Астро, Дома, в которых мы живём

Глава 1. Зеркальный зал

21 марта 2024, 03:06. Солнце входит в Овен. Луна в Раке оппозиция Плутон в Козероге. Асцендент 0° Овна.

Конверт лежал на подоконнике, когда я вернулся домой. Я не слышал, как его подложили — дверь была заперта, почтовый ящик пустой, — но он был здесь, плотный, серовато-белый, чуть влажный на ощупь, как бумага, которую долго держали в руках. Обратного адреса не было. Моего имени тоже. Только -архитектору- — одним словом, без заглавной буквы, почерком мелким и ровным, будто написанным под линейку.

Я разрезал конверт ножом для бумаги. Внутри оказалась калька, сложенная в восемь раз. Я развернул её на столе, придавил углы пепельницей, стаканом с холодным чаем, ещё двумя тяжёлыми предметами, которые попались под руку. Настольная лампа бросала жёлтый конус. В нём чертёж ожил — не метафорически, не как говорят -ожила мысль-, а буквально: линии казались натянутыми, под напряжением, как струны, которые тронул кто-то невидимый. Двенадцать комнат, расположенных по кругу, двенадцать секторов, как циферблат часов или сегменты апельсина, или знаки зодиака на астрологической карте, которую мне однажды показала мать и которую я тогда посчитал суеверием.

Первая комната обозначалась -Зеркальный зал. Асцендент. Я есть-. Слова были написаны тем же ровным почерком, и я подумал: человек, который пишет так аккуратно, знает, что говорит. Или хочет, чтобы ему верили.

Я долго стоял над чертежом. В квартире было тихо, только холодильник время от времени включался с тихим щелчком. За окном шёл мелкий дождь, весенний, без запаха, как вода из-под крана. На улице не было никого.

В десять минут первого зазвонил телефон. Незнакомый номер, московский, но незнакомый.

— Вы архитектор?

Голос был молодым — не юным, а именно молодым, как бывает у людей, которые ещё не обросли навыком скрывать усталость. Я сразу понял: он долго не спит. Не эту ночь, а много ночей подряд. Голос истончился, как ткань на сгибе.

— Да.

Пауза. Дождь барабанил по подоконнику снаружи.

— Я хочу прожить свою карту физически. Вы поймёте, когда увидите место.

— Чью карту?

— Свою. Натальную. Двенадцать домов гороскопа. Каждая комната — один дом. Я хочу пройти через все.

Я мог бы сказать -нет-. Я мог бы сказать, что это не архитектура, что это терапия или художественная инсталляция, или, откровенно говоря, психиатрия. Но чертёж лежал у меня на столе. Он пришёл до звонка. Это остановило меня больше, чем сам разговор.

— Когда приезжать?

— Завтра утром. Рано. До того, как Солнце поднимется.

Он продиктовал адрес — окраина, я плохо знал тот район. Повесил трубку прежде, чем я успел переспросить имя.

Я спал плохо. Снилась вода — та же чёрная, без дна, без берегов, — и где-то под ней, далеко, светился прямоугольник. Дверной проём, видимо. Или окно. Я плыл к нему, но расстояние не сокращалось. Проснулся в полчетвёртого. Лежал, слушая дождь. Потом встал и снова пошёл к столу.

Чертёж изменился.

Я не мог этого доказать. Может быть, не разглядел сразу. Но я почти был уверен: в углу первой комнаты появилась дата, которой не было вечером. Двадцать первое марта. День весеннего равноденствия. Ноль градусов Овна. Точка, с которой астрологи ведут отсчёт зодиака. Точка, после которой день становится длиннее ночи.

Я сделал кофе, который не выпил, оделся, вышел.

Метро ещё не работало. Я взял такси. Водитель дремал под тихое радио, я смотрел в окно на пустой город — серый, влажный, ещё не решивший, наступил день или всё ещё длится ночь. На Садовом кольце мы простояли несколько минут: поломанный светофор мигал жёлтым. Потом поехали дальше.

Участок находился там, где асфальт заканчивается и начинается земля. Не резко, не обрывом — постепенно, как фраза, которая затихает, не найдя слова. Последние дома квартала стояли усталые, с тёмными окнами. Потом забор из профнастила, потом ещё один, потом гаражи. Потом — поле. Ровное, открытое, как натянутый холст. Мартовская земля почернела от ночного дождя, но кое-где ещё лежал серый снег, слипшийся, ноздреватый, похожий на пену.

Клиент стоял у калитки — вернее, у места, где должна была быть калитка: столбы без ворот. Худой мужчина лет тридцати, может тридцати двух. Чёрное пальто, явно не по сезону — лёгкое, без подкладки, — стояло на нём как на вешалке. Руки в карманах. Голову чуть наклонил набок, когда увидел меня, словно рассматривал.

Я подошёл ближе. Тогда и увидел глаза. Один карий — тёмный, почти чёрный, — другой серый, светлый, как вода в пасмурный день. Гетерохромия. Редкое. Но дело было не в редкости: дело было в том, что два глаза смотрели с разной скоростью. Карий — прямо, внимательно. Серый — немного мимо, чуть вдаль, будто отслеживал что-то, чего я не видел.

Он не поздоровался.

— Каждая комната — дом гороскопа. Первая — моё лицо. То, как меня видят другие. Маска, которую я ношу, и то, что под ней. Вы построите мне лабиринт, где я смогу встретить себя.

— Это не лабиринт, — сказал я. — По чертежу — это круговая планировка. Без тупиков.

— Лабиринт — это не про тупики. — Он уже шёл к центру участка, не оглядываясь. — Лабиринт — это про то, что путь скрыт. Даже когда он открыт.

Земля под его ногами темнела иначе, чем вокруг. Я заметил это, только когда он прошёл несколько шагов: след оставался темнее, влажнее, будто почва под ним сжималась, впитывала тень. Я остановился и посмотрел на собственные следы. Обычные. Серые, с вдавленной травой.

— Двадцать восемь дней на комнату, — бросил он, уже на середине поля. — Следуя за Луной. Она знает путь.

Луна, подумал я. Сегодня — Луна в Раке оппозиция Плутон в Козероге. Я знал это потому, что ночью, не найдя сна, открыл приложение с эфемеридами. Не из интереса к астрологии — просто искал, чем занять руки. Оппозиция: два тела по разные стороны, натяжение, противостояние. Рак — дом, семья, нутро. Козерог — структура, власть, скелет. Между ними — полная Луна, если она случается в эти дни, или просто напряжение, никуда не разряжающееся.

— Двадцать восемь дней на комнату — это больше трёх лет, — сказал я вслух.

— Триста тридцать шесть дней. Чуть меньше. Не три года — один лунный год. Тринадцать лунных месяцев.

— Тринадцать. Но комнат двенадцать.

Он остановился. Обернулся. Первый раз за всё время.

— Тринадцатая возникнет сама, — сказал он. — Когда пройдёшь двенадцать.

Я не сказал ничего. Что здесь было говорить? Что это невозможно, что это не архитектура, что я не понимаю задания? Я не понимал. Но конверт пришёл раньше звонка. Дата появилась ночью. И я стоял на промёрзшем поле в четыре утра первого дня весны, и это тоже было фактом, требующим объяснения.

Он указал рукой в центр поля.

— Фундамент — здесь. Первая комната — на восток. Вход смотрит на точку восхода в день равноденствия.

Я посмотрел на восток. Небо уже светлело — узкой серой полосой над линией горизонта. Солнце ещё не взошло, но уже давало знать о себе. Нулевой градус Овна. Точка начала.

Он ушёл, не попрощавшись, как пришёл — не поздоровавшись. Я остался один на поле. Постоял. Потом вытащил рулетку и начал замерять.

Участок был ровным, чуть больше, чем казалось на чертеже. Почва промёрзла сантиметров на двадцать — достаточно, чтобы бурить только с техникой. Я записывал цифры в блокнот, ходил по полю, смотрел под ноги. Трава была старая, серая, прибитая зимой. Кое-где торчали стебли прошлогоднего сорняка. Ничего примечательного. Обычная городская окраина, каких много.

Только в одном месте — в самом центре, там, где он остановился и сказал -фундамент здесь-, — земля была другой. Не темнее, нет, при дневном свете разницы не было видно. Но я наступил туда и почувствовал: мягче. Не рыхлая — мягче, как будто под верхним слоем что-то уступало. Я присел, надавил ладонью. Обычная земля. Сырая, холодная. Но под ней — ощущение пустоты, как бывает над старым подвалом.

Я отметил точку в блокноте. Поставил флажок из прутика. Пошёл обратно к остановке.

Когда я вернулся домой, на столе лежала моя натальная карта.

Не чертёж клиента — другая бумага, поплотнее, желтоватая от времени, распечатанная на принтере с уже выцветшими чернилами. Я заказал её лет десять назад, из любопытства, после того как один знакомый увлёкся астрологией и всем вокруг предлагал сделать разбор. Получил по почте, прочитал, не понял почти ничего, убрал куда-то. Не помнил куда.

Сейчас она лежала на столе, поверх чертежа клиента. Асцендент в Овне. Луна в четвёртом доме. Сатурн на пороге седьмого, в шестом, но близко к куспиду. Солнце в Рыбах — последний знак перед Овном, последний дом перед первым, конец перед началом.

Я не помнил, откуда она взялась здесь, сейчас.

Я мог, конечно, предположить обычное: нашёл и забыл, что нашёл. Мозг делает такое. Особенно когда не спишь. Я не спал нормально уже третью ночь — что-то давило за грудиной, не боль и не тревога, а что-то без имени, мешавшее выдыхать до конца.

Но конверт пришёл раньше звонка.

Я сидел над двумя картами — своей и чертежом клиента — и пытался найти разницу. Структура одинаковая: двенадцать секторов, круг, оси. Но наполнение разное. В его чертеже — архитектура, линии, площади, пропорции. В моей карте — планеты, градусы, аспекты. Два языка об одном и том же пространстве.

Асцендент в Овне — первый дом, начало, маска, которую мир видит. В его чертеже первая комната называлась -Я есть-. Два слова — утверждение существования. Самое простое и самое невозможное.

Я положил обе бумаги рядом. Они лежали точно, как если бы один наслоился на другой — зеркало и отражение, и непонятно, где что.

Строительство я начал через три дня. Завёз геодезистов, разметил ось, вызвал буровую — фундамент пришлось сваевым, земля под полем оказалась неожиданно сложной: торф перемежался с глиной, уровень грунтовых вод высоковат для марта. Клиент не приезжал. Не звонил. Я сохранил его номер в телефоне под именем -Клиент (12 комнат)- и перечитал это несколько раз. Дурацкая запись. Но другого имени у меня не было.

Рабочие приходили в семь. Уходили в шесть. Дни стали длиннее — равноденствие сделало своё: каждые сутки прибавляли по несколько минут. Я замечал это. Вечером, когда закрывал планшет с чертежами, небо за окном было ещё светлым, и это казалось неправдоподобным — как будто кто-то передвинул выключатель, пока я не смотрел.

По ночам я изучал астрологию. Не потому, что поверил — потому что иначе не мог понять задание. Архитектор не строит, не зная назначения здания. Двенадцать домов гороскопа оказались старой системой описания жизни: первый — личность, второй — имущество, третий — коммуникация, четвёртый — корни. Дальше — дети и творчество, служение, партнёрство, смерть и наследство, путешествия и вера, социальный статус, дружба, растворение. Колесо. Не линия.

Асцендент — точка горизонта в момент рождения. Знак, который восходил, когда ты появился на свет. Первый дом. Маска. Не фальшь — просто то, что снаружи. То, что мир видит раньше, чем ты успеваешь что-то сказать.

Я перечитал описание Овна на Асценденте. -Прямота. Инициатива. Нетерпение. Тело как инструмент. Энергия, ищущая выхода. Часто рождается в сложных обстоятельствах. Жизнь начинается с усилия-.

Жизнь начинается с усилия. Это было похоже на правду, хотя я не знал, на чью.

На восьмой день работ, под вечер, когда рабочие уже разъехались и я один обходил площадку, проверяя, правильно ли стоят опалубочные щиты, я услышал шаги. Обернулся.

Клиент стоял у края площадки. Всё то же чёрное пальто. Лицо немного другое — не то, чтобы постарело, но сузилось. Щёки запали. Серый глаз двигался иначе, чем карий: карий смотрел на меня, серый — на что-то сбоку, чего я не видел.

— Вы могли бы позвонить, — сказал я.

— Я не знал, что вы здесь.

— Я здесь каждый день.

— Я знаю.

Пауза. Он смотрел на опалубку. На разметочные колышки. На ещё незастывший бетон в угловых блоках.

— Первая комната — зеркальный зал, — сказал он. — Стены должны быть зеркальными. Не все — только восточная и западная. Север и юг — матовые, белые. Чтобы отражение было, но не бесконечным. Бесконечное отражение — это не про первый дом.

— А про какой?

— Про двенадцатый. Там — бесконечность. В первом — просто образ. Контур. То, что можно назвать собой, ещё не зная, правда ли это.

Он говорил спокойно, ровно, как говорят о вещах, которые давно решены.

— Как вас зовут? — спросил я.

Долгая пауза.

— В первом доме имя не важно. Первый дом — про образ до имени. Потом скажу.

— Я должен выставлять счета кому-то.

Он достал из внутреннего кармана сложенный лист. Реквизиты. Я развернул. -ИП Леонов А.В.-. Значит, Леонов.

— -А.В.- — это Александр?

— Алексей. Но в этом доме — нет имени. Договорились?

Я не понял, почему согласился. Но кивнул.

Он постоял ещё немного, глядя на площадку. Потом сказал:

— Луна сегодня на куспиде четвёртого дома. Входит в свой знак. Это хорошо для фундамента. Корни держатся.

— Вы верите в это?

— Я не верю. Я наблюдаю. Это разные вещи.

Он повернулся и пошёл. Земля под ним снова темнела так же, как в первый день, — чуть глубже, чуть плотнее, будто он нёс с собой лишний вес, невидимый.

К двадцать первому апреля первая комната была готова вчерне. Не отделана, но стоящая: стены, потолок, пол, окна в нужных местах. Восточная стена и западная ждали зеркал. Я заказал их у стекольщиков — большие, пол до потолка, с антибликовым покрытием, которое давало отражение немного более тёплым, чем реальность.

Я пришёл, когда их только повесили. Рабочие ещё собирали инструменты. Я встал посередине комнаты.

В восточном зеркале — я. В западном — тоже я. Между ними — расстояние, не такое большое, чтобы отражения множились до бесконечности, как в парикмахерских. Просто одно отражение позади другого, и ещё одно, и ещё — но быстро теряющиеся в полумраке, потому что зеркала были чуть под углом, специально. Клиент сказал: не бесконечное. Только образ.

Я смотрел на себя. Сорок один год. Усталое лицо — не стариковская усталость, а другая, та, что накапливается не от лет, а от привычки не замечать себя. Волосы короче, чем я помнил. Плечи немного ниже правого. Нижняя губа — если присмотреться — чуть асимметрична. Всё это было моим, и всё это было чужим — как становится чужим своё лицо, если смотреть слишком долго.

-Первый дом — моё лицо. То, как меня видят другие-.

Я думал: а как меня видят? Архитектором? Хорошим специалистом? Тихим человеком? Клиент сказал — маска. Не обман. Просто контур.

Солнце к тому времени ушло за западную стену, и зеркало там потемнело, отражая уже не меня, а серый прямоугольник окна. Я вышел. Закрыл за собой дверь.

Снаружи — поле. Ещё пустое. Одиннадцать секторов, которых ещё нет.

Я достал блокнот и написал в нём первое и последнее, что запишу в этом проекте от первого лица: -Я начал строить-.

Потом зачеркнул -начал-. Оставил только: -Я строю-.

Глава 2. Сокровищница пустых сейфов

18 апреля 2024, 14:22. Солнце в Тельце, Венера соединение Юпитер в Тельце. Прогрессивная Луна входит во 2-й дом.

Запах пришёл раньше, чем я открыл дверь.

Не резкий — не краска, не штукатурка, не строительная пыль, хотя всё это тоже присутствовало. Что-то под ними. Что-то старое, словно вторую комнату возвели не из нового материала, а нашли где-то и перенесли сюда целиком — из другого здания, из другого десятилетия. Запах дерева, долго хранившего тепло, и под ним — металл, сухой, чуть кисловатый. И ещё что-то неопределимое, то, что я потом, прокручивая в голове, назвал запахом денег, хотя деньги сами по себе не пахнут, пахнет то, что к ним прикасалось: руки, карманы, кожа бумажников, время.

Я стоял на пороге и не входил примерно с минуту. За это время рабочие, заканчивавшие соседний сектор, дважды прошли мимо меня с досками. Никто ничего не сказал — привыкли, что я иногда останавливаюсь и смотрю. Они думали, наверное, что я считаю что-то. Проверяю геометрию. Архитектор и должен останавливаться и смотреть, это входит в профессию.

Я считал запах.

Внутри было светло — три окна, северное и два боковых. Клиент настоял на северном свете: -Второй дом — про ценности, а не про витрину. Тут нужен свет без теней, но и без блеска-. Я возражал с инженерной точки зрения — северные окна холоднее, потери тепла выше. Он кивнул, как будто я сказал что-то банальное, и повторил: -Северный-. Мы сделали северный.

Стены были обшиты дубовыми панелями. Не тонким шпоном поверх фанеры — настоящими панелями из массива, каждая в ладонь толщиной, тёплого орехового цвета, с живым рисунком волокна. Я провёл пальцем по стыку. Плотно. Без зазора. Плотнее, чем я заказывал.

В углах стояли сейфы. Четыре — по одному в каждом углу — и пятый в центре, больше остальных, на уровне пояса. Угловые были встроены в панели, почти незаметны, если не знать. Центральный стоял отдельно, на низком деревянном постаменте, как алтарь или выставочный предмет. Ручки золочёные — не золото, понятно, латунь с покрытием, но покрытие хорошее, тяжёлое, без дешёвого блеска.

Я подошёл к первому угловому сейфу. Дверца была чуть приоткрыта — не взломана, просто не закрыта до конца, как бывает, когда замок сделан добротно и механизм нуждается в усилии. Я потянул ручку.

Внутри: пыль на дне, ровным слоем, как серый бархат. И поверх пыли — засохший цветок лаванды. Один стебель. Полностью обесцвеченный, почти белый, удерживающий форму только потому, что воздух в сейфе был сухим. Я поднёс к носу — запах исчез давно, если и был. Просто форма, из которой ушло содержание.

Второй сейф: ключ. Обычный, квартирный, из тех, что штампуют в киосках. На нём не было бирки. Я взял, покрутил. Никаких пометок, никаких номеров. Я положил обратно.

Третий: фотография. Снимок на плотной матовой бумаге, формат примерно десять на пятнадцать. Женщина лет тридцати пяти — сорока. Тёмные волосы, короткие. Снята вполоборота, смотрит не в камеру — куда-то вбок и чуть вверх, будто отвечает на вопрос или прислушивается. Лицо незнакомое, и в то же время что-то в нём было — не узнавание, а другое: ощущение, что ты это видел. Не её, не это лицо — это выражение. Эту особую рассеянную сосредоточенность.

И тут я понял, что чувствую запах. Не с фотографии — запах так не работает. Но что-то в мозгу зацепилось: ваниль и дождь. Не -мне кажется, здесь пахнет- — просто воспоминание, без источника. Как бывает, когда видишь незнакомую улицу и понимаешь: я был здесь, но не помнишь когда.

— Вы нашли, что хотели найти?

Я обернулся. Клиент стоял в дверях. Я не слышал, как он вошёл. За эти недели я успел привыкнуть, что он появляется без шагов, без скрипа половиц, без звука открываемой двери — но привыкнуть не значило перестать вздрагивать.

Он был заметно бледнее, чем месяц назад. В первый день — в марте, на поле — у него была бледность человека, не высыпающегося хронически: сероватая, с синевой под глазами. Сейчас — другая. Прозрачная почти. Свет из северных окон падал на него и как будто не задерживался, шёл дальше.

Пальто провисало на плечах иначе. Раньше оно было велико — теперь казалось, что плечи стали уже. Клиент похудел за апрель.

— Вы болеете? — спросил я.

— Я умираю с момента рождения. — Пауза. — Как и вы.

Это могло быть философией, а могло — ответом. Я не стал уточнять.

Он прошёл мимо меня к центральному сейфу. Не открывая, провёл ладонью по поверхности — медленно, от верхнего угла к нижнему, как проверяют температуру.

— Второй дом — это ценности, — сказал он. — Не деньги. Деньги — только одна из форм. То, что мы считаем своим. То, что держим, потому что боимся потерять.

— И что вы хотите держать здесь?

— Ничего. — Он обернулся. Карий глаз — на меня. Серый — мимо, чуть в сторону сейфа. — Тельцу нужно научиться, что обладание — иллюзия. Это самый трудный урок второго дома. Потому что Телец по природе своей — накопитель. Он знает ценность. Он умеет ценить. Но иногда ценность превращается в груз.

Я посмотрел на фотографию в своей руке. Всё ещё держал. Положил обратно в сейф, не понимая, почему взял.

— Смотрите, — сказал он.

Он подошёл к боковой стене и провёл рукой по стыку между двумя панелями. Нажал в определённом месте — я не увидел, где именно — и панель сдвинулась. За ней оказалось зеркало. Не маленькое — во всю высоту панели, от пола до карниза. Он сдвинул следующую панель. Ещё зеркало. И ещё.

Я понял, что вся стена — зеркала. Панели были только на петлях, спереди. За каждой — отражающая поверхность. Когда все панели открылись, комната удвоилась, утроилась. Пять сейфов стали десятью, двадцатью. Я стал двадцатью собой, и все смотрели в разные стороны, и у всех в руках было что-то, чего я не замечал — пока не увидел в отражении: я держу фотографию. Та, что я якобы положил обратно. Она была у меня в руке.

Я положил её. На этот раз — на постамент центрального сейфа.

— Мы владеем только тем, от чего готовы отказаться, — сказал клиент тихо, как говорят о вещи, которую уже не нужно доказывать.

Он ушёл через двадцать минут. Сказал только, что вернётся в конце месяца. Не объяснил, что я должен делать двадцать восемь дней в этой комнате, — и тем не менее я понял, что должен приходить. Каждый день. Это было понятно, как бывает понятно без слов, что встреча состоится, даже если время не назначено.

Рабочие закончили смежный сектор к двадцать второму апреля и перешли дальше, к третьему. Я ходил проверять — утром на третий сектор, потом возвращался во второй. Сидел. Смотрел. Ходил от сейфа к сейфу, открывал, закрывал.

Первые несколько дней я не трогал содержимое. Просто смотрел. Засохший цветок лаванды. Ключ от неизвестной двери. Фотография — она перебралась обратно в свой сейф, третий угловой, хотя я её не перекладывал. Четвёртый угловой был пуст совсем, даже пыли не было. Центральный — закрыт.

Я пробовал открыть центральный. Ручка поворачивалась легко, механизм не сопротивлялся, но дверца не двигалась. Не заперта — просто не открывалась. Как будто внутри держит что-то тяжёлое.

На пятый день я положил в первый угловой сейф — тот, с лавандой — визитную карточку. Свою. Имя, телефон, должность: -архитектор-. Утром визитки не было. Лаванда осталась.

Я положил монету. Монету унесло.

Записку. -Проверка-. Ушла.

Тогда я начал класть каждый день что-то из карманов. Не специально выбирая, просто вытряхивал — что было: талон на парковку, пустой стержень от ручки, чек из супермаркета. К следующему утру — чисто. Только лаванда в первом, ключ во втором, фотография в третьем. Четвёртый — всегда пустой. Центральный — закрыт.

На восьмой день я попытался взять ключ из второго сейфа и унести домой. Положил в карман куртки. Когда вечером выворачивал карманы над раковиной — ключа не было. Я не помнил, чтобы его ронял.

Запах в комнате менялся.

Я понял это не сразу, а примерно на второй неделе. С утра он был одним — дерево, металл, немного пыли. Ближе к полудню, когда солнце поднималось и давало косой свет в боковые окна, появлялось что-то ещё. Теплее. Органичнее. Что-то, что я бы назвал -жильё-, если бы слово это не было таким расплывчатым. Запах обитаемости.

Я начал думать о своей квартире. Что в ней пахнет? Я не знал. Человек не чувствует запах собственного дома — обоняние адаптируется. Это знают все, но обычно не думают об этом.

Что я держу? Физически: мебель, книги — немного, в основном технические, — одежда, инструменты, компьютер. Ничего лишнего. Я привык переезжать раз в несколько лет и каждый раз выбрасывал то, что накопилось. Коллеги иногда говорили: ты живёшь как временно. Я отвечал: все живут временно. Они смеялись. Я не смеялся.

Что я держу нематериально? Я долго сидел с этим вопросом в пустой комнате с открытыми зеркалами за панелями, и зеркала множили меня, думающего, и все мои отражения тоже, видимо, думали. Привычки. Маршруты. Способ раскладывать чертежи — всегда слева направо, всегда по масштабу. Манеру отвечать на звонки — второй гудок, не первый и не третий. Что ещё.