, — сказал Артём. — Но пока мы не знаем, считали ли её до вмешательств или уже после того, как рекомендации изменили поведение. Эти цифры нельзя смешивать.

Руднев отложил отвёртку.

— Ты первый день и уже хочешь объяснить нас так, чтобы мир остался прежним.

— Я хочу проверить простое объяснение до сложного.

— Правильно. Иди к Вере. У неё список.

Вместо списка Вера принесла стопку бумажных карточек. На каждой значились профессия, дата официальной смерти, место последнего контакта и текущий статус. Фамилии хранили отдельно.

«Сто семьдесят четыре подтверждённых человека за шесть лет», сказала Вера. «Только те, кого кто-то видел после даты».